Отчаяние

      Работа действительно становится домом, но только в том случае, когда тебе приятно в нём находиться.       Дверь в ванную закрывается с громким стуком, в скважине проворачивается ключ, а после — тишина. Не скрипят полы, не течёт вода и даже звук дыхания не слышен: весь хаос творится в голове Ули, которая уже давно не может найти покой. Она медленно спускается по стене, отчаянным жестом хватаясь за голову и в сотый раз вспоминая минуты благоговейной, но покойной тишины.       Её муж от неё практически отказался, дочь не желает видеться чаще, чем раз в неделю, но сейчас даже эти, когда-то основополагающие моменты в жизни волнуют её меньше всего. Её чёртова проблема — Ева де Вриз, что из подкорки сознания ни на минуту не исчезает, что острыми когтями по сердцу скребёт и ни разу не стыдится. Видеть её каждый день или не видеть вовсе — словно мука для Ули, заставляющая органы моментально делать несколько кульбитов за раз. И, если честно, той даже не верится в то, что можно настолько быстро влюбиться в душу человека, ни разу не касаясь его тела.       Те два поцелуя из памяти можно вычесть: всё это неправильно, нелогично, в конце концов опасно и в некоторой степени отвратительно… но почему эту мерзость так отчаянно сильно хочется повторить?       — Мне кажется, что мы уже всё решили, Ева. Я люблю свою семью. Моя семья — это мой муж и мой ребёнок. Ты была права в том, что поцелуй стал глубочайшей ошибкой, и могу тебя заверить, что она больше никогда не повторится.       — Ули, выслушай меня! Ты не можешь просто взять и бросить всё на корню.       — Поехали, Джереми.       Кёрстинг вспоминала каждое слово из этого злополучного диалога и безуспешно убеждала себя в том, что поступила правильно, что ни в чём не ошиблась и сделала благоразумный выбор, но слёзы на её измученном лице появлялись сразу, как она видела перед собой глаза Евы. Та выглядела преданной, потерянной, отчаявшейся и сломленной перед ней, смотрела в самую душу и искренне хотела плюнуть на каждое сказанное слово, предпочитая делать вид, что ей приснилось. И сейчас, не понимая саму себя, Ули плачет именно из-за этой женщины, чей взгляд навсегда осел на её сердце, оставляя шрамы.       Поднявшись с пола, брюнетка заставила себя умыться. Обеспокоенный муж, находившийся за стеной, слышал каждый всхлип той, ощущая в себе отвращение и жалость сразу: столь противоречивые чувства образовали в нём крепкий союз, и ему не нужно было уточнять, что стало поводом для слёз его жены. Через пару бесконечных минут она всё же вышла из ванны, направляясь в спальню их небольшой квартиры, что служила оковами для женщины уже достаточно продолжительное время. Мужа она и вовсе не заметила, проходя мимо него с абсолютным равнодушием в сердце и пустотой в глазах.       Усевшись на край кровати, Ули позволяла солёным слезам продолжать течь по её лицу. Она, кажется, впервые в жизни по-настоящему не знала, что делать, и ощущение собственной беспомощности верно убивало её изнутри. Джереми осторожно присел возле неё, окидывая взглядом помещение так, будто видит его в первый раз.       — Разве это стоит того? — спросил он, обращая на себя внимание жены.       — Что? — озадаченно спросила Ули, до этого момента убеждённая, что он ничего не понимает.       — Она.       Кёрстинг посмотрела на мужчину так, будто бы он сморозил какую-то абсолютнейшую глупость. Она? Разве этого стоит она?              — А чего стоишь ты? — ответила кухарка, сузив брови к переносице. Покушаясь на достоинство Евы, брюнет задел и достоинство своей жены, но защищать де Вриз со стороны Ули в данный момент было бы крайне абсурдно.       Джереми, отобразивший на лице гримасу оскорблённого удивления, вскинул же брови наверх.       — Вот значит как? — риторически спросил он, — для тебя уже никакого значения не имеет количество наших совместно прожитых лет и даже общая дочь. Что она сделала с тобой?       Ули нашла в себе силы усмехнуться, но ответа на злосчастный вопрос у неё не было. И как бы она его не искала — всё было тщетно.       — Я не знаю, — честно ответила она, разведя руками, — не знаю.       — Думаю, что нам надо взять перерыв, — подытожил мужчина, — может за время разлуки с нами ты сможешь верно расставить приоритеты.       — Что для тебя «верно»?       Брюнет не переставал удивляться изречениям своей жены, которая никогда не выглядела настолько жалко, как сейчас. Её лицо было заплывшим и мокрым от слёз, глаза сильно покраснели и потускнели, волосы запутались, а плечи опустились. В голубых глубинах этой женщины застыло бесконечное отчаяние, но самым страшным в них являлось не оно: непреодолимая нехватка поселилась в очах, и Джереми уничижительно осознавал, что поводом для неё стал не он.       — А что теперь верно для тебя, Ули? — повысив тон, произнёс мужчина, — ты готова променять мужа и дочь на какую-то женщину, которой от тебя нужен лишь одноразовый секс? Насколько ярким он должен был быть, чтобы вскружить тебе голову настолько сильно?       — Между нами не было ничего, кроме поцелуя, и ты знаешь об этом!       — Знаю, но быть уверен не могу. Сколько их было?       — Два.       — На момент нашего последнего разговора об этом он был один, — печально усмехнулся мужчина, — и как? Понравилось? Хочешь ещё?       — Закрой рот! — вскрикнула женщина, закрывая лицо руками, — закрой рот и уходи. Айви забери с собой, отвези её к бабушке. Погостите там пару дней, она давно просится к ней.       — Ты выгоняешь нас для того, чтобы привести сюда её, я прав?       — Господи… — Ули вновь поглотили слёзы, — о чём ты вообще говоришь… Прошу, уходи.       Брюнетка легла на кровать, с головой укрываясь вязанным одеялом. Её душил ком в горле, сердце разрывалось на части, и она с ужасом осознавала, что если бы у неё с Евой всё было хорошо, то она попросила бы её приехать через минуту после того, как муж с дочерью покинут квартиру. Ей становилось мерзко от самой себя, она не понимала тот голос, что буквально кричит в её голове и отказывалась его слушать. До этого она не знала, каково быть наркоманкой, но жизнь щедро поделилась с ней этим знанием, одарив женщину сполна.       «Чего она стоит?»       Этот вопрос не покидал голову Ули всю ночь. Сейчас мыслить разумно и рационально она была не способна, и для себя понимала, что эта женщина стоит если не всего, то… очень многого. Она стоит… бесконечных слёз, стоит рваного сердца, пульсирующей вены на лбу и вечно трясущихся рук. Она стоит всего времени этого мира, нескончаемых попыток достучаться, стоит бессонных ночей и непрекращающегося стресса. Ули понимала, что Ева стоит утраты рабочего места, понижения зарплаты, сокращения рабочих мест и уничтожения всего отеля, если той так заблагорассудится.       Де Вриз стоит самого дорогого вина, самого вкусного карпаччо и приторно-сладкого десерта. Она стоит бесподобной моцареллы, лучшей карбонары и мягкой выпечки, она стоит свежесваренного лобстера, только что выловленных мидий и по-королевски поданных устриц. Ева действительно стоит всего того, что происходит с Ули, потому что она — чёртова проблема на её пути, с которой ей по-мазохистски не хочется расставаться.       В голове женщины звучал ещё один волнующий её вопрос, что её муж выбросил с долей легкомыслия и отвращения.       «Что она сделала с тобой?»       Ули соврёт, если скажет, что не думала об этом ранее. Такое ей было в новинку: она даже не предполагала, что может чувствовать что-то столь сильное, непреодолимое и запретное, но желанное. Каждая мысль посвящалась лишь одной Еве, все ассоциации сходились к ней и даже во сне ей приходилось целовать её мягкие, податливые и нежные губы. Руки гуляли по волосам, аккуратно опускаясь по лопаткам к талии, а нос ощущал запах лёгких духов, что въелись в лёгкие и стали необходимым кислородом. Просыпаться после такого женщине никогда не хотелось, но она не могла спорить с многовековым законом природы, позволяя себе лишь дотронуться до собственных губ в попытке прочувствовать этот поцелуй вновь.       И ведь их было лишь два, самых спонтанных и неразумных на этом свете поцелуев, но запомнились они так, словно отпечатки их были выжжены на коже и написаны на бессмертном пергаменте их совместной не случившейся истории.       — Я боялась, — несмело шепнула Ева, подходя ближе к Ули.       — Боялась? — непонимающе переспросила кухарка, — чего?       Почему происходит так, что и отстраниться хочется, самой себе будто доказывая какой-бы то ни было здравый смысл, но приблизиться хочется больше? Не то, чтобы приблизиться, а вжаться всем телом в женщину напротив, прочувствовать каждый её миллиметр и больше никогда не отпускать… ощущать чужие губы на своих, слышать эти непристойные звуки и прижимать к себе с большим надрывом.       — Этого.       Теперь Ули понимает, чего боялась Ева. Незамысловатая игра с начальницей неожиданно превратилась в бездонную яму, засасывающую женщин с каждым днём все глубже и глубже. С момента их последней встречи прошёл всего лишь один, но, пожалуй, самый несчастный месяц в жизни замужней женщины. Это казалось парадоксом: её муж и ребёнок рядом, и они, наконец, все вместе отдыхают от той изнурительной работы, которая долгое время не давала вздохнуть им полной грудью, но почему же у Ули не получается вздохнуть ею и сейчас? Почему для полноценного дыхания ей необходима рядом женщина со своими дорогими духами, вечно накрученными локонами и причудливым характером? Почему за этот месяц она не привыкла к её отсутствию, почему всё также хотела увидеть свою начальницу, которую собственноручно и отвергла?       И ответа на вопрос «что она сделала с тобой?» у брюнетки также нет и не будет: де Вриз поглотила с собой всякий здравый смысл, притворяясь самой разумной, а на деле являясь самой безрассудной. Может в этом и есть вся её магия? Бесконечные противоречия путают, завлекают в себя, побуждают их изучать, но чем больше тянешься к ним — тем больше обжигаешься накалом страстей, что в них таятся. И, как казалось брюнетке, ошибкой её было протянуть руку огню, работая на кухне.       На деле, единственной ошибкой Ули стала мысль о том, что об этот огонь обожглась только она сама.

***

      Сегодня отель стоял на ушах: Кёрстинг понятия не имела, кто пустил слух о возвращении де Вриз, и старательно делала вид, что ей совершенно на это наплевать. От натянутой на лице улыбки болели скулы, но она продолжала играть в погорелом театре одного актёра, надеясь на бурные овации в конце рабочей смены. Если честно, ей не верилось в то, что Ева действительно приедет в Мондиаль, потому что сама мысль об этом звучит, как абсолютный абсурд. Увидеть её вновь — автоматически, после одного лишь взгляда подписать себе смертный договор, и Ули молилась на то, что всё же останется в живых.       Встретившись с Ларой по пути на кухню, кухарка обернулась на звук своего имени.       — Мисс Кёрстинг, здравствуйте! — окликнула её девушка, — передайте, пожалуйста, на кухню, что к семи вечера нужно будет подготовить стол на весь персонал и ещё одну дополнительную персону.       Дополнительную персону?       — У нас какие-то важные гости? — поинтересовалась Ули, страшась услышать заветное имя.       — Мы предполагаем, что Мисс де Вриз возвращается, — с лёгкой улыбкой ответила Лара, — именно она сегодня сделала этот заказ.       — Что-ж, — разочаровалась, — эм, — обрадовалась, приняла к сведению женщина, — я оповещу коллег.       Что это за спектр эмоций? Что за огорчение, так скоро сменяющееся радостью, которая приводит в исступление? Та надежда на увольнение Евы, что одновременно согревала и ужасала только что оправдалась или опроверглась? Что, чёрт возьми, происходит в душе Ули от одного лишь упоминания злосчастного имени?       Вопросы, что она сама хотела оставить без ответа, штормили голову несчастной брюнетки, и направление её курса неожиданно сменилось: вместо того, чтобы отправиться на родную, но столь душную (в прямом смысле этого слова) кухню, она развернулась и прошла в ближайшую уборную, умываясь ледяной водой. Воспоминания одно за другим накрывали её нутро, заставляя предательское сердце биться в разы чаще, и холодная жидкость не помогала, а лишь усугубляла положение, побуждая тело колотиться практически в конвульсиях. Ули не знала, было ли это последствием её пустых, глупых надежд или же влиянием температуры воды, что сейчас покрывало нахмуренное лицо.       — Этот поцелуй был ошибкой, но самое страшное заключается в том, что я хочу ещё.       Звук открывающейся двери, её незаметный хлопок в исходное положение и знакомый, но не прижившийся стук каблуков, отдающих по кафельным стенам, проносится в помещении, но Кёрстинг не обращает на него никакого внимания: лишь продолжает пустыми глазами смотреть на своё отражение, находя себя никчёмной, слабой и во всём виноватой. Женская фигура заворачивает из-за угла, наконец привлекая взгляд Ули, но тотчас останавливается, когда сталкивается со взглядом напротив.       Дополнительная персона — Ева де Вриз, вернувшаяся в очаг своего поражения, наверняка, за растерянной в этих стенах гордостью.       Ули стоит, окидывая её вернувшийся ночной кошмар и самую заветную мечту в одном лице взглядом, не веря в происходящее: это она? Перед ней? Сейчас? Всё такая же стильная, величественная, красивая, грациозная, запретная и желанная Ева предстала перед женщиной, ответно впадая в изумление. Её взгляд, он всё тот же? Эти локоны, приоткрытый рот и морщины, что брюнетка успела выучить наизусть, это всё действительно она? Или же Кёрстинг начинает сходить с ума, и де Вриз приходит к ней в качестве видения? Глаза блондинки потеряны, она стоит и понятия не имеет, что делать дальше, отчего это бесконечно-длящееся молчание затягивает в уже знакомую им обеим бездну. Этот крайне удивлённый, неожидающий, но отчаянный взгляд друг на друга говорит всё сам за себя, и отвести его — сродни пытке, на которую они, не подписывая соглашение, добровольно идут.       Рядом им находиться нельзя, это опасно, буквально смертоносно для обеих: какие силы влекут их друг к другу с такой мощностью? Отчего ноги подкашиваются, а сердце совершает кульбиты? Почему так хочется дотронуться, но руки сжимаются в кулаки? Почему так хочется засмотреться, но глаза закрываются сами собой? Почему же, чёрт возьми, так хочется прижаться, но тело убегает, поджав хвост? Сердца женщин разрываются от этой пара-сантиметровой пропасти, и если это ещё не предел, то что же тогда им станет?       Взглянуть друг на друга не через зеркальную поверхность стало бы ошибкой, очередным шрамом на пульсирующей мышце, и Ули, понимая это, разворачивается к блондинке спиной и уходит, пряча глаза себе под ноги. Не посмотрела ни на миллиметр тела этой женщины, не увидела ничего, кроме покрова её серого пальто, практически выбегая из уборной, сдавая позиции. Ева лишь провожает её беспомощным, всё также потерянным взглядом, окончательно теряясь в пространстве наедине с собой.       Увидеть Кёрстинг стало великой неожиданностью, влекущей за собой неприятные последствия, в которых она не признается никому: даже самой себе. Сегодняшний вечер в столовой всё усложняет, усугубляет и даже портит, но отменить его начальнице не позволит собственная гордость. Она сломает себя, расплачется в уголке и вонзит все свои острые ногти в нежную ладонь, но не упадёт лицом в грязь перед своими подчинёнными, что верят в неё, как в их единственный шанс на достойную работу.       От себя не получается скрыть лишь одну единственную вещь, которая сегодня поменяла свой статус, превращаясь в неоспоримый факт: она скучала.

***

      — Шеф, у нас три заказа на седьмой столик, — сказал Пит, протягивая женщине бумажку с названием блюд, но не наблюдая никакой ответной реакции, — шеф?       Ули, воспрянув ото сна, подняла взгляд на коллегу, легко кивая и забирая листок к себе. Не обмолвившись и словом, она быстро подошла к своему рабочему месту, собирая необходимые ингредиенты для последующей готовки. Движения её были резкими и скорыми, а мысли витали будто бы не в облаках, а прямо около неё: Пит был смышлёным парнем, одним из первых заметившим нечто между Евой и Ули.       — Что опять случилось? — спросил он, попутно моя ножи.       — Да дома проблемы, — вздохнула женщина, — я уже устала от них.       — От проблем или от мужа с дочкой? — поднял брови Пит, намекая на то, что обвести его вокруг пальца не так уж и просто.       Ули же моментально оживилась, поднимая голову на рыжую макушку. На лице появилась излишне натянутая улыбка, а отрицательные взмахи головой выдавали её нервозность и волнение.       — От проблем, конечно, — кивнула она, не желая продолжать разговор на эту тему, — принеси, пожалуйста, розмарин, он на верхней полке слева.       Парень тотчас пошёл в указанном ему направлении, возвращаясь к начальнице с небольшой веточкой в руках.       — Расскажи об этом своей главной проблеме, — улыбнулся Пит, протягивая растение, — я думаю, что разговор вам не помешает.       Брюнетка в изумлении открыла рот, намереваясь сказать что-то в духе «совершенно не понимаю, о чём ты говоришь», но коллеги уже и след простыл: он раздавал указания тем, кто совсем недавно пришёл на рабочее место, попутно нарезая что-то в салат. Ули нервировали подозрения персонала об их с Евой некоторой связи, но разжигать эти слухи бессмысленными и глупыми оправданиями той не хотелось. Подобная реакция зачастую выдаёт истину с потрохами, но в их случае опровергать было практически нечего, отчего желание говорить об этом полностью пропадало.       Нарезая продукты для уже, наверное, сотого блюда, кухарка всё больше теряла концентрацию и терпение: предметы выпадали из рук, которые совершенно не слушались хозяйку, порядок действий напрочь забывался, а слух и вовсе пропадал. Женщина погружалась в адские потоки своих мыслей всё больше, отчего мнительность и беспокойство становились глубже, всецело погружая брюнетку под своё неконтролируемое влияние.       — Мисс де Вриз сообщила, что… — послышалось где-то со стороны, и имя это разрядом тока прошлось по телу Ули, заставляя работу на несколько долгих секунд остановиться.       — Я не лесбиянка, Ева. И поцелуй этот был ошибкой.       Ошибкой, которую она больше всего на свете хотела повторить.       — Я хотела поговорить про… поцелуй. Это просто…       — О каком поцелуе идёт речь?       — Да ладно вам, мы же не маленькие дети. Мы просто потеряли самообладание и…       — Это вы потеряли самообладание, а не я, и я попрошу вас больше никогда так не делать. Между нами ничего не было и больше никогда не будет, Мисс Кёрстинг.       Ева говорила, говорила и говорила, а Ули молча соглашалась с каждым словом, лишь бы слышать этот голос и ни в коем случае его не прервать. Ева говорила, а после боялась прийти на вечеринку и, не сдержавшись, поцеловать своего работника на глазах у всего нанятого персонала. Ева так много говорила и так мало делала, но тот поцелуй в её кабинете до сих пор полыхает на губах брюнетки, которая шептала «прекрати» и кричала «продолжай».       Как можно прекратить всё это? Как можно не нуждаться в её волосах, её запахе и руках, как можно не желать взглянуть ещё хотя бы раз в её бездонные глаза, отчего-то вечно наполненные скорбью всего мира? Она смотрит будто бы вглубь, через тело сразу в душу, ненамеренно подчиняя её себе, и когда её взгляд раз за разом проецируется в мыслях Ули, исчезает всё и все. Ничто не имеет значения, кроме этих глаз, и кухарка начинает думать, что по-настоящему сходит с ума.       Сегодняшняя встреча стала громом среди и так волнующегося неба, и готовить для всего персонала, в числе которого будет и сама Мисс де Вриз, не представлялось возможным. Ули как никто другой знает, насколько в её деле важна внимательность, ответственность и концентрация, но сейчас ни об одном из этих качеств и речи быть не могло: перед глазами проецировались лишь два осколка неба, что повстречались Кёрстинг некоторое время назад, и этот взгляд испепелял даже спустя часы, годы и века. Он пожирал, подчинял, обездвиживал, и сейчас брюнетка находилась, скорее, в их бездонном омуте, нежели на рабочем месте.       Смотря на мелкие кусочки индейки, растёртой ножом уже практически в клочья, женщина пыталась напоминать себе дышать. Мысли давили на её голову и громко кричали на подкорке сознания, а изображение перед собой расплывалось: ни с того ни с сего паника овладела ею, но кто она такая, чтобы так безответственно покидать своё рабочее место? Продолжая работать над концентрацией, Ули в спешке попросила Пита подать ей сковородку, лежащую на другой стороне кухни, но столкнулась с недопонимающим взглядом.       — Зачем тебе сковородка, если ты нарезаешь укроп?       Посмотрев под руки, кухарка с ужасом поняла, что уже давно расправилась с индейкой, которая, казалось, буквально только что лежала неразделанная. На доске лежал небольшой пучок зелени, над которым она собиралась работать ножом для мяса. Встретившись с обеспокоенным взглядом Пита, Ули уронила столовый прибор, который чудом упал на кафель и никого не задел.       — Так, послушай, я понятия не имею, почему с тобой происходит то, что происходит, но сейчас сдавать позиции — не время, — пытался поддержать парень, хватая женщину за плечи.       — Я уже сдала их, — отречённо уверяла та.       — Раз ты всё ещё стоишь здесь, то нет, — кивал друг, — сегодня важный вечер, к которому нам нужно подобающе подготовиться. Я предполагаю, из-за чего тебе даётся это с трудом, но не буду развивать данную тему. Если тебе нужно присесть и перевести дух — выйди на улицу, а после возвращайся с чистым разумом. Ули, нас всех уволят, если мы сделаем что-то не так именно сейчас.       — Она не уволит вас, — усмехалась Кёрстинг, вытирая испарину со лба.       — Кто? — в недоумении спросил рыжий, — ты знакома с новой начальницей?       — Ева вернулась, Пит, — выложила все карты на стол брюнетка, — и она не уволит никого из вас.       — Оу, — отвёл взгляд парень, — теперь твоё поведение стало яснее. В любом случае, присядь и отдохни, это пойдёт тебе на пользу.       — Я не смогу присутствовать на вечере, — отрицала Ули, смотря сквозь коллегу.       — А у тебя выбора нет, ты шеф-повар.       Не желая спорить с другом, кухарка вышла через служебное помещение, присев на сухой асфальт. Её до мурашек пробивало одно лишь осознание того, что предстоит ей через пару часов, а о присутствии на этом танце смерти не могло идти и речи! Чуть не свалившись в обморок от двух-секундного нахождения рядом с Евой, Кёрстинг боялась представить, что с ней сделает этот чёртов званый ужин.       Время же приближалось к семи, и все блюда были готовы и поданы на один большой стол. Держать себя в руках пока что удавалось: раздавая распоряжения коллегам, Ули смогла отвлечься от наплыва непрекращающихся мыслей и грёз и, наконец, по-настоящему погрузилась в процесс подготовки. Персонал сгущался и рассаживался по местам, отчего прежняя тревожность и головная боль возвращалась на место.       — Ну что, пойдём? — внезапно подошёл Пит, подбадривающим жестом похлопывая шефа по плечу.       — Я, наверное, останусь здесь, — улыбалась Ули, — не хочу портить вам вечер.       — Ты испортишь его, если не придёшь, — вздыхал парень, — ничего не случится, Мисс де Вриз не кусается.       Кёрстинг подняла взгляд на друга, в отрицании качая головой.       — Слушай, ты всё не так понял, — оправдывалась она, — не знаю, с чего ты взял это, но между нами с ней ничего не было и нет. Я переживаю из-за Джереми и Айви, а не из-за того, что она вернулась.       — А я и не говорю, что ты нервничаешь конкретно из-за её возвращения, — опровергал Пит, — тебя будто бы сам факт её существования триггерит.       — Ой, отстань, — в шутку толкнула она рыжего, — мистер проницательность.       — Сядешь рядом со мной? В случае чего я тебя поддержу.       — Спасибо, Пит, — кивнула Ули, сжав плечо парня, — я, наверное, просто не привыкла к рабочему ритму после месяца отдыха. Пойдём, так и быть, не хочу тухнуть одна дома.       — А Джереми и Айви где?       — Долгая история, — вздохнула женщина, направляясь в столовую.       Присев на свободный стул, Пит действительно расположился рядом с ней. Ещё не весь персонал отеля был в сборе, отчего пустующих мест было достаточно. Взгляд то и дело падал на дверной проём, в котором с минуты на минуту могла появиться она, но Ули наблюдала лишь за консьержами, уборщиками и официантами, входящими в помещение. Весь свой страх непонятно перед чем брюнетка пыталась свести на нет: оценивала подачу блюд, их расположение на тарелке и срок годности вина, расставленного на столе так, будто бы не проконтролировала эти моменты пару часов назад. Всё было лучше, нежели сидеть и трястись перед появлением обычной женщины, называющей себя начальницей Мондиаля.       Когда дверь в очередной раз открылась, первыми в проёме показались высокие чёрные каблуки. За ними последовали длинные ноги, продвигающиеся прямо к столу, и Ули узнала в этих очертаниях Еву, отключающую свой телефон и помещающую его в карман классических штанов. Проходя вперёд, она поздоровалась с каждым своим подчинённым, улыбаясь в ответ на приветствия и одновременно с этим поправляя свою и без того идеальную укладку. Её волосы двигались в унисон с её шагами, и, наконец, пройдя к столу, блондинка села за первый попавшийся стул, так судьбоносно размещённый прямо напротив Ули.       Та же смотрела на начальницу с благоговением, с очевидной нехваткой во взгляде и не имела возможности отвести тот даже под прицелом пистолета. Глаза запоминали её повадки, мимические морщинки и те идеальные неидеальности, которыми Ева обладала в каждом своём воплощении. Продолжая борьбу с силой воли, которая требовала остановить это вопиющее безумие, Ули проигрывала в схватке с ней даже после того, как де Вриз обратила на неё своё внимание. Заметив женщину, отчего-то, не сразу, она в присущей ей манере открыла рот, поглощая присутствие брюнетки всем своим естеством. Оторваться от неё было невозможно, и этот взгляд, исполненный прямым контактом, влёк за собой настоящую триаду из воспоминаний и сожалений, отдающих болью в груди. Только сейчас обе понимают, как неправильно было смотреть друг на друга через зеркало, которое никогда не сможет по-настоящему передать всю глубину глаз напротив, шелковистость волос, цвет кожи и чувства, что кричали и отчаянно рвались наружу.       Выражения лиц обеих женщин застыли в вечном поглощении друг друга, а мир, который только недавно существовал вокруг них, отправился в небытие: сейчас здесь есть только пара бесконечно нуждающихся глаз, которым подтвердить факт нехватки всё равно, что согласиться на самосожжение.       — Начнём, господа? — прокашлялся Рей Кёних, намекая начальнице на произнесение речи.       Мисс де Вриз вздрогнула, обращая внимание на коллегу. Она оглядела присутствующих, пытаясь понять, сколько прошло времени, и встала со стула с поднятым в руке бокалом красного вина. Персонал последовал её примеру, взяв в руки свой алкоголь, и только Ули продолжала сидеть неподвижно, внимая каждому слову женщины.       — Я рада вновь приветствовать всех вас, дорогие коллеги, — начала она, и её голос дрожью разлился по всему телу брюнетки, — у Мондиаля сейчас непростое время, с которым вы все прекрасно знакомы, но я не считаю это поводом опускать руки. Наоборот, нынешние обстоятельства должны вызвать у каждого из нас ещё большую мотивацию не сдаваться и творить во благо нашей работы, без которой лично я уже не представляю свою жизнь. Также, как и без вас, — произнесла Ева, впервые за монолог посмотрев на Ули, — именно поэтому я прошу каждого воспринимать сегодняшний вечер, как начало новой эпохи этого отеля, в которой мы станем сплочённой дружной семьёй, вступаясь один за всех и все за одного.       Бокалы столкнулись друг с другом после произношения столь потрясающего тоста, и содержимое их залпом оказалось у гостей в желудке. К колонкам подключилась Лара, включив какую-то танцевальную музыку, и через несколько выпитых бутылок за столом практически никого не осталось. Ули, Ева, Светлана, Рей Кёних и Пит решили продолжить трапезу, медленно потягивая вино в прикуску с оливками.       — Мисс де Вриз, а как так вышло, что вы вернулись? — спросила Светлана, попутно накладывая в тарелку очередную порцию какого-то потрясающего морского салата, — мы думали, что вы сбежали.       — От чего мне сбегать? — усмехнулась Ева, — я ездила наводить справки и оформлять некоторые документы, которые могут помочь отелю в будущем. Сейчас я не хочу говорить об этих бесконечных бумагах, мисс Богданова, мне хочется отдохнуть от всей той кутерьмы, с которой я столкнулась во время этой поездки.       Ули, сидящая напротив, всё также неотрывно смотрела на блондинку, внимая каждому её слову. Сравнение её беззаботного отпуска с кутерьмой показалось ей до того смешным, что она не сдержалась, хмыкнув себе под нос. Действие это не убежало от внимания Евы, на что та с интересом приподняла бровь, позволяя выпитому алкоголю творить со своей смелостью то, что ему заблагорассудится.       — Что же вас так насмешило, Мисс Кёрстинг? — впервые за вечер начальница обратилась к Ули, вызвав в той внезапную панику.       — Я думала, что вы на протяжении этого месяца в беспамятстве отдыхали, но слышу про какую-то кутерьму, — улыбалась женщина, — меня это удивляет.       — Что насчёт вас? — сменила тему блондинка, — Джереми был рад отпуску?       Кухарка напряглась, лишь слабо кивнув на этот лживо-вежливый вопрос начальницы. Пит, заметивший перемену настроения у шефа, начал рассказывать о проблемах с поставкой из некоторых стран и о том, как потрясающе будут смотреться в столовой новые шторы, но из сидящих за столом по-настоящему слушали его лишь Светлана и Рей Кёних.       Ули и Ева продолжали пожирать друг друга взглядом, не стесняясь постороннего интереса к происходящему. Внутри Мисс де Вриз бурлила адская смесь из чувств, желаний и запретов, которую она всеми своими силами подавляла, но стоило Кёрстинг облизнуться, улыбнуться или перекинуться с кем-то парой фраз, то все её труды оказывались насмарку. Женщина слышала своё сердцебиение и подавляла порывы выйти из помещения, бесстыдно рассматривала брюнетку, раз за разом возвращаясь к её глазам и ощущала тягучую боль в области рёбер, что не давала вдохнуть или расслабиться. И то минимальное количество выпитого алкоголя играло с ними злую шутку, в которой они пытались разглядеть милость и навязанное спокойствие.       Кёрстинг же конспектировала в отдел долговременной памяти все свои мысли и побуждения, внешний вид Евы и её взгляд, телодвижения и манеры специально для того, чтобы вспоминать каждый вечер и мучить себя ещё больше. Когда же де Вриз взяла на пробу небольшое количество фисташкового крема и поместила его в рот, закрыв глаза, терпение Ули кончилось, и она, шумно выдохнув, встала из-за стола с лёгкой улыбкой, предварительно оповестив Пита о том, что скоро вернётся.       Завернув за угол, брюнетка отчаянно пыталась отдышаться: ей тяжело, ей сложно находиться рядом с Евой вот так, непринуждённо и легко, будто бы она — просто начальница, не вызывающая у женщины абсолютно никаких чувств. На деле же она сгорала в примеси навязчивых мыслей и неконтролируемых ощущений, бегство от которых являлось единственным выходом в сложившейся ситуации. Её пальцы горели от желания прикоснуться, и рука, то и дело тянущаяся за бокалом, хотела отбросить этот чёртов стол в сторону для того, чтобы сократить любое, даже самое минимальное расстояние между ею и столь желанной душой.       Ева, продолжая сидеть за столом, то и дело оборачивалась на дверной проём в надежде увидеть там вернувшуюся Ули, но каждый раз разбивалась о реальность, сталкиваясь с душераздирающей пустотой. Круча в руках уже давно пустой бокал, она почувствовала в кармане своих штанов вибрацию телефона: брат, что позвонил так вовремя, сам того не зная создал предлог выйти из помещения, и де Вриз, смотря в экран, покинула столовую.       Закрыв за собой дверь и только потом подумав о том, для чего вообще это сделала, блондинка остановилась, анализируя происходящее. При себе она имела трепещущее сердце, дрожащие руки, кричащие мысли и осознанные желания, исполнить которые хотела, но самой себе запрещала. Направляясь в уборную, женщина в дверном проходе столкнулась с другой женщиной, и слова стали излишни.       Опять этот чёртов взгляд, опять молчание и пропасть, составляющая всего пару миллиметров. Ева и Ули стоят, смотрят друг другу в глаза и не произносят ни звука перед тем, как одновременно податься вперёд, вовлекая губы напротив в поцелуй. Желанный, долгожданный и необходимый, он разливался по венам, стучал в висках и требовал, требовал и требовал большего. Возможно, в какой-то из вселенных они вновь прошли мимо друг друга, оставаясь с болью в груди, но в этой они слились в чувствах, не собираясь разъединяться. Языки сплетались между собой, а руки покоились на щеках, проводили по волосам и спускались к талии, потом поднимаясь к шее и всё это — за несколько быстротечных секунд, которые хотелось бесконечно продлевать.       — Что ты сделала со мной? — задала волнующий вопрос та, ожидая разглядеть ответ в сочувствующих глазах напротив, — что ты сделала? Я не могу, ты понимаешь? Я не могу видеть мужа, слышать его голос и чувствовать его прикосновения, я хочу ощущать лишь твои руки на своём теле, я хочу целовать тебя, хочу находиться рядом, но не могу! Я не могу с тобой и не могу без тебя, что ты сделала, Ева? Что ты сделала?       — Ули…       — Этот месяц стал для меня пыткой, я так надеялась, что избавлюсь от тебя в себе, но ты будто бы поселилась во мне ещё глубже! Ты снишься мне, я постоянно о тебе думаю, теряю контроль и всякую концентрацию, а имя твоё стало моим проклятьем! Я не могу, понимаешь? Я…       Не дав той договорить, Ева вновь поцеловала Кёрстинг, резко припадая к ней своими дрожащими губами. В глазах образовывались слёзы, но она выльет их потом: всепоглощающий поцелуй, наконец, призвал в мыслях тишину. Всё словно встало на свои места, когда пара женских губ соприкоснулась. Для Ули руки Евы на её голове — словно заповедь, несменяемое правило и жизненная необходимость. Пусть они овивают, пусть душат, ласкают — лишь бы чувствовать это вновь и сполна. Сама же она гуляла ладонями по спине женщины, по плечам и лопаткам, после чего, не в состоянии стоять без опоры, прижала де Вриз к стене. Поцелуй разорвался, и обе вновь потеряли тот глоток свежего воздуха, который был подарен им после длительного пребывания в адском котле.       — У меня сердце разрывается, Ева, — продолжала плакать брюнетка, — пожалуйста, — голубоглазая сама не знала, о чём просила, но её мольбу истолковали правильно, вернув мягкие губы к другим не менее мягким губам.       Этот поцелуй длился и длился, и ни одна, ни другая не желали его заканчивать. Он растекался по венам, словно наркотик, и прекращал ту ужасающую ломку, что выворачивала все кости наизнанку. Ощущение кожи под ладонями даровало спокойствие, и Ули отстранилась от губ, покрывая поцелуями лицо блондинки напротив. Она прикасалась к носу, к щекам, исследовала скулы и подбородок, пока руки нежно гладили вновь закрученные волосы, напитанные запахом уже знакомого парфюма. Ева же улыбалась сквозь слёзы, которые тотчас смахивались заботливой и аккуратной рукой брюнетки.       — Ули… я…       — Ничего не говори, — просила женщина, — потом скажешь, что это неправильно. Говори всё, что угодно, но потом.       — Я нуждаюсь в тебе.       Кёрстинг в неверии посмотрела на начальницу, утопая в её действительно нуждающемся взгляде. Она видела в нём себя и ту боль, то сожаление, печаль и нехватку, которую испытывала сама на протяжении этого ужасающе-длинного времени. Ули вновь смотрит в эти голубые осколки, отчего всё её нутро совершает вынужденный суицид, сразу же воскрешаясь.       — Я нуждаюсь в тебе так, как не нуждаюсь ни в чём, — продолжала Ева, — и увидев тебя сегодня я поняла, что если бы ты не пришла ко мне сейчас, то я сама бы забрала тебя.       Кухарка оборачивает светлое лицо своими мокрыми от слёз руками, притягивая к себе для ещё одного, но явно не последнего поцелуя. Оторваться было невозможно, даже мысль об этом причиняла женщине боль, и она выбирала тонуть в ощущениях, тонуть в начальнице, как в самой глубокой, опасной, неизведанной и нераскрытой загадке человечества. Если быть противоречивыми — особенность их спонтанного союза, то теперь они обе стерпят это, лишь бы не терпеть разлуку.       — Я не могу, Ева, — сквозь слёзы и поцелуй произнесла Ули, напугав начальницу.       — Не говори ничего, — де Вриз держала голову брюнетки в своих руках, уничтожая ту своим взглядом, — всё потом.       — Я не могу без тебя, Ева, — закончила предложение Кёрстинг, вновь впиваясь в губы женщины.       Блондинка оказалась прижата к стене уборной, которая совсем недавно стала их местом той болезненной, невыносимой встречи, запомнившейся навсегда. Сейчас же помещение служило обителью прощения, воссоединения и всевозможных разрешений, которые ранее женщины, почему-то, позволить себе не могли. В них кричит нехватка, необъятная нужда друг в друге и этих чёртовых нежных губах, в отчаянных прикосновениях и долгожданных вздохах, что снились каждую ночь и бессовестно мучили на протяжении всего дня.       — Зачем ты вернулась, — риторически спрашивала Ули, — что ты сделала со мной?       — Влюбилась, — честно, но быстро отвечала Ева, не желая разрывать поцелуй, — я скучала, я даже сейчас продолжаю по тебе скучать, — шептала она на ухо Кёрстинг, покрывая её мурашками.       Брюнетка остановилась, взаимно останавливая блондинку: всматриваясь в лицо напротив, Ули утопала в этой бесконечной голубой глубине, наполненной слезами, она целовала нос, лоб, скулы, подбородок и только потом возвращалась к губам, не в силах противостоять их притяжению. Сжимая пальцами тело Евы, женщине так и хотелось к чёрту скинуть всю её одежду и почувствовать подушечками бархат этой кожи, её запах, найти все эрогенные зоны и давить, давить, давить на каждую из них, на ухо слыша отдачу.       — Ева… — шептала она, спускаясь к шее, а рука де Вриз держала чёрную макушку в надежде на то, что та не покинет это место, — не уходи. Только не сейчас.       Начальница в ответ на это только губы закусывала, напрочь забыв о том, как разговаривать. Плевать на всё и всех: она, наконец, чувствует, ощущает и слышит Ули рядом с собой, а это значит, что всё остальное отныне не имеет никакого веса.       — Твои глаза, — смогла прошептать Ева, — я не могу отвести от них взгляд.       — Тебе и не нужно, — вернулась Кёрстинг к её лицу и, не успев договорить, была поцелована снова.       Они сливались друг с другом то нежно, то страстно, а чередовать ощущения у них не получалось: сплошные противоречия, отдача и сильнейшая нужда, вызванная адской нехваткой. Волосы путались, вздохи глушили, а об остановке не могло быть и речи — разве возможно хоть на мгновение прервать этот вырвавшийся поток чувств, что таился на поверхности столь долгое и мучительное время? Голова кружилась, сердце выпрыгивало, но всё это терялось на фоне происходящего и становилось чем-то второстепенным, неважным настолько, что они не вспомнят об этом даже тогда, когда остановятся.       — Давай останемся вдвоём, — предложила Ули, — не пойдём обратно? Я хочу разделить с тобой всю себя и не находиться под постоянным наблюдением. Пит что-то подозревает, не хотелось бы подтверждать его догадки.       — Догадки о чём? — спрашивает Ева, перебирая пальцами чёрные волосы кухарки.       — О том, что я безудержно влюблена в тебя, — говорит брюнетка, возобновляя поцелуй и заканчивая его через пару минут, — у тебя есть ключ-карта?

***

      — Ули, — выкрикивала Ева, пытаясь закрыть рот рукой и встречаясь с сопротивлением от Кёрстинг, — Ули…       — Не сдерживайся, — шептала она той на ухо, пока пальцы ублажали начальницу там, где она больше всего в этом нуждалась, — слышишь, Ева?       Женщина не отвечала, а лишь учащённо дышала, предвещая совсем скорую разрядку. Она желала быть рядом, целовать, обнимать, дышать Ули, а секс стал приятным, не менее долгожданным, но всё же дополнением. Так, как эта темноволосая, её не трогал никто и никогда, посему сдерживаться становилось действительно трудной задачей. Кёрстинг покрывала поцелуями всю её грудь, прикусывая соски, оставляла засосы на ключицах, сдаваясь долгожданному наваждению и гуляла языком по губам, пока блондинка задыхалась в собственных ощущениях, закрыв глаза.       — Ули, — вскрикнула напоследок Ева, разливаясь дрожью по всему телу.       Брюнетка легла рядом с блондинкой, что переводила дух, а после повернулась лицом к другой, изучая черты её лица под мягким лунным светом. Растрёпанные волосы, раскиданные по подушке, вздымающаяся обнажённая грудь, выделяющиеся ключицы и родинки, нарисованные по всему телу — искусство, собранное в одном человеке, и Ули чувствует себя избранной оттого, что имеет возможность лицезреть это и привилегию дотрагиваться.       — Я бы хотела расцеловать твою душу, если бы мне было позволено до неё дотронуться, — произнесла де Вриз с серьёзным лицом, поднимая руку для того, чтобы разместить её на волосах Кёрстинг.       — Ты оставила на ней след, Ева, — кивнула кухарка, — а не просто дотронулась.