По лесам бродят санитары, они нас будут подбирать

Тяжёлый белый налёт летал по коридорам, вопреки законам притяжения. Он с ловкостью забирался в глотку, не задерживался в волосках и слизи носа, подобно прочей гадости, прилипая к нёбу и застревая в лёгких навсегда, цепляясь за них мёртвым хватом, сколько ни кашляй. Не было ни капли сомнений, что субстанция прорастёт в них, как плесень, оставит от человека только оболочку, внешнюю белую корку из кожи, сожрав изнутри все органы, мясо и даже кости. Воображение Леви рисовало самые мрачные картины, при входе внутрь. Под ботинками, давно влажными внутри, фаршированными холодеющими пальцами, хрустела неровная подошва пола, похожая на наледь. Проходя влажные улицы Прехевиля, скрытые слоем тумана, в осеннем ритуале, удивительно, что одна дверь отделяет тебя от непроницаемого зимнего сумрака. Оливия даже заехать сама не смогла, чуть повозившись в дверном проёме, её коляску пришлось поднимать Марко. Марина юркнула в дом самая последняя и настороженно застыла, словно олень, услышавший треск ветки. Девушка сморщилась и прикрыла нижнюю часть лица платком. Около минуты все четверо молча стояли недалеко от входной двери. Ладонь Леви резала неровная ручка, тоже покрытая этой коркой. Вслушиваться в помещение было бесполезно, виски сжимало болью, в ушах стучало собственное сердце. В отличии от товарищей, что реагировали на местную флору сдержанным сухим кашлем, лёгкие Леви заходились в истерике, из ноздрей попеременно лились сопли, похожие на воду, стекали по губам и падали капелью вниз. Ноздри чесались, щипали и розовели от попеременного контакта с влагой и ладонями. Он болезненно захлопнул веки, из которых тут же по щекам градом пропали в ногах слёзы. «Абстинентный синдром», - заключил парень, как упал. Марко присвистнул, вглядываясь в воздух, который выпускает ртом, будто ожидал увидеть там пар от холода: — Белым бело! — Это...ребята, может пойдём? Местечко, ну, мягко сказать, не очень. Оливия прошлась руками по частям коляски и повернулась назад, оба подрядчика уже были на низком старте, ожидая только логичного вердикта от парня. Но у того был чёткий план на это место. Он воровато побегал глазами от одного до другой. Оба предпочли не заметить, в каком состоянии был Леви. Марина же всё ещё была увлечена изучением окружения, она присела на корточки и гладила нежными подушечками пальцев пол. — Нет угрозы и ладно. Кха-кхм...Перерыв. Погуляйте, найдите полезное что-нибудь. На крайний случай, можете подремать. Окончание фразы он договаривал в ладонь, наконец оторвав её от ручки. Разочарованные напарники не стали перечить, Марко пробухтел что-то, как тромбон, но сразу же легко подхватил коляску с закатившей глаза Оливией, и, ступая аккуратно, будто по весенней наледи на пруду, удалялся вглубь коридора похрамывающей походкой. Справедливости ради, оба выглядели и правда уставшими, скорее даже измученными после множественных схваток со здешними не очень радушными жителями. Им, как и всем людям, нужен был покой, хотя бы час побыть во мнимом ощущении безопасности. Леви тоже хотел бы этого. Но его потребности куда шире, чем мягкая лежанка и отсутствие угрозы. И в то же время, куда у́же, чем это. Когда эти двое скрылись из виду, сжёванные неровными стенами, девушка выпрямилась, спина её была всё ещё напряжена. Голос звучал ещё ниже из-за того, что путался в платке, хотя и без этого у неё был довольно низкий тембр. — Не знаю, что это, но оставаться не хочу здесь. Отдохнуть - хорошо, но не тут...что-то тут не то. Леви поджал губы, почему-то восприняв это, как выпад в сторону собственных решений. — Ну не иди, - просвистели лёгкие, всё ещё стараясь выкурить из дыхательных путей противную кашу. — Ладно, подожду на улице, думаешь, нечего делать без вас троих? Если что, кричите: «Марина, нас не сожрала мерзкая белая короста!», - она хитро улыбнулась и показала язык, Леви хмыкнул, чуть давая трещину своей злобе, - А если я была права, просто кричите. Сил-то хватит? Но вот она снова приняла печально-задумчивый вид, серьёзно взглянув на Леви, проведя пару реверансов по дрожащему телу в зелёном комбинезоне. Тонкая рука мягко коснулась пустого плеча. — Попробую найти героин. Дёрганное движение головой. Оно длилось всего секунду, но выдало Леви с потрохами. «Гнилой торчок». Парень вновь околился волной стыда и непонятной неприязни, спрятал глаза в резном полу. — До встречи. Держись. Единственная оставшаяся рука даже не лежала на оружии; заходя в новую для себя комнату, парня не страшила возможность быть убитым. Он без сил уронил себя на пол, посадив ссадины на коленях комбинезона, и прикрыл воспалённые вздутые веки. Пальцы нащупали узел на рукаве, твёрдый и коричневый от засохшей крови. Погладили плечо. Эта потеря далась ему нелегко, хотя война должна была приучить: потерять конечность там так же просто, как уронить ложку. Но ощущение, когда ты встаёшь, а твоя рука остаётся лежать на земле, нельзя описать словами. Леви тогда не закричал, хотя очень хотел. Крик высох в глотке, а сейчас ему приходится закусывать губы режущей болью, чтобы этого не произошло. Голосов напарников уже не слышно. Это было ему на руку. Он трясся, то ли от жара, обдавающего всё тело до струйного пота, похожего на слизь, то ли от боли. Из сумки Леви вытянул нож и приставил к горлу. Зажмурился, издав писк. Надо быть сильным. Сильным, хладнокровно карающим, как отец. Лезвие околило прохладой и придавило кожу. По крайней мере, это лучше, чем перерезать глотки прочим беглецам поезда, самовольное завершение фестиваля для себя...Ещё одно движение и станет легко. Он должен был умереть так давно, быть зарытым в одной яме с товарищами, срастись с ними в братской могиле. Ну почему же он тянет, просто не в силах нажать на ручку. Леви думал, что уже давно не боится смерти, а сейчас молится Алмеру, чтобы тот дал волю забрать у себя жизнь. Как забирал у других. Ещё чуть-чуть. Его трясёт. Неужели ты слаб духом настолько, что даже этого не можешь? Да что ж такое... — Перережешь глотку — отрежу себе руку и верну тебя к жизни. Поверь, это в моих силах. И тогда мы оба сдохнем в Прехевиле калеками, - Даан подошёл со спины так тихо, что его появление оглушило вспышкой мрака. Голос звучал глухо, но достаточно убедительно, хоть доктор не был в команде у Леви и внятные видимые причины лишаться дееспособности у него отсутствовали. Он продолжил: — Раз война не научила ценить собственную жизнь, может хоть научила ценить чужие. Так что думай трижды. Парень без сопротивления отнял от шеи нож и мягко положил его на пол. Взгляд занимали обои, в углу комнаты их подъедала приятная вуаль темноты, дающая глазу отдохнуть от непроглядной белезны всего окружения. Без звука голоса в уши снова пробирался неприятный звон. Плечи были расслаблены и открывали сутулость, для Леви самым громким здесь отбивало стены собственное тяжёлое дыхание. Оно хлюпало, шмыгало, свистело. Парень не хотел ничего. Сидеть бы тут, зарастая коростой, сливаясь с помещением в цельную плотную субстанцию, чтобы не быть похожим на человека, по примеру многих в этом городе. Стать чем-то большим и сильным, наверное, только так удастся выжить в этом гнилом городе. Пустыми глазами он пропускал эту плесень через зрачки, сейчас парень был больше чем уверен, что та имеет свой разум, дышит спорангиями, словно бронхами, шепчет, дрожа головками соцветий и смотрит в ответ. Хотя, для Леви смысл выживать размывался с каждой секундой, вот уж точно так себе претендент на победу в фестивале. Скорее лёгкая добыча для прочих его участников. И почему этот врач решил его спасти? Врач. Но всё же, продолжая неудобно сидеть на полу, Леви не без усилий повернул голову назад. И с удивлением увидел там доктора. Это было закономерно, но всё же, почему-то довольно неожиданно. На мгновение взбрела мысль, что он представил голос за спиной, и вот Леви уже в это верил. Глаза встретились с глазом. Тот тоже не знал, что сказать. Кажется, Даан был удовлетворён тем, что его угрозы сработали, и сейчас пассивно ожидал исхода, подпирая дверной проём. Лицом он храбрился, стараясь держать себя, но напряжение выдавали сжатые кулаки. Из окна лился неприятный яркий свет, который разбавляли реверансы домушной перхоти. Только сейчас, в эту секунду, Леви и правда принял решение не убивать себя. Перед тем, как действительно уснуть, человек должен принять вид спящего. В черепе его мысли летали сквозняком из-за ломки. — Мы не ценим себя. — Мне нечего ценить, юноша. Он множил доводы, по прежнему опасаясь самопровозглашённой казни. Это было даже смешно. Стоит тут со своим пинцетом, цивильно одинокий. Держит спинку горделиво, ровно, поджимает губы и со свистом выдыхает носом, расширяя ноздри. Думает себе, что спасает глупого ребёнка от несчастной судьбы самоубийства. В разрывающуюся болью голову, с лохматыми и липко-мокрыми от пота волосами проникла заискивающая мысль хватануть ружьё, лежащее под рукой, и снести этому спасателю башку. Спустить курок, засунув в горло поглубже, чтоб пуля прошла через всё тело и вышла аккурат через зад вместе с кровавым поносом и лохмотьями мяса. Обычный рядовой поток злобы, который набрасывается на любого при абстряге. Жаль, патронов нет...Суставы крутит и беспорядочное шевеление ногами не помогает снять гложущее зудящее чувство. Леви гонит эти мысли прочь, всё же Даан может стать неплохим союзником, присоединись он к их отряду. Почему-то тот сам не заметил, как снова стал мыслить, согласно кодексу командира. Леви снова гонит эти мысли прочь. Всё же из-за статуса, оставившего его на войне, похоронил всех, кто ему доверился. Так почему бы не сыграть поминки раньше и не вынести ему мозги пулей, окрасив скучное пространство, словно белый лист, красным? Он неприлично долго думает, вернее, в его положении, стопорится, остаётся на месте, и не только внешне. Собрал под себя ноги и хотел было встать, но не нашёл для этого сил. Ладонь поразил укол от острого пола. Прежде чем хотя бы предпринять ещё одну попытку подняться, носок ботинка проскользил, нарушив хрупкое равновесие, и Леви упал ничком. Даниель сделал шажок из комнаты и выпустил из-за спины скальпель, опасаясь, что тот, для кого он ещё минуту назад хотел пожертвовать руку, оказался заражён или обожжён луной. В этом нельзя его винить, выглядел парень и правда мягко говоря неважно. — Я просто...да я...Да блять! Он повернулся на бок и начал позорно рыдать. Сдался. Нет ничего хуже чувства, когда ты плачешь перед кем не следовало бы, и не можешь остановиться. Стало ещё сложнее дышать, теперь его душила не только побелка помещения, но и густые сопли с частым, но кротким дыханием, он хватал воздух ртом, как рыба, кладя на язык горечь. Даан почувствовал облегчение и спустя пару шагов очутился прямо над ним, но бездействовал в немом глупом непонимании. Леви била лихорадка. Мышцы ног непроизвольно сводились в судороге, те извивались, словно ужи на сковородке, а к горлу подтекала рвота. Будто в хилое тело проник нейротоксин, и то практически схватило паралич, пуская последние отголоски импульсов к конечностям. Но гаже этого телу было только в ментальном плане. Клубок из непереваренных эмоций и полного слепого ужаса перед происходящим. Сдался. Стоит раз дать этому течь, и прольётся всё, сдерживаемое внутри. Последние отголоски человечности в мозгах гасли. Парень был готов отдать вторую руку прямо сейчас всего за один шприц с героином. Выхватить у человека над ним скальпель и, отрезав голову только лишь им, продать её тому коту за дозу. Так можно? Можно? Или нужно две? Три, четыре? Сколько будет угодно. Чем дальше он разгонял это в себе, тем больше заходился в истерике. Жалел себя, оправдывал, злился и снова жалел. Сжимался в клубок напряжённых мышц. — Не плачь. Способности к успокоению людей у доктора позавидовали бы лучшие мозгоправы мира. — Вы них...уя не понимает...е. У-уйдите. Парень начал всхлипывать, глубокие вздохи, смешанные с кашлем, прерывали попытку что-то сказать. Рот надувал пузыри. Даниель сел на корточки и бегло, но внимательно, по-врачебному оглядел Леви. Бледный кожный покров, высокое потоотделение, отсутствие сил, судороги в конечностях. Он закусил губу, цепко схватил чужую руку, давя пальцами, и развернул внутренний изгиб логтя к себе. Там цепью шли красные точки вперемешку с синяками от слишком грубых торопливых инъекций. — Морфин? - спросил он, как спрашивали нянечки в приюте о хлебе у него под подушкой. — Ых...Что? — Спрашиваю, чем колешься, это морфин? Леви выдержал паузу, заглотив воздуха. Теперь его начало знобить. Твёрдая кожа покрылась мурашками, волоски встали дыбом. Ноги бились об пол, будто намереваясь его разбить. Парень сглотнул слюну, вязкую, как улиточный сок. — Героин. Даан вздохнул, отпустил дырявую конечность и сурово покачал головой. Его глаз несколько сощурился, а между носом и краем рта выступила морщина. — Лучше б уж морфин. Сколько тебе, лет 15? Ответом были только шмыганья носом. Мужчина выпрямился и запустил руку в карман. — Знаешь, Леви. Леви ведь? Думаю, мы в пизде с этим фестивалем. Но ты умудрился всех превзойти. Опиаты придумали, как обезболивающее. Я видел, как солдатам под морфием вытаскивали пули, а они дохли спустя время. Не от операции, а вот от этого. Это был мой план Б на случай, если угажу в капкан или что-то такое, точно не для ублажения наркоманов. Но ты сместил мои приоритеты. Теперь буду наслаждаться чистой болью, в случае чего, - он хмыкнул. С этими словами Даан выудил небольшой узкий шприц-инсулинку, с защитным колпачком, где болталась коричневая жидкость. Леви мигом стёр с лица гримасу боли и, распахнув красные глаза, вцепился ими в желанный предмет роскоши и облегчения. Словно зверь, готовый напасть, тот замер, кажется, даже дышать перестал. Ему протянули заветный героин. Просто так. Настолько просто, что в это не верилось. Леви, горя лицом, обессилено протянул культю, пока целая конечность приподнимала его над полом. Только спустя пару секунд Даан понял свою ошибку и снова присел на корточки перед парнем. — Давай помогу. Зато, теперь есть резон не терять вторую, верно? Шутка не была услышана, всё естество Леви обратилось в сладкое щемящее в теле предвкушение лишения в нём боли. Он был готов снова заплакать, уже от облегчения. В носу защипало. — Думал, это причина, почему ты решил убить себя. Лучше бы так и было. Даан продолжил, хотя ясно, как день, что спасённого дважды сейчас его мысли интересовали в последнюю очередь. Но врач так давно ни с кем не говорил, отягощённый тем, что лежало на груди слишком долго, пряло узел в голове. Наконец, изголодался по светским беседам. Впрочем, сейчас от этой встречи неприятный мандраж, вина и дисфория, сжирающие его столько времени, что он уже и забыл, какого жить без них, прибавились на ещё одно деление. Даан думал, что лучше б опоздал и нашёл Леви, почавшим окоченение в луже крови. Тогда бы он вынес труп и похоронил, если это ещё не сделали за него белые коркообразные стены. Кинул в ямку смелое «эх, парень, не пережил потерю руки». Видимо, это судьба всех, кто выбирает добродетель: жалеть о своём выборе. В это время чисто машинально доктор делал то, что в наскоро поставленных палатках, а то и вовсе окопах приходилось творить по несколько раз на дню. Жгут с лёгкой подсказки его хозяина нашёлся в сумке, и тут же стянул тонкую кожу до синих отметин. Даан знал, что парню сейчас всё равно на эту причинно-следственную боль. — Поработай кулаком... Место стандартной венепункции уже занимали отверстия, один воронкообразный рубец и несколько ещё рабочих дырок, в некоторых из которых начинало зарождаться и вяло протекало воспаление. Доктор был явно не единственным «счастливым» обладателем героина в шприце, любезно приготовленном кем-то в городе в таких углах, куда мало кому придёт в голову сунуться. Разве что врачу, не обременённому инстинктом самосохранения, но страдающему от излишнего «научного» интереса. Ну и, конечно, парнише-наркоману. Даан улыбнулся, сам не понимая, чему, и, решив травить организм из срединной вены логтя, снова начал болтать с изнемогающим пациентом, попутно пальпируя твёрдую, истерзанную иглой плоть: — Солдаты, мужики, вдвое старше тебя, попадали ко мне самые разные. Бывало, лежит человек, а ты стоишь над ним и понимаешь, что это досрочно освобождённый от жизни. Как жители, обожжённые луной, - он позволил себе ненадолго вглядеться в окно, затянутое искусственным инеем, - на таких запрещали тратить медикаменты, у Восточного союза и так их мало, а тут ещё...Я иногда колол их морфием. Засыпали навсегда. А были, кому он, - морфий, - нужен по необходимости, зашивать живот, к примеру. И что ты думаешь? Приходили, спустя пару дней снова, за новой дозой. Послеоперационные боли мучают, доктор. Я не сразу понял. Моя ошибка...Не выношу этот ебучий морфий. И наркоманов презираю. Даан говорил без горечи, скорее как рассуждают о чём-то нравственном, но не касающемся лично. Он весь обратился в сухой врачебный скептицизм. Игла прорвала тонкую кожу над веной и проникла в неё. Бурая жидкость разбавилась контролем. Задвигался поршень. И боль сначала ослабила свою хватку, а на последних делениях шприца, наконец, покинула тело. Леви смотрел, не видя. Он не любил вспоминать прошлое, хотя бы потому что радостные события в нём можно было пересчитать по пальцам одной руки. Собственно, лучше перспективы больше и не представится, но сейчас не об этом. Перед ним возник образ матери. Как она нежно брала его в тёплую охапку, прижимая к себе, и слёзы зажимались у Леви в глазах, будто на них перестало действовать тяготение пола. Она беззвучно прикладывала к губам рассечёную коленку, кровь оставалась налипшей на подбородок. А потом мать целовала маленькие пальцы, приговаривая шёпотом: «не плачь, дорогой, сильные мальчики не плачут». И Леви послушно утирал слёзы по носогубной вмятине, а потом улыбался в ответ одними глазами, печальными и влажными. Потому что он хотел быть сильным, не как папа, но как мама, растягивающая губы с красной ссадиной, уводя от сына ту сторону лица, на которой красовалась новая гематома и глаз расплылся в кровавом подтёке. Приём кончился. Доктор встаёт, надевая защитный колпачок обратно на иглу. Его силуэт размывается перед глазами того, кто по прежнему был не в состоянии подняться, но уже по другой причине. Теперь всё, на чём он концентрировался, это дыхание. Глубокие вздохи один за другим. Чем дольше дышишь так, тем сильнее начинает зацикливать на этом. Больше ни о чём нельзя думать, кроме поддержания уровня кислорода. Леви чувствует, что воздуха не хватает, хотя это не вызывает в нём тревогу. Он дышит жадно, как пьёт. Сделай вдох, Леви. Ещё один. Теперь он лишь безмятежно дышит. Почти не кашляя, вбирает в лёгкие побелку окружения, чувствует её налётом на языке, глотает с хрипом. На границе сознания колышется и дрожит звук голоса, повторяющий эхом последнюю фразу, сказанную Дааном. Теперь уже не хочется его убивать. Леви преисполнен благодарностью. Доктор его тела чувствует это, читает по блаженной улыбке, скользящей на измученном мокром лице. И он до краёв наливается отвращением за проявленное милосердие. Действительно, к Даану подкрадывается мысль, что общество полумёртвых жителей Прехевиля, сдирающих с себя кожу в агонии, ему более ласково, нежели это отравленное спасение, которое лишь отсрочивает боль и смерть на завтра. Вернее, на послезавтра. — Спасибо. В ответ он натянуто улыбнулся, ближе - усмехнулся, прикрыв единственный глаз. Ладони отряхивали друг дружку. — Заговорил. Неужели. В комнате повесилась тишина. Вообще в этом помещении любые звуки были с глухим привкусом, как в морге. Как в чистой ванной с белым кафелем, обнаруженной в заброшенном доме. Плесень поглощала шум. Леви не чувствовал прихода, но хотя бы сейчас он мог забыть о мучениях на какое-то время. Он представил, как, разрывая рот, кричит человек, поедаемый этой пакостью, пока его товарищам снаружи, спокойно дожидающимся возвращения цельности команды, даже невдомёк, что происходит в заснеженном домике. Он пошевелил ногами, с удивлением понимая, что сделать это оказалось не так легко: ступни уже окутала белая масса, пока что непрочными нитями. Но и этого оказалось достаточно парню, чтобы понять: надо бы уходить. Желание жить появилось едва ли, однако, на это ныне хоть добавились силы. К тому же, просто кощунственно после всего демонстративно окропить своего спасателя артериальной кровью. Даан словно прочитал его мысли и протянул руку. Заострённые зрачки едва юркнули в сторону открытой ладони, угодив в клетчатый карман, откуда торчал поршень шприца. Леви сел, а в горле встал вопрос, но когда он встретился со строгим непроницаемым лицом, то выдавил совсем другой: — Почему вы стали врачом? Даан шмыгнул взглядом туда же, куда смотрел парень. Убрал руку в противоположный карман. — Родители были культистами, поклонялись Сильвиан. Дар исцеления это всё, что я умею. Был вариант пойти по стопам родителей, но такая судьба меня не привлекала. Его ответ показался Леви заученным, как будто ученик вызубрил термин, описанный неживыми торпоными словами в учебнике, и протараторил без выражения ради оценки. Он начал осторожно вставать, для начала на колени. — Думал, скажите, что любите помогать людям, - слова походили на кряхтение. Даан улыбнулся, теперь более искренне. — Отговорка для тех, кто реально лишь любит потешить эго. Если бы я просто «любил помогать людям», то посвятил свою жизнь культу Сильвиан. Он саркастично улыбнулся, сложил пальцы кольцом и пару раз потрёс кистью вверх-вниз. Наконец, оба оказались в вертикальном положении. Леви был куда ниже ростом, а телосложение навязчиво отсылало на годы, проведённые в окружении постоянных физических нагрузок, но ещё сильнее - на куда большее количество лет жизни впроголодь. Тело Даана казалось более изнеженным, мягким, ещё без лишнего веса, хотя и спортивным его тоже назвать было тяжело. А может это впечателение бросала плотная многослойная одежда и внешний вид. — Так сколько тебе лет? — Восемнадцать. Даан изучал внутренний сгиб его логтя, хотя, казалось бы, уже всё успел просмотреть и прощупать воочию. — Выглядишь младше. В интернате это часто использовали, как предлог для избиения. Как и любые другие характеристики ребёнка, отлтчавшие его от сверстников и дававшие преимущество остальным: толще, ниже, страшнее, худее... Леви бросил ещё один взгляд на натянутый карман штанов и, прихватив сумку с пустым оружием, двинулся прочь из комнаты. — Ещё раз спасибо. — Больше не пытайся наложить на себя...руку! Леви и сам не понимал до конца, зачем это сделал. Было ли дело в ломке или руке, а может всё вместе. Дурные мысли глушились новой порцией опия. Он не дурманио разум, как раньше, сейчас лишь возвращал в относительно нормальное состояние. Насколько нормально можно чувствовать себя здесь. Ремень чуть не соскочил с необременённого конечностью плеча. Рука поймала сумку на лету и надела заново. Ещё не привык. «Теперь никакого пианино», подумалось ему, как неотвратимый факт, с которым глупо что-то делать. Он был и правда благодарен доктору, несмотря на нелепые шутки и неуместные разговоры. Эта доза резко одёрнула его, как пощёчина отца, что выбивает слёзы из глаз. Как его крепкий перегар, заставляющий склеры щипаться, а разум холодеть, трезветь. Ноги сами собой навостряются в ожидании побега. Надо меньше жалеть себя. Доктор не жалел его, и, тем не менее, подарил ощущение причастности. До конца фестиваля ещё полтора дня. Леви не видит себя в будущем, не понимает, зачем ему победа, но надо хотя бы попытаться. Довести свою команду. Снова в голову просочились мысли в духе командира, но ему уже всё равно.