Воспоминания

Когда-то уже давно, в прошлой жизни моей прошлой жизни, а возможно в мечтах, потому что ты не иначе, как галлюцинация, я встретила свою первую и последнюю любовь. У моей любви были взлохмаченные волосы, ведь ты постоянно норовил встряхнуть их руками, у моей любви были темные круги под глазами и глубокий горящий взгляд. Моя любовь была молода и неопытна, а я была влюблена до безумия и летала в небесах, надеясь мимолетом уличить твой сверкающий блеск в глазах. Я ловила твои взгляды, словно бабочки, и оставалась после пар, чтобы с предлогом идти вместе до дома. Мне словно было пять, когда расцветает первая влюблённость, и словно было тринадцать, когда расцветает желание тебя поцеловать. Чувствовал ли ты тоже самое, Алмонд? Латте. 12.08.XX15 – Не знал, что ты возвращаешься в Парфедию. Я бы обязательно встретил тебя должным образом. – Никто не знал, – улыбается Латте и помешивает ложечкой в своём кофе, размешивая нарисованное сердечко. На самом деле она немного слукавила, ведь об её приезде заранее осведомлён Эспрессо, но Алмонду об этом знать необязательно. Она даже не рассчитывала на то, что встретится с ним. Но судьба любит ставить её в тупики, а Латте, возможно, слишком долго ждала этой встречи, чтобы просто так давать заднюю и подготовленной ждать следующего момента. Алмонд смущен: он по старой привычке встряхивает свои волосы, а Латте самозабвенно тает от этой маленькой мелочи. Ведь теперь у неё язык не повернется назвать его стеснительным или неопытным юношей. Перед ней сидел красивый и уверенный в себе мужчина. Волосы больше не торчат по-мальчишески во все стороны, они аккуратно причесаны и приглажены. Рубашка не висит смятой тряпкой, надетой в спешке – она идеально выглажена и заправлена. Костюм, подобающий взрослому и статному мужчине, сидит ровно и влито. Но больше всего Латте зацепил его взгляд. Озорные искорки превратились в тягучие всполохи, глаза стали более осмысленными и жестокими, наученные нелегкой работой детектива. Брови, устремленные вверх своей поспешностью, теперь расслабились и серьёзно глядят на своего собеседника, готовые отдать указ или отругать за излишнюю рассеянность. Алмонд повзрослел, и вместе с этим запоздалым пониманием до Латте медленно доходит, – они все повзрослели. Она, вроде как, тоже, и она, вроде как, прекрасно об этом осведомлена. Но рядом с ним в груди что-то предательски ёкает, её внимание концентрируется на идеально завязанном галстуке и тёплом взгляде голубых глаз, и теперь она тут наивная девочка с розовыми мечтами. Не то, чтобы ей это не нравилось. – Почему приехала обратно? Неужели всё так плохо в Шугар-тауне? – Алмонд без интереса помешивает свой кофе, – первый попавшийся в меню, – и, подперев рукой лицо, с интересом смотрит на Латте. Та отпивает немного из чашки и отвечает: – Шугар-таун, подумаешь. Не такое уж и особенное место. Мне позвонили из школы, сказали, что им не хватает талантливых учителей, а детки меня любят. И я бы сразу бросила трубку, но они назвали цену моей новой зарплаты. Теперь я здесь. – Почему никого не предупредила? – Ты не поверишь, но я приехала обратно лишь вчера вечером, – Латте делает многозначительную паузу, а затем произносит вкрадчивым шёпотом, – может, это судьба? Алмонд смеётся, и последняя стена неловкости между ними тает. – Столько лет прошло, Латте, ты совсем не изменилась, – он улыбается, а затем бросает ложку на блюдце, – а кофе тут всё такой же отвратный. Пойдём отсюда? Латте кивает, подхватывает сумку и ловит руку Алмонда своей. – Ты прав. Пойдём отсюда. Ты горел в своих мечтах, ты рвался выше, намного выше чем смог бы на самом деле, но ты рвался, а я влюблялась всё сильнее. Ты курил нервно дешевые сигареты, и твоя голова на моих коленях. И мы с моей любовью гуляли в проклятом городе, горели под мокрым дождём. Смеялись как умалишённые, как наглухо влюблённые, а мы и были. А в тот вечер я отдала клятву твоим губам, но ты украл её поцелуем, Алмонд, тебе не стыдно? Но я не удивлюсь, если нет, потому что тебе так нравится вгонять в краску меня. Я признаюсь, мне было невероятно стыдно той ночью. Я пробралась на твою кухню и украла у тебя сигарету – сидела, нервно пытаясь закурить, прямо как ты. Много думала об этом, думала, что это приятно, думала, что это больно, но мне вдруг так горячо захотелось уйти, лишь бы не там. И уже натягивая куртку, в одном ботинке и с наполовину сожженной сигаретой в зубах, мой растерянный взгляд натыкается на брошенную тобой впопыхах рубашку. На ней не хватало нескольких пуговиц, но она была в хорошем состояние. Только не смейся надо мной, хорошо, Алмонд? Я не знала, о чём я думала тогда, но пошла за иголкой и ниткой. А потом сидела на полу в прихожей и аккуратно пришивала пуговицы в накинутой в спешке куртке, одном ботинке и уже с до конца дотлевшей сигаретой. Когда я закончила, время близилось к утру и уходить уже было поздно. Представляешь, Алмонд? Какая ирония, я ведь могла уйти в ту ночь, но твоя рубашка остановила меня. Кто знает, что было бы, если бы не она? Латте. 06.10. XX15 Алмонд закуривает. «Он всегда курит после секса», – подмечает про себя Латте, и сильнее обхватывает его торс рукой, носом утыкаясь куда-то в шею. Латте не курит, предпочитая убивать себя изнутри дорогим алкоголем и любовью. Она пробовала курить лишь в студенческие годы, но тогда она была моложе и ей не терпелось попробовать всё и сразу, поэтому этот период времени Латте не воспринимает всерьёз. Этим вечером они позволили себе расслабиться после двух месяцев свиданий. Латте не хочет много думать и как-то это комментировать. Она просто хочет отключиться и лежать, лежать, лежать так вечность. Под боком у своей вечной любви и в руках Мистера Алмонда. Латте нежно оглаживает рукой его грудь. Приподнимается и подносит ухо к сердцу. Прислушивается. – Бьётся? – спрашивает хриплым от сигарет голосом Алмонд. – Бьётся, – подтверждает Латте и поднимает голову, чтобы посмотреть Алмонду в глаза. Складывает руки на его груди, а он ласково проводит рукой по её волосам. – Тебе бы побриться. Ты колешься, когда тянешься меня поцеловать, – она медленно перемещает взгляд от глаз до губ, от губ до ресниц, от ресниц до волос и обратно. Алмонд улыбается и неожиданно смеется, покачивая головой. – Ты не первая, кто мне об этом говорит. Видимо, все таки придется побриться. Латте недовольно изгибает бровь, требуя объяснений, но Алмонд лишь улыбается, стряхивает пепел с сигареты и подаётся её поцеловать. Она довольно тянется руками к его лицу, обхватывая подбородок, а затем и волосы. Время не тянется резиной, не медлит, потакая возлюбленным, она лишь с ещё большим рвением подталкивает стрелки часов двигаться быстрее. Алмонд зачем-то торопится, как он делает это всегда, а Латте лежит довольной кошкой на кровати, наблюдая за ним. Он натягивает рубашку, а она лишь недовольно цокает, замечая, что на ней не хватает пуговицы. Как она раньше этого не заметила? – Алмонд, балбес, когда ты научишься сам зашивать пуговицы, – недовольно бурчит Латте, доставая из стола набор с шитьём. Он смущенно чешет голову, а затем целует её в щёку, извиняясь. Латте грозно трясёт пальцем, но позволяет себя поцеловать. Они уже стоят в коридоре. Латте лениво облокачивается об косяк двери, пока он натягивает обувь. Рассматривает потолок, устало прикрыв глаза, а затем неожиданно спрашивает: – Как думаешь, это всё было ошибкой? Алмонд хмурит брови и поправляет шарф, недовольно взирая на неё голубыми глазами. – Глупости, Латте. Все что случилось создано для того, чтобы случится. Не думай об этом слишком много. «Не думай об этом слишком много» Он уходит, оставляя в коридоре аромат своего парфюма, запах крема для обуви и её разбитое сердце. Не то, чтобы ему впервой. Ах, Алмонд. Вспомнишь ли ты, сколько раз разбивал мне сердце своей неожиданной холодностью? Но я каждый раз надеялась, что ты вернёшься и продолжишь дарить мне своё бесконечное тепло. И ты возвращался. И это было проблемой. А помнишь Эми? Четвёртый курс, серьёзные отношения. Осень выдалась слишком дождливой, и ты медленно перегорал. Я бы подставила тебе зонтик, дорогой, но ты практически не появлялся в институте. Мы и так не виделись, ведь у нас были разные направления, но теперь ты пропадал с Эми. Она была красивой, правда. Белокурые волосы, волнистые пряди, аккуратный маникюр и нежные платья. Я бессовестно завидовала её красоте, ведь ты был окрылён, как я когда-то, ты был влюблен, как я когда-то, ты ловил её взгляды, её движения, её руки, её сумку… Ты сказал мне: «Не думай об этом слишком много», а я стискивала зубы от злости и осыпала бедную Эми проклятиями. Ревность превратилась в злость, и теперь я, вместо того чтобы тихо скрипеть зубами, выкидывала подаренные тобой фиалки, засахаренные под толстым слоем бумаги, только для того, чтобы позже достать их из мусорки и аккуратно разложить обратно. Мне было больно, Алмонд, и несмотря на все твои извинения, маленькая двадцатиоднолетняя Латте все еще тихо тебя ненавидит. Печальное чувство. Латте. 03.01.XX16 – Не знала, что у тебя есть дочь, – Латте ведёт плечами и глубже укутывается в свою меховую накидку. В доме тепло, если не жарко, но она боится, что если вдруг скинет накидку с плеч, то её сердце превратится в лёд и разобьется. Потому что оно уже оборвалось. Кто знает, что, вдруг спусти она его с крючка? В кухне у Алмонда уютно. Травы с чаем развешены над шкафчиками, от стола пахнет древесиной и в корзинке лежат свежие печенье. Одно даже надкусано. А рядом лежит заляпанная лупа и смотрит именно на Латте, спрашивая: «Ну что, ты довольна? Узнала все то, что тебя гложет?» Латте отводит взгляд от говорящей лупы и старается согреть руки. Алмонд молчит, а она сейчас хочет сделать так много и такого разного. Ей хочется хмыкнуть, ведь она задела его непоколебимое спокойствие и решительность. Ей хочется болтать, чтобы скрасить неловкость. Ей хочется рассмеяться от иронии этой ситуации. Ей хочется хохотать, долго так, чтобы Алмонд понял – она сумасшедшая. Ей хочется наорать на него, он скрывал от неё такую важную деталь своей жизни, он обманывал её, пока она делилась с ним всем. Ей хочется расплакаться, потому что её медовое сердце не приспособлено к холоду, или потому что их любовь обречена. Ей хочется уйти и, ни разу не обернувшись, сесть на первый автобус до Шугар-тауна, уехав навсегда. Но она молчит. И он молчит. А часы тихо отбивают секунды отведённого им времени. Неспеша. – Алмонд. – Латте. – Скажи что-нибудь? – А что ты хочешь услышать? Это похоже на перестрелку. Кто кого ранит первым. – Ничего, – Латте поджимает губы, – извини. Ничего. Оба умрут. Алмонд отрывается спиной от столешницы и мрачной тенью направляется к стулу напротив Латте. Садится и рукой небрежно размазывает по лицу усталость. Волосы снова растрепаны. – Прости. Я должен был тебе сказать. Латте кивает и крепче стискивает сумку. Конечно, он должен был. Почему не сказал? Вслух спрашивает другое: – Как её зовут? Алмонд внимательно смотрит ей в глаза, пытаясь найти что-то, но сдаётся. Говорит только: – Валнут. – Валнут, – Латте улыбается, – красивое имя. Она похожа на тебя. – От неё одни проблемы. Постоянно попадает в неприятности. – Я же говорю, похожа на тебя. Они встречаются взглядами, и Алмонд впервые замечает маленькие морщинки вокруг её глаз. – Столько лет прошло, – качает головой Алмонд, – я уже совсем другой. – Это ты так думаешь. Латте вертит в руках печенье из вазочки и изредка посматривает на него. Ей не специально хочется уколоть его посильнее, но он, видимо, воспринимает это как данность. Слишком толстокожий. Это проблема. Она невзначай переводит тему разговора. – Я недавно встретила Эми. Помнишь её? – Помню, – морщится Алмонд, – я был влюблён в неё на четвёртов курсе. Не лучшие годы моей молодости. – Согласна, – кивает она, – в то время ты был тем ещё придурком. Он возмущенно хмурит брови, но Латте наигранно не обращает на это внимания. – Так вот, мы разговорились с ней. Она сказала, что у неё теперь муж и ребёнок. А ещё она беременна вторым. Алмонд молчит какое-то время, а затем говорит: – Я знаю к чему ты клонишь. Она с интересом устремляет свой взгляд на него. – Мать Валнут была неплохой женщиной, но у нас не получилось. Она не была готова к ответственности. Она не была готова к ребёнку. Она бы не смогла полюбить её, но аборт делать не хотела, – он морщится, – говорила, что это грех. А потом бросила её и ушла чёрт знает куда. Единственное, о чём я жалею, это она. Валнут не заслуживает такую мать. Латте прикрывает глаза. Это не то, что она хотела услышать. Но она вполне довольна. – Мне пора идти, – она встаёт из-за стола и направляется к выходу. Алмонд поднимается следом. – Латте, давай поговорим, – он хватает её за руку и умоляюще заглядывает в глаза. Латте улыбается. – Алмонд, дорогой, нам не о чем говорить. И уходит. С возрастом не люблю дни рождения всё больше. Первые десять лет, возможно, торт и подарки имеют место. Но теперь мне двадцать четыре, вместо торта у меня бутерброд из закусочной, вместо кучи подарков билет до Шугар-тауна, и вместо двенадцати часов я жду свой поезд. Алмонд, ты не представляешь, как мне было тяжело после выпуска. Ты начинал медленно отдаляться от меня, а я с каждым днём ощущала себя всё более ненужной. Конечно, я знаю, это не так. Но в будние дни ты был занят, на выходные дни ты уставал, а по праздникам уезжал к семье. У меня были связаны руки, понимаешь? Конечно, я любила тебя. Любила больше семьи, больше парня с первого курса, больше детей в школе и больше себя. И я не думаю, что в этой жизни смогу полюбить кого-то также сильно, как тебя. Но мне было двадцать четыре, моя любовь медленно умирала от нелюбви ко мне, а у меня не было других вариантов. И я сбежала. Так позорно, так глупо. Уехала в Шугар-таун, оставила здесь Парфедию и тебя. Не знаю, сможешь ли ты простить меня за это. Я бы не смогла. Но прошу у тебя прощения. Прости. Латте. 06.03. XX16. Солнце лениво пробивается сквозь шторы. Розовый свет смущённо заливает комнату, медленно задерживаясь то на одеяле, то на мебели, то на безмятежном спящем лице. У Алмонда оно непривычно расслабленное. Обычно его брови нахмурены и напряжены, готовые ко всему, но сейчас он выглядит на редкость беззащитным. Латте тихо поднимается с постели, стараясь не разбудить, и натягивает брошенные на пол колготки. Она никогда не уходила по утрам, предпочитая оставаться в теплой постели рядом с Алмондом, да и странно уходить из своей же собственной квартиры. Но сегодня всё иначе. По-другому. Латте надевает лёгкое бежевое платье и, подумав, достает красивую летнюю шляпу. Она длинная и будет закрывать глаза от солнца, не придется брать солнцезащитные очки. Латте заходит на кухню и оглядывает её в последний раз. Красные от вина бокалы все ещё стоят на столе, одинокие и покинутые. Она хмурится и, подхватывая сумку, уходит. Без разницы. Уборщица приберёт. В коридоре уже стоит её скромный саквояж, но одно дело еще не закончено. Латте не стыдно. Она оставляет здесь все свои письма. Алмонд заслуживает того, чтобы их прочитать. Латте не жаль. Она оставляет пару пуговиц на тумбочке и уходит, оставляя здесь всю свою любовь и всю свою жизнь. Когда я возвращалась обратно в Парфедию, Алмонд, я думала только о тебе. Я думала, что со временем моя любовь выросла, и я вместе с ней. Я думала, что мы повзрослели достаточно, чтобы принять друг друга. Но я ошиблась. Не знаю, когда именно это поняла. Может быть, когда в первый раз после долгой разлуки взглянула на тебя и поняла, что моя шаловливая нежность и не думала уходить. Или вчера, когда думала о том, чтобы уехать обратно в Шугар-таун. Мы с тобой совсем как дети, которые перетягивают канат в разные стороны, с одним лишь отличием, что ты всегда тянешь больше. Это проблема. Их вообще много. Проблем. Но мне почему-то не хотелось замечать. Мне просто хотелось думать, что у моей любви нет проблем. Но я повзрослела и поняла, что есть. Это не плохо. Но мы с тобой еще недостаточно выросли, чтобы их устранять. Надеюсь, ты поймешь меня, Алмонд. И все те письма, что я оставила тебе. Чтобы ты понял. И научись наконец сам пришивать пуговицы к рубашкам. Я устала колоть себе пальцы. И приезжай как-нибудь в Шугар-таун, хорошо? Может, это и обычный город, но я думаю, что тебе тут понравится. Прощай. Латте. Алмонд снова и снова перечитывал письмо, словно пытаясь найти ещё что-то, чего он не увидел в прошлый раз. Но невозможное найти не получается, и он сокрушённо вздыхает, сдаваясь. Алмонд откидывает письмо от себя и крепче вцепляется в волосы рукой. Остальные, прочитанные, ненужным мусо ром валяются на кровати. Ему не до них. Рассветные лучи розовыми всполохами очерчивали мебель, шторы, смятые простыни. И лишь одинокая, сгорбившаяся фигура неподвижно сидела в тени предрассветного дня.