jasmine and pomegranate

      — Убивать меня пришёл? — произносит точёный силуэт, расположившийся напротив окна в неосвещённой комнате. Шёлк, его облачавший, был настолько тонок, что можно было подумать, будто он наг.       — Глупая шутка. Не оценил.        — А что они приказали тебе сделать?       — Как и всегда, поговорить. Для более радикальных мер есть кандидатуры получше.       — Что ж, тогда приветствую господина переговорщика.        — Угу.       Привыкнув, а точнее, через силу смирившись с окружающим запахом, Сан наконец проходит с порога и становится подле Сонхва, опирающегося на подоконник. Тот стоит спиной к нему. Показывает, что доверяет.        — Расскажи мне, — Сан накрывает изящные ладони своими. Поймал. Задержав дыхание, целует шею. Каждый раз сначала непривычно холодно, — что вы там устроили?       Сонхва откидывает голову назад и ловит ладонью щёку Сана, снова холодя его кожу, оставляя после себя мурашки. Он пахнет маслом, и это существенно перебивает его естественный запах, поэтому Сану намного легче быть рядом.       — Знал, что тебя пришлют разбираться.       — Чувствую. Пахнешь как цветок.       — Всё спросить хочу: никого не смущает, что ты такой благонамеренный по отношению к вампирам?        — Они думают, что я неплох в дипломатии: я один договариваюсь, а не прихожу зубами лязгать.       — А про меня они что-нибудь говорили?       — Думаю, догадываются, что мы приятели. Но пока наше приятельство работает на пользу деэскалации, ничего они больше не скажут.       — Приятельство, говоришь, — Сонхва убирает руку, будто расстроившись услышанному, — чудно. Я как раз нам переговорную подготовил.        Из-за инцидента, в котором Сан пришёл разбираться, они не виделись несколько дней, а поскольку организм Сонхва был полон человеческой крови, он был эмоционально возбуждённее обычного. Его обыкновенная сонливая степенность отступила на некоторое время.       — Нет-нет, нам нужно сначала поговорить.       — Потом не сможешь?       — Потом не смогу. Слабый, — взгляд бродит по узорчатому шёлку.       Переча самому себе, Сан скидывает халат и осыпает поцелуями спину. Скучал. На губах остается противный вкус масла, но это справедливая цена за возможность касаться.       — Наведались очень, — Сонхва делает акцент на этом слове, — очень высокопоставленные господа. Нам нельзя было ударить в грязь лицом. Я был вынужден. Мы все. Кто-то, конечно, раскаивается в меньшей степени.       — Если я это так передам, они потребуют наказания, — горячие пальцы пересчитывают рёбра. Сонхва в его руках хрупкий, как фарфоровая статуэтка.        — Имеют на это право. Мы понесём его.       — Не хочу тебя наказывать, — ладони опустились ещё ниже, и Сонхва отзывчиво выгибается в ответ, — и никому другому не позволю.       — Ванна стынет, — шепчет еле слышно.       — Чёртов плут, — заключает Сан и шлёпает обнажённую ягодицу. Не оставляет и следа на мраморе кожи.       — Идём же. Потом придумаем, что делать. Я соскучился.        Для одежды Сана, вещей, которые он оставлял или которые могли ему понадобиться, был выделен проветриваемый балкон. Душок у них всё равно оставался, но с этим можно было свыкнутся. Ночной воздух холодит лёгкие изнутри, пока Сан раздевается. Сонхва нельзя помогать — волк может учудить, если потеряет его из виду. Поэтому он только подглядывал. Сан объяснял, что в такой момент волку кажется, что он особенно уязвим, и прямой неотрывный взгляд вампира его в этом точно не переубедит.       В необходимости не заходить за спину, но постоянно подставлять свою, не разрывать зрительный контакт, была какая-то особенная пикантность, думая о которой можно было запамятовать о смертельной опасности, от которой эти меры были призваны беречь.       — Ты похудел, — лишь по голосу Сан может определить, откуда Сонхва сейчас на него смотрит. Совершенный хищник.       — Тебе кажется. Просто не видел давно.       Сонхва проносится по коридору, ведущему в ванную комнату, чтобы встретить Сана уже там, поначалу поодаль. Ванна была относительно безопасным и вполне комфортным способом провести время вместе: водная толща и в особенности тонкая плёнка масла, покрывавшая их обнаженные тела, существенно облегчала жизнь обоим, но в большей степени, конечно, Сану.       Пахло гранатом и жасмином. Аромат, как и всегда, выбирал Сонхва. Это сочетание было более поэтичным, чем могло показаться на первый взгляд: душистая цветочная горечь и терпкий землистый плод. Сонхва был мастером такого едва заметного искусства.       Бронзовое, окроплённое светом немногочисленных свечей тело погружается в ванну, и Сонхва, опирающийся на стену, видит, что Сану приятно. Тем не менее, спрашивает:       — Нормально? Я плохо понимаю, какая это температура.       — Всё хорошо.       — Не хочу варёной собачатины.       — Ах ты… а варёная мертвечина интересует? Иди ко мне.       Сонхва одним движением сокращает расстояние между ними и в следующее мгновение уже седлает его. Начинает целовать, цепко ухватившись за лицо. Совсем не жалеет, впивается, душит собой и своим запахом. Пока волк не принюхался, можно быть посмелее. Скопившаяся в Сане тоска заставляет выпустить когти, насколько велико облегчение от разлуки. И подумать не успевает, как они вонзаются в плоть, находившуюся под его руками. Не страшно. Бывает.       В ответ на инородные тела, насадившие рёбра Сонхва на себя, тот выпускает клыки, также рефлекторно. В нём бурлит человеческая кровь, и он страстно углубляет свои собственные раны, приподнимаясь и опускаясь на туловище оборотня. Приложить побольше силы, и тот оторвёт от него по кусочку с каждого бока.       Сан не может не задевать клыков Сонхва, и яд с них медленно проникает в его нервную систему. Волчий метаболизм расправится с этим быстро, но пока что хочется отдать этому прекрасному хищнику всё, что он попросит. Так он и поступает: приостановив ненадолго лихорадочный поцелуй, ловит момент и насаживает свою губу на клыки.       Сонхва мгновенно оттягивает от себя лицо Сана за волосы на затылке. Волку такое обращение не нравится, и силясь вырваться из мёртвой хватки, он рычит. Не страшно, если он начнёт брыкаться и нападёт, а вот собственную кровь на вкус ему давать на пробу не стоит. Подушечкой большого пальца аккуратно проводит по нижней губе Сана, дожидается, пока ранки затянутся, и не может удержаться от того, чтобы не облизнуть палец. Во взгляд Сана возвращается осмысленность, и он отдергивает руки, которые пугающе долго находились в Сонхва, чего никто из них не заметил. Вода смывает кровь с когтей, но среди рёбер некоторое время красуются короткие полосы.       — Ты чего делаешь? — наконец спрашивает Сонхва с тревогой в глазах.       — Мне кажется, твоя диета влияет на силу твоего яда. Я не смог себя остановить. Я не и пытался… — его тон пугает в той же степени, насколько он был напуган сам. Страшно так легко потерять контроль в ситуации, когда каждая клеточка тела ежесекундно силится воспротивиться твоим намерениям.       — Могу сказать, — Сонхва ложится Сану на грудь, — это едва ли не самое сексуальное, что можно сделать для вампира. Если бы ты меня не перепугал до смерти, я бы, может быть, и кончил.       — Настолько?       — Чему ты удивляешься? Кровь пьянит и возбуждает. Мы играем с едой. По-всякому, — слишком поздно Сонхва осекается, и остаётся лишь надеяться, что сказанное им не слишком задевает мораль защитника, являвшуюся сутью существования Сана.       — Скучаешь по этому?       Вопрос застаёт врасплох.       — Это ни с чем не сравнимые ощущения. Пик моей сущности. Но я никогда ради этого не откажусь от того, что у меня есть, — складывает правую руку Сана себе на живот, а другой начинает гладить её, приводя в движение поверхность воды. Уверен, Сан сейчас улыбается.       — А у вас есть что-нибудь такое? — спрашивает Сонхва спустя непродолжительное молчание.       Сан усмехается.       — Может быть.       — И?       — Разорвать вампира на кусочки собственными зубами.       Сонхва невольно останавливает ласку.       — Ни с чем не сравнимые ощущения, — вторит с горечью в голосе, — Пик моей сущности. Но я никогда ради этого не откажусь от того, что у меня есть, — тыкается носом в выступающую косточку позвонка. Нега момента так сладка, что Сонхва никогда не подобрать и отдалённо похожего купажа масел.       — Ты смог остановить себя, — нарушает воцарившееся безмолвие Сан.       — Наверняка это не сложнее того, что ты делаешь каждую секунду.       — Может быть. Не бери в голову.       — Схожу за вином, — от тяжёлых мыслей имеется верное средство.       Как и многое, это занимает не более мгновения. Сонхва делает глоток и оборачивается, чтобы заглянуть в глаза. Рука Сана соскальзывает с его головы.       — Хочу секса с волком.       — Прекрати. Мы это уже не раз обсуждали, — силой возвращает голову себе на грудь.        — Я хочу тебя переубедить.       — У тебя не получится. Загрызу тебя.       — Уже пробовал что ли?       — Нет, но я не собираюсь подвергать тебя такому риску.       — А ты когда-нибудь трахался в теле волка?        — Чего молчишь? Заделал какой-нибудь волчице щенков?       — Нет.       — Даже жаль. Такие гены пропадают.       Сан больно сжимает запястье Сонхва — ему совершенно не нравится этот разговор. Если Сонхва было больно, то по человеческим меркам это практически наверняка был вывих. Но его это никоим образом не останавливает, он напрашивается на перелом:       — Ну волку-то присовывал?        Оборачивается с круглыми глазами:        — Или тебе?       — Прекрати. Этот. Разговор, — Сан рычит в нескольких сантиметрах от его лица, пока вода скрывает звук треснувшей кости.       — Чего ты так завёлся? — фыркнув, Сонхва возвращается на его грудь. Самое приятное место на земле. Хорошо до невозможности. Сан поднимает неестественно болтающуюся кисть и с пугающей нежностью вправляет косточку.        — Совсем меня не слушаешь, — разочарованно произносит он, оставив поцелуй на моментально зажившей руке. Во рту снова горчит из-за обилия масла.       — Это ты меня послушать не хочешь, — непринужденно парирует Сонхва.       — То, что тебя так сильно возбуждает, в моей голове рождает картины, как я рву тебя на кусочки. Как думаешь, мне это нравится?       — Но ты же нормально чувствуешь себя рядом со мной волком. И тогда силишься не разорвать?        — Всегда.       — Я люблю тебя, Сани, — помедлив, шепчет он и сплетает их ладони. Безопасный и выразительный жест.        — И я тебя, — машинально тянется уткнуться носом в макушку, но отдёргивается. Сухие волосы пахли отвратительно. Мысли резко и кардинально меняют направление.       — Что, и сейчас?       — Такой беззащитный, свернуть бы тебе шею. Вода замедлит. Клыки далеко. Идеальная возможность.        Это их безумная реальность: Сан часто рассказывает, как инстинкт подсказывает ему убить Сонхва. Поливает мраморное плечо душистой водой и припадает к нему губами. Раз за разом. Он не позволит себе навредить ему.        Каждый раз, между вдохами, в то мгновение, когда вражеский запах пропадал с рецепторов и не успевал вернуться снова, он смотрел на самое красивое существо на планете, которое хотелось защитить ценой своей жизни. Вырвать собственное сердце, если потребуется. А потом он делал вдох, и по его внутренностям проходила волна жгучей ненависти, выталкивавшей наружу волка. И так по десятку раз в минуту.        Руки обвиваются вокруг талии. Такой тонкой, что казалось, будто для этого может хватить лишь ладоней. Сонхва берёт одну из рук и складывает к себе на живот:       — Чувствуешь себя здесь, когда внутри?       Мычит утвердительно.        Ведёт выше, надавливает.       — Представь, докуда достанет волк.       Сан давит внутри себя то ли вой, то рык. Получается тяжелый выдох.       — Сонхва…        Прикусывает основание шеи практически беззубо. Так воспитывают волчат. В каком-то смысле, Сонхва был для него волчонком. Ему приходилось много рассказывать о том, как работает мир оборотней.        — Я не щенок тебе.       — Ещё какой. Просишь всякие глупости.       — Побудь со мной волком сегодня. Если тебе будет трудно, я больше про это не заговорю, ладно?       — Сегодня? Какое зло я тебе сделал? И вообще, кажется, это я тебя наказывать должен.       — Так накажи. Тебя же за этим послали.       — Не смогу… — последний слог тонет в поцелуе.       — Сани.       — М?       — Мне сердце разрывает, какой ты рядом со мной.       — Я не могу по-другому.       — Знаю. Но я не меняюсь так сильно. Мне совестно из-за этого.        — Я не хочу, чтобы ты менялся.       Молчит.       — Может, это в нашей природе, быть ручными с теми, кто нас любит. Я не знаю.        — Прости, что мучаю тебя порой.        — Не мучаешь. Твои предложения часто бывают хорошими, и я бы никогда такого не испытал, если бы не ты.       — Но тебе сложнее меня.       — И ладно. Кому-то должно быть.       — Я бы хотел взять хотя бы часть на себя.       — Знаю.       — Я буду всегда стараться, чтобы это того стоило.       — Просто будь рядом.       — Этого недостаточно. Не для тебя.        — Поступай, как считаешь нужным. Но не думай никогда, ты мне должен что-то взамен, ладно?       — Не взамен. Я тоже хочу стараться, как ты.       — Я понимаю, о чём ты. И как собираешься стараться для меня сегодня?        Саморазрушительную меланхолию необходимо было остановить: Сонхва поддавался ей часто, и всякий раз Сану было невыносимо больно это слушать. Может быть, подначивать всегда слегка возбужденного Сонхва, было не очень честно, зато работало исправно.        — Ты не выпустишь волка?       — Не здесь.       — Давай снимем номер.        — Если тебе так хочется, — кажется, это Сонхва должен был делать то, что захочет Сан, — не забудь саквояж.        Да, у Сонхва имелся инструментарий для защиты от Сана. Любезно преподнесённый самим Саном. Вероятно, в сочетании с острыми клыками, он мог быть смертельным. Хоть какой-то паритет. Сонхва был вполне сопоставим по силе с Саном, но присутствовал нюанс: он мог разорвать оборотня на части лишь при большом желании, а у того такой роскоши не имелось.       Сонхва пулей выскакивает из ванны после этих слов — обещанный волк прибавлял его и без того быстрым движениям скорость. Сану нравилось видеть его таким радостным, хоть это и предвещало муки для него самого.        Парой минут позже он возвращается в спальню Сонхва полотенцем на бёдрах. По ноздрям ударяет смесь гнили, красного перца и опасности. Несмотря на то, что Сонхва самым умилительным на свете образом закутан в едва ли не сочащийся духами халат.       — Подойди.        Он не понимает его намерений, но делает то, о чём попросили.       Сан проводит пальцами по щекам, заглядывает в глаза, держа за подбородок. Со стороны это могло показаться жестом любви, но в действительности он инспектировал, силясь удержать клыки в дёснах, а рык в гортани.       — Такой сытый. Злишь очень.       Сонхва виновато потупил глаза.       — Придётся долго-долго натирать тебя маслом. И всё равно захочется укусить, — моментальная реакция на смену настроения и незамедлительный контроль за ущербом со стороны Сана.       — Сытым я переживу пару укусов.       — Заиграюсь и оторву руку.       — Руки могут сделать тебе приятно, — в подтверждение этих слов они приземляются на мускулистую грудь, — подумай дважды.       Пользуясь вседозволенностью, касается бронзовых мышц — они ещё немного скользкие от масла. Трогает всё, что подальше от шеи и брюха. Плечи, руки, грудь. Под его пальцами будто растекалась лава, до того оборотень был горячий. На прикосновения к груди отзывается особенно трепетно, соски плавятся от касания холодных пальцев. Сонхва бы сейчас занять место за ним, чтобы было удобнее хвататься, но, кажется, спину Сана он видел своими глазами всего пару раз в жизни, когда тот имел неосторожность заснуть в его кровати. Прикоснуться было страшно.        Мнёт совсем уж по-хозяйски, прикладывает усилие, чтобы не выпустить когти. Сан дышит сдавленно тяжело, но Сонхва хочет слышать стоны. Не разрывая зрительного контакта, тянется языком к карамельному соску, но его беспардонно отдёргивают за волосы. Сан редко бывает таким властным. Нравится.        — Делай, что хотел. Иначе я не выдержу. И прощайся тогда с волком.       — Ты так хочешь даже сытого меня? — Сонхва хочет прижать Сана к стене, но вместо этого тянет на себя, чтобы это сделал он. Трудно угадать, в какой момент его инициатива может показаться волку актом агрессии.       — Провинившегося меня? — приподнимает бровь с довольной ухмылкой, в глазах пляшут черти. — Меня с фетишем на волка? Ты безнадёжен.       — Неважно какого. Всегда хочу, — Сонхва успел обвить его бёдрами, а Сану ничего не стоило удерживать его вот так. Горячие пальцы впились в ягодицы так же крепко, как недавно Сонхва хватал его сам: ещё немного, и с когтями. У всех свои любимые места.       — Позор стаи, — наигранно едко говорит Сонхва и подаётся вперёд.       — Хочешь волка, прекрати, — озорная искорка пробегает в глазах Сана прежде, чем он чужими глазами фокусируется на левой части грудины. Всего на мгновение, но Сонхва достаточно и его. Каждый раз обида колет неострым шилом. К такому нельзя привыкнуть.       Неохотно спрыгивает с него и безмолвно удаляется из комнаты. Не поворачиваясь спиной, как с августейшей особой при версальском дворе.       

***

      Из номера будут раздаваться странные и, возможно, страшные звуки. Они оставят беспорядок. За большие деньги не зададут вопросов. Да и огорчать широкого известного в узких кругах вампира никто не пожелает. Сонхва чванливо отворяет входную дверь и проходит внутрь, шаловливо раскидывая вещи. Он был в прекрасном расположении духа, и каждое его действие было без надобности игривым. Сан сопровождает его, будучи покрасневшим до кончиков ушей: Сонхва начал приставать к нему на глазах у лифтёра. И пусть. Ему идёт румянец.       — Шампанское, — перекидываясь через кресло, Сонхва рассматривает этикетку бутылки в ледяном ведёрке. Вероятнее всего, откуп метрдотеля за особую настойчивость Сонхва сегодня.       — Хорошее. Будешь?       — Нет. Мне всё самообладание сегодня понадобится.       — Я тогда тоже не буду. Тебе будет спокойнее?       Кивает.       — Роскошное место, — Сонхва оглядывает барочный интерьер.       — Под стать тебе, — Сан скромно располагается в кресле, заметно зажатый.       — Чего ты такой напряжённый?       — Ты был в этой одежде тогда? С ними, — избегает любых слов, описывающих подробности.       — Чёрт, — оглядывает свой осовремененный камзол, — напрочь забыл, прости.       — Ничего. Просто снимай скорее и убери подальше, — стискивает желваки. Перед ним убийца. Перед ним причина смерти нескольких человек, которых ему было вверено защищать, какого чёрта он ничего не предпринимает? Сжимает губы и старается вдыхать пореже.       Это занимает не больше мгновения. Сонхва перед ним душит белоснежный банный халат, прячет травяные саше в карманы. Дымка тяжелого парфюма ложится на вороные волны волос. В полумраке, который был более комфортен обоим, тело Сонхва напоминало греческую статую. Смертельная бледность причудливо ложилась на его смуглую кожу. Сан часто думал о том, что ему чертовски повезло умереть таким красивым.       Не проронив за всё время ни слова, Сонхва приближается к нему удушающим ураганом ароматов и опускается на колени. Он слишком увлёкся и немного ошибся. Совсем не хотелось омрачать своей опрометчивостью и без того тяжкую участь Сана. Разводит его ноги шире и щёлкает пряжкой ремня. Это можно было бы счесть за наказание или извинение, если бы Сонхва это не нравилось больше, чем Сану. Пуговица за пуговицей освобождает от рубашки, прижимаясь чем придется к паху. Не целует, потому что больше их клыкам встречаться однозначно не стоит. Но его рту обязательно найдется применение: его бесконечная глотка, которая заживала прямо вокруг члена Сана, была потрясающей. Своими порывистыми толчками ему можно было переломать всё, что угодно, и не бояться придушить в попытках направить или нащупать свой член. Кончить так глубоко, что это остановило бы дыхание смертного навсегда. И хоть за этим садистским удовольствием иногда проскальзывала мысль свернуть чудесную, старательно двигающуюся вперед и назад, шейку, угрозы в свой адрес зверь не ощущал. Иногда Сонхва баловался и оставлял на его бёдрах укусы. По его словам, кровь Сана на вкус была отвратительной, и кусать такую горячую плоть было ничуть не аппетитно, тем не менее, это было способом выразить желание. На удивление, яд усыплял инстинкты зверя, даря на несколько минут эйфорическую реакцию на обидчика. Так было и сейчас: Сонхва укусил его пару раз и, не убрав клыков, отсасывал с особым остервенением.        Сану застелило взор, слепые пятна растекались перед глазами, и он совершенно не пытался себя сдерживать, вдалбливаясь в радушно принимавшую его глотку. Он знал, что сразу после этого ему нужно будет обратиться, поэтому момент оргазма хотелось оттянуть. Сегодня ему не дадут поиграться с растраханным личиком или отласкать взамен, потому что самый добрый волк получался, пока голова была ещё где-то в облаках, немного потерявшая связь с органами чувств. Никому не нужно было знать, как они пришли к такому выводу.        — Я не хочу уходить. Давай не сегодня, пожалуйста, — сквозь стоны хнычет Сан, — я сделаю всё, что захочешь, только не выгоняй. Мы давно не были вместе.       Сонхва не хочет отвечать и не отрывается от своего дела. Он бы на его месте тоже не хотел бы уходить, но они условились. Рука Сана больно впивается в его затылок, и это означает всего одну вещь. Пара фрикций, и Сонхва чувствует внутри себя горячую сперму, не ищет воздуха, а лишь наслаждается ощущением пульсации члена, упирающегося в его гортань. Не испытывая необходимости сглотнуть, он медленно, нескрываемо смакуя, выпускает из рта член, не смыкая губ, оставив тонкую ниточку слюны и спермы между ними. Потребность в слюноотделении давно отпала для Сонхва, но этот навык было нетрудно освоить заново. Улыбается довольно, но желание отчего-то делает его улыбку несколько угрожающей. Тем не менее, за вид, который сейчас был перед Саном, можно было потерпеть намного больше того, что приходилось на его долю.       Нега обрывается резко и неприятно: дверь хлопает в следующий момент, и Сан остаётся в полном одиночестве. Жестокий Сонхва. Предпочел ему волка. И отчего он ему покоя не даёт…       Сонхва возвращается ещё более надушенный. Стоит в дверном пролёте и даёт к себе привыкнуть. По его пищеводу всё ещё текло теплое семя Сана, а зверю перед ним требовалось время, чтобы его узнать. Безумие.       Волк ступает медленно, принюхивается, прижав голову к земле. Каждый раз это вызывает сложный и непонятный разочарованный страх — досада не советуется со здравым смыслом и отравляет своими спорами воздух.       Зверь походит вплотную. Сан рассказывал, что он считается крупной особью, но волчонком был хилым. Ему недоставало немного, чтобы сравняться по росту с Сонхва. Разнюхивающий нос практически касается носа Сонхва, и в следующий момент шершавый язык проводит по его рту. Запоздалая благодарность.        — Развратник, — сквозь улыбку говорит Сонхва и гладит по макушке. Он может только представить, какая смесь запахов сейчас исходит от его лица. Наверняка непристойная.       — Нормально себя чувствуешь? — Сонхва медленно проходит к кровати мимо кресла, где разбросана одежда Сана, немного комично не поворачиваясь спиной к волку. В два прыжка его догоняют и мокрым носом тычутся в ладонь. Это значит да.       Волк тянет зубами пояс халата, но узел не поддается. Сонхва смеётся. Его волк был самым очаровательным на свете.        — Разжечь благовония?        Снова сырость носа касается руки.       Сонхва во внезапном приступе тактильной агрессии начинает трепать его за ушами. Жутко хотелось поцеловать, несмотря на вонь, и даже если наглотается шерсти, но было нельзя. Примет за укус, глупый.        Сан никогда не рассказывал, как ему нравится, чтобы его трогали, пока он в обличии волка. Будто стыдился этого. Без помощи с его стороны было трудно что-либо понять, поэтому руки бродили бездумно. Волк ничего не подставлял, но и не отстранялся.        — Если будет плохо, возвращайся. Не надо терпеть, — он мог упорно клянчить волка, раздухарённый своим безумным фетишем, но получив желаемое, становился крайне чутким, даже слишком.       Волк фыркнул. Сонхва не знал, что это значит. Мог только догадываться.       Стараясь разрывать зрительный контакт лишь на доли секунд, он расставлял и поджигал палочки благовоний с ароматом розы. Сан говорил, что, если она его и не успокаивает, то просто очень нравится. Волк лёг, вытянув перед собой лапы, и с вампира глаз не сводил.       Комната быстро наполнилась ароматом, интенсивность которого была бы до головной боли невыносимой для человека. Змейки дыма петляли в темноте с каждой доступной поверхности. Сонхва садится на корточки рядом:       — Укусы зажили? — с волком тон неизменно делался приказным, а предложения становились проще. То было странное ощущение: разговаривая как хозяин, не являться хозяином положения. Будто слова его спасут в случае чего.       Рычит. Значит нет.       — Болят?        Снова тихое рычание. К сожалению, по волку было абсолютно непонятно, врёт он или нет.       — Покажешь?       Волк покорно ложится на спину, поднимая лапы так, будто хотел, чтобы ему почесали живот. Голени покрыты недлинной шерстью, но кожу всё равно видно плохо. Сонхва без резких движений проводит ладонью по внутренней поверхности лапы. Под шерстью мелькают рубцы полумесяцев. Скверно. Обычно заживают быстрее. Неужели сытым он действительно более ядовит?        За следующее мгновение происходит слишком много всего: совершенно внезапно волк вскакивает на четвереньки и щёлкает пастью с устрашающим рычанием. Сонхва считал это движение в момент, когда оно ещё только начало раскатываться по мышцам зверя, поэтому успевает отскочить. Такое бывало. Но после длительного затишья каждый срыв ощущается особенно больно. Казалось, он уже дал к себе прикоснуться, сам обнажил перед ним брюхо, но… со зверем не всегда всё понятно.       Обычно дальше Сан быстро остывал, начинал скулить, сворачивался калачиком и давал долго-долго гладить себя по спине, нервно стуча хвостом по полу, и, когда получалось успокоиться, возвращался. Но сегодняшний день был необычным. Он продолжал, утробно рыча, таращиться на Сонхва, угрожающе опустив морду. Последнее, что тому хотелось делать, это драться с ним. Ещё меньше хотелось прибегать к помощи аконита.        Сонхва был уверен в себе и знал, что ничего плохого не случится. Его больше беспокоило, каким будет после этого Сан. Было бы очень стыдно выслушивать извинения за то, что он сам попросил его сделать. То, с чем Сану нужно было так сильно стараться, хотя нужно это было отнюдь не ему. Также огорчало, что Сан не станет с ним этого обсуждать, сделав выводы в единоличном порядке. Такая реакция вызывала недовольство, но бороться с ней было бесполезно: Сану с волком нужно было своё пространство, в котором для Сонхва места не было.       — Сани, — он стоял спокойно, не шевелясь, — Сани, пожалуйста.       Сан рассказывал о том, как он скорее всего нападёт, и где больнее всего можно ударить его. Отдавал свою жизнь в чужие руки ради странной прихоти и делал это без сожаления. Сонхва ждал прыжка, сваливающего с ног, затем укуса в левое плечо, а потом он примется потрошить его внутренности. Его Сани… вздор. Себя он советовал обездвижить, если хватит сил, и избегать зубов. В драке его стоило душить.        — Успокойся и возвращайся, любимый, — он не знал, доходят ли эти слова до адресата. Сан будет извиняться неделю.       Волк бил лапой и продолжал рычать. Сонхва не понимал этого жеста, поэтому оставался недвижимым, лишь немного пригнувшись в ногах, готовясь отпрыгнуть. Промелькнула мысль, будто волк делал ему вызов. С чего бы это.       — Кусай, если хочешь. Я не буду тебе эту дрянь колоть, — что угодно, если удастся расшевелить остолбеневшего волка, — давай.       В бессмертной голове воспоминания сохранялись хорошо, особенно кошмарные. Аконит действовал стремительно и мучал страшно. Тогда он этого не знал, они только познакомились. Ожидал эффекта, схожего с вербеной: упадка сил, дезориентации. Получил волка в агонии, который к себе даже не подпускал. Он никак не мог ему помочь, ничего не знал и чувствовал себя паршивее всех на земле. Когда волк растаял и явил ему Сана с едва ощутимым пульсом, легче не стало. Хотел обнять, прижать, но ничего не мог, не хотел обволакивать своим тошнотворным запахом. И пусть его пронзят когтями по пробуждении, он всё равно положил его голову себе на колени. Гладил коротко стриженные волосы и тихонько плакал. Эти полчаса были самыми длинными на его памяти. Тогда он подумал, что они два идиота, решившие, что смогут быть вместе.        Никогда больше. Никакого аконита.       Сколько ещё так волк будет на него смотреть? Чего он хочет? Почему не нападает, если его разозлили? Фрустрация жгла и выводила из себя. Кажется, из уголка глаза выскользнула слезинка отчаяния. Сонхва ненавидел не понимать его, ненавидел собственное бессилие перед самым важным для него существом.       — Давай это заканчивать, — говорит провалившимся вниз голосом и поворачивается спиной.       Хоть Сан и был огромным, наделённым в какой-то степени человеческим умом, оборотнем, иногда его было до обидного просто провести. Инстинкты напрочь игнорировали логику. Будто они не стояли друг перед другом как истуканы, будто Сонхва было на что отвлечься, чтобы так подставить спину.       Сейчас он подскочит, а Сонхва выполнит ставший привычным захват головы. Волк будет сопротивляться, пока не начнет терять воздух, и тогда станет покорным в обмен на жизнь. Иногда это даже возвращало ему Сана. Его фирменный приём. Волка, в отличие от него, можно было придушить, если он был достаточно глуп, чтобы подставить шею. И сейчас он сделает именно это.       Провоцировать зверя было затеей небезопасной, но других идей попросту не оставалось — не стоять же им тут до рассвета. Однако, в этот раз он, вопреки собственным ожиданиям, слышит размеренный шаг, и волк останавливается совсем рядом. Приходится обернуться. Устремлённый на него взгляд черных глаз больше не кажется враждебным.       — И что мне с тобой делать? — он устало выдыхает и немного оседает в спине.       Могучим прыжком волк оказывается на кровати. Сонхва вдруг начинает казаться, что его инстинкты так причудливо переплелись с сознанием Сана, что он резко поумнел в попытках его прикончить. Нет смысла отрицать, что он переволновался. Теперь такая манера мышления сохранится на некоторое время.       Ложится с другой стороны, у самого края. Не может выкинуть из головы образ клацающей пасти. Волк придвигается сам и складывает морду на лапы. Кожей Сонхва чувствует выдыхаемый из ноздрей воздух.       — Что это было? — риторический вопрос.       Скулит. Ничем сейчас от домашнего пса не отличается. Разве что огромный до одури.       — Погладить?       Носом он до него не дотянется, но и не рычит.        Сонхва ложится ближе, гладит морду подальше от носа, переходит к спине. Довольный хвост бьётся об изголовье.       — Если ты спокоен, почему не возвращаешься?       Коротко рычит, будто фыркает. Чёрт бы его побрал.        — Меня злит, когда я тебя не понимаю.        Волк величественно поднимается, чтобы лизнуть его лицо несколько раз. Хоть он и ласковый до предела, нависает над ним всё равно жутковато. Сонхва, как и всегда, жмурится и отворачивается от шершавого языка, но сердце не на месте. Хочет оттолкнуть, но урезонивает себя тем, что сам его и выклянчил. В конце концов, вряд ли он будет проще в коммуникации со стоящим членом. В своих фантазиях Сонхва игнорировал все трудности их общения, сосредотачивался исключительно на том, что будоражило его воображение: как он разорвёт его к чертям, сцепится и отставит после себя ведро спермы внутри него. Но сегодня он, кажется, впервые задумался о том, насколько глупой может быть эта идея.       — Я не понимаю, чего ты хочешь, — уворачиваясь в очередной раз от языка, говорит с тенью упрёка в голосе.       Волк попеременно топает передними лапами, стоящими по разные стороны от плеч Сонхва и дышит часто-часто с высунутым языком. Внезапно он в хорошем настроении. Странный.       — Играешься. Значит, будем играть?       Маленький неглубокий рык, сопровождающий прикосновение носом к ладони. По сравнению с мордой волка, она выглядит совсем уж крошечной. Сонхва вспоминает, что ладони Сана ещё меньше, чем его. Может, лапы у него тоже небольшие среди товарищей.       Волк спрыгивает с кровати и делает круги по просторной комнате, наверняка сгоняя остатки адреналина с мышц. Весит он прилично, но шума за собой практически не оставляет, как кошка. Сонхва приподнимается на локтях и молча за ним наблюдает. Когда он разрешает себе подурачиться, беспокойство отступает, и появляется странная привязанность к этому непонятному существу. Сонхва не имел понятия как, но о нём хотелось заботиться. Несмотря на своё огромное статное тело, ряды острых зубов и крепкие взрывные мышцы, сейчас он парадоксально казался ему более беззащитным перед внешним миром. Самоубийственная нежность тисками сжимает сердце, обжигает кончики пальцев.       — Я люблю тебя, — тихо произносит Сонхва, и волк, разумеется, его слышит. Ненадолго замирает, как будто останавливается, чтобы подумать.       Возвращается к нему на кровать и сворачивается калачиком так, что его морда лежит на животе вампира. Тихо рычит на выдохе, и Сонхва догадывается, что это значит. Рука трусливо заносится над холкой, но возвращается обратно. Не стоит.       Сердце у волка бьётся спокойно — Сонхва чувствует это через их соприкосновение. Такое положение волка можно было ошибочно воспринять за доминирующее: зубы находились прямо над внутренностями, которые он так мечтал распотрошить. Но, в действительности, так он показывал, что не навредит. Терзал самого себя жутко, и зверь поддавался.       Волк жалобно скулит, просит ласки. Теперь, когда он её ожидает, Сонхва исполняет их общее желание. Шерсть плотная, жёсткая, но очень гладкая. Смердит страшно, но это довольно просто игнорировать. Так же, как и его переменчивое настроение.       — Как тебя сейчас возбудить? Откусишь мне палец, если ущипну за сосок?       Рычит в ответ как барахлящий мотор. Не хочет разговаривать об этом. Задобренный ещё человеком волк был сдержанным в своих реакциях. Быть может, движение под халатом Сонхва вынудит его передумать. Он не сможет этого не заметить, волчья морда слишком близко к его паху.       — Я, конечно, не течная сука, но, может, и у меня что-то получится, м?       Волк на нём, согласно тактильным ощущениям, задержал дыхание и стиснул челюсти. Сонхва снова его не понимает, а тот не торопится сообщать, что у него на уме.       — Подай хоть знак, я замолчу.       В ответ тишина.       — Сам не знаешь?       Выпускает из пасти тихий вой.       — Ладно. Извини, — треплет меж ушей, больше для собственного умиротворения. Он снова занервничал: талыми каплями, оставляя за собой следы, по душе течет беспокойство.       Ему было бы трудно скрыть это от Сана, но волк недостаточно чуток для таких нюансов. В гробовой тишине Сонхва слышит, как догоревшие палочки благовоний роняют последние столбики пепла. Ему приходится прервать идиллию, пусть и весьма сомнительную по своей сути:       — Эй, Сани. Догорели, пусти.       Он послушно поднимается и грациозно тянет спину. Сонхва уже поставил одну ногу на пол, но волчья морда прижимает его корпус к простыням и начинает тереться о грудь с непонятной целью. Может, он хотел передать ему свой запах. Может, выражал признательность на своем языке, рассчитывая, что Сонхва его поймёт. Тому хочется ответить, но слишком уж боязно сделать что-то не так. Волк редко бывал настолько ласковым, не хотелось спугнуть.       — Ты сейчас совсем как кот. Не сочти за оскорбление.       Волк рычит в ответ, а Сонхва в своеобразном вальсе вновь разжигает благовония, всё поглядывая на него. Скорее всего, Сан скоро вернётся. Он всегда характерно затихал перед этим процессом, видимо, убеждая самого себя в безопасности возвращаться в свою более слабую форму в одной комнате с прирожденным убийцей.       Сонхва приходится заставить себя освободиться от истомы, накрывшей его тело. Им нужно было быть осторожными, пока Сан не обратится, чтобы он выпустил не враждебного волка. Им нужно было быть ещё более осторожными, когда волк оказывался снаружи. После этого, им нужно было осторожными, потому что Сан уставал. Иными словами, не было и мгновения, когда они могли бы отпустить себя и расслабленно насладиться обществом друг друга. Эта мысль летала в воздухе так давно, что естественным образом выродилась в белый шум.       Отвлекаясь на очередную на спичку, Сонхва сменяет фокус своего внимания всего на мгновение, а на кровати уже лежит Сан, всё также свернувшись калачиком. Красивый до безумия, с самым очаровательным, преисполненным непонимания лицом. Наверное, если его разбудить посреди ночи, он будет выглядеть примерно также. Сонхва не может не улыбнуться. И подойти пока тоже не может. Лунный свет подчеркивает рельеф его мышц, все ещё напряжённых. Такой вид всегда вызывает у Сонхва желание, природу которого он не мог понять. Он не привык так страстно желать то, что не намеревался потом съесть. Пытается передать это волнительное ощущение словами:       — Смотрю на тебя таким каждый раз, как в первый. Дыхание спираешь, так прекрасен. Не верится, что ты со мной.       — Если ты мне дашь прийти в себя, я отвечу чем-нибудь таким же, — бурчит Сан, не торопясь сменить положение.       — Это необязательно. Что-нибудь нужно?       — Я в порядке. Нальёшь воды?       Сонхва подлетает с места: он всегда чувствует себя виноватым в такие моменты, и ему очень хочется быть полезным. Сан не даёт себя напоить, и отсутствие касания бьёт под дых. Он это замечает, всегда замечает:       — Устал, милый.       — Голодный? Спустись в ресторан. Отдохни от меня немного.       — Нет.       — Почему?       — Я знаю, где твои мысли.       Отлежавшись, в порядке вещей надевает белье, заказывает еду в номер и роется в саквояже Сонхва в поисках масла, раздражающе звеня стеклом склянок. Они делают это так давно, что меняются только люди, их обслуживающие, и изредка технологии.              — Испугался? — горячие ладони втирают масло, перенявшее их тепло. Крепкий хват не пропускает ни миллиметра кожи. Сану очень хотелось, чтобы Сонхва почувствовал его прикосновения, поэтому он прикладывал существенные усилия, проминая каменные мышцы одну за другой. Каждый раз сердце свербело, когда Сонхва подставлял ему спину. Сан так не может, и оттого это было особенно ценно.       — С чего бы?       — Медленный. Тогда и сейчас.        — Значит, так оно и есть, — Сонхва не заметил этого за собой.       — Про…       — Не вздумай извиняться. Я сам этого прошу раз за разом. Не надо тебе ради меня так мучиться.       В его натуре было впадать в уныние, но Сан примиряться с этим не желал. Без Сана в его жизни такое уныние могло длиться годами. Душа вампира всё равно что душа поэта.        — Иди сюда.       Придерживая скользкими руками точёную челюсть, целует так, как любит сам: нежно, не спеша, исследующе. В отличие от Сана, Сонхва, вопреки или согласно своей природе, был порывист и тороплив. Сану бы до их следующей встречи к клыкам не приближаться, но иначе не может. Печаль, лёгшая на ресницы Сонхва, Сана душит, завязывает кишки в узел. Желание утешить сильнее всего остального. А лучше самого себя у него средства нет.       Сонхва еле вырывается из этого пленительно бесконечного поцелуя — Сан забывается, как крепко его держит:       — Не сегодня, пожалуйста.       — Тебе всё ещё страшно? — грустно заключает Сан, неумело маскируя это вопросительной интонацией.       — За тебя. Не хочу, чтобы ты столько терпел. Мне не нравится.       — А я не хочу заканчивать день вот так.       — Как?       — Ты становишься сонным и печальным. Я не на своем месте от этого.       — Сани… — он проводит рукой по смоляным волосам и смотрит невыносимо пронзительно.       — Что?       — Люблю тебя, очень.       — И я тебя люблю.        Он слишком сильно поменялся в лице. Сан хотел бы залезть в его голову и самолично прогнать каждую дурную мысль, которым его любимый так легко поддавался.       — Сонхва, чего ты?       — Заботишься так. В ущерб себе.        — Ты не замечаешь, что поступаешь так же, — он прижимает его к себе объятьем.       — Наверное, — поникши, опускает голову на медовое плечо.       — Чем займёмся, раз ты меня не хочешь?        Сонхва прыснул от такого заявления. Он мог сколько угодно смотреть сверху вниз на инстинкты Сана, но его отвлечь было немногим сложнее, чем пользовались постоянно.       — Почитай мне свои глупые книжки. Я могу выпить шампанского?       — Можешь.       — Честно?       — Честно. Когда я рисковал попусту. Ты хорошо пахнешь.       Они часто проводили время вот так, не занимаясь особо ничем. Сан не любил без необходимости выбираться из дома, да и на горячо любимые Сонхва светские мероприятия им вдвоем всё равно было нельзя, поэтому такое времяпровождение никому из них не претило. Сан ему читал, иногда, очень редко, пел — голова всегда должна была быть занята, чтобы не отдаваться зверю. А Сонхва наслаждался его компанией и лёгким покачиванием от сокращений грудной клетки.        — Давай куда-нибудь съездим, — прерывает чтение Сан. Кажется, он читал про далёкие страны, но Сонхва, признаться, совсем не слушал его сегодня.       — Тяжело будет.       — Мне всё равно. Хочется.       — А если ты меня по время перелета загрызёшь? Я не смогу сидеть в самолете в масле.        Губы Сана разочаровано надулись.       — Прилетим разными рейсами. И заселимся отдельно.        — Смышлёный. Куда ты хочешь?       — Я мало что повидал. Где было лучшее место в твоей жизни?       Сонхва поднимает голову и улыбается:       — У тебя на груди.       Если Сан поцелует его ещё раз, то точно укусит. Но сердце щемит так, что волка становится не слышно. Сонхва в данный момент благоразумнее его, поэтому едва даёт их губам соприкоснуться.        — Я помню, что обещал сегодня, — переводит тему. Он долго и печально бродил по горьким мыслям, пока Сан читал.       — А я нет. Попробуем ещё.