forever?

Все двигаются до одурения медленно. Ощущение такое, что пилоты, водители и обычные прохожие сговорились против Чана и нарочно выводят его из себя. Сначала самолет опоздал на час, потом пришлось отстоять громадную очередь на таможне, а теперь ещё и это. Бан бьёт руками по рулю и давит на клаксон, начиная очередной сигнальный флешмоб среди автомобилистов, застрявших в пробке вместе с ним. По салону машины разносится отчаянный рёв, пока холодные щупальца тревоги жалят грудную клетку и подбираются к трахее, пытаясь перекрыть кислород.  В ушах все ещё стоит обеспокоенный голос Феликса из сообщения, присланного в Какао Толке:  «Твой номер остался в его экстренных контактах, и я подумал, что… должен сообщить тебе о его состоянии. Минхо упал в университете без сознания и слишком долго не приходил в себя, так что… пришлось вызывать скорую. Врачи сказали, что это переутомление, и с его организмом всё должно быть в порядке, но он не приходит в себя уже несколько часов и выглядит… мягко говоря не очень. Прямо так, как до встречи с тобой. Хотя нет — ещё хуже. Он в клинике Сеульского национального университета, палата сто сорок три. Хён, пожалуйста, если ты знаешь, что происходит, то помоги». Хочется закричать, выломать дверь собственного Астон Мартина и взлететь на сверхзвуковой скорости, а лучше… отмотать время назад и не уезжать из Сеула. Чан не должен был слушать Минхо, не должен был принимать его наигранную истерику, которой он пытался оттолкнуть его и уговорить согласиться на важную годовую командировку. Сколько ещё таких поездок по работе может быть за всю его карьеру? Тысячи.  А Ли Минхо в его жизни только один. Поэтому Чану хватило лишь одного голосового сообщения от своего двоюродного брата и по совместительству друга Минхо, чтобы бросить все дела в Париже и помчаться в Корею. Объяснения Феликса были подробными, а потому Бану не составила труда догадаться, что как только он уехал из Сеула и потерял любой контакт с Ли, тот опять взялся за старое.  Память-злодейка тут же подкидывает воспоминания восьмимесячной давности.  Потухший взгляд крупных карих глаз.  Болезненный оскал и посеревшая, бледная кожа.  Минхо кутается в изношенную чёрную толстовку и цепляется маленькими пальцами за свои плечи, словно даже в отопляемом помещении ему невыносимо холодно.  Чан мотает головой и так сильно сжимает руль, что материал обивки почти что крошится в его руках.  Нет. Не-а. Нет.  Хватит. Это не может больше продолжаться. Минхо не может ждать его ещё дольше.  Чан хватает телефон и отправляет Джисону быстрое: «Я кинул свою машину в пробке на Чонно, недалеко от Парка Тапгол. Забери её», а затем выпрыгивает из тёплого салона автомобиля прямо в холодный осенний вечер. Шум двигателей, сигналы клаксонов и ледяной ветер придают сил. Чтобы добраться до больницы, нужно преодолеть ещё пять кварталов, и Чан сразу же, не раздумывая, переходит на бег. Люди смотрят ему в след, ведь не каждый день получается лицезреть статного молодого человека в костюме от Прада, занимающегося пробежкой в центре Сеула. Но Бан не видит ни прохожих, ни ослепительные вывески на зданиях, ни яркие витрины магазинов. Перед его глазами только он. Минхо. Осунувшийся и мертвецки бледный. Даже для вампира — это слишком. Чан пытается отвлечься от ужасающей картины, которую он может вскоре увидеть, и думает о прошлом. Вспоминает, как впервые встретился с другом двоюродного брата у себя дома, а потом увидел его в больнице, которую финансировал. Конечно, Чану стало любопытно, почему этот болезненный на вид юноша легко лавирует между сотрудниками и пациентами, а затем заходит в пункт переливания крови, даже не поздоровавшись с мединским персоналом.  Как оказалось, Чан единственный, кто заметил его, а затем и увидел, зачем он пришёл сюда. Бан заглянул в приоткрытую дверь, как раз в тот момент, когда Минхо выпустил клыки и вспорол ими пакет с кровью, присасываясь к содержимому, как Чан к бутылке с водой на утро после вечеринки.  А дальше… всё завертелось как-то само собой, словно по намеченной судьбой траектории. Чан вышел из тени, а Минхо попытался напасть, но несмотря на своё сверхъестественное происхождение у него не хватило сил причинить старшему хоть какой-нибудь вред. Конечно, после этого они ругались, много. Постоянно сталкивались, стреляли друг в друга убийственными взглядами, громко спорили, и, в конце концов, переспали. Чан тогда уже смирился с тем, что в его сердце обосновался мальчишка из мифов, а Ли, не удержавшись, укусил его.  Так Бан и узнал, каким Минхо может быть, когда пьёт человеческую кровь напрямую из источника. Оказывается он теплее на ощупь, его щеки румянее, а взгляд ярче. Синяки под глазами уходят, смех становится звонче, и тело наполняется той самой сверхестесвенной силой и скоростью, о которой слагают легенды.  Таким Минхо и был почти пол года, пока Чану не предложили выгодную сделку. Бан не хотел ехать один во Францию, да ещё и на год, ведь в Сеуле у него был тот, к кому он хотел приходить каждый вечер, разговаривать о незначительных мелочах, засыпать в одной кровати и делиться своей кровью. Однако Минхо оказался слишком гордым, чтобы поехать с Чаном за его деньги, но достаточно самоотверженным, чтобы устроить скандал, разорвать с человеком отношения и буквально выпихнуть его из страны.  Бан уезжал нехотя, но перед этим взял с Минхо обещание, что он не будет голодать, а начнёт пользоваться своими чарами, которые совсем не работали на Чане, чтобы добывать себе кровь у прохожих. Однако Ли не последовал его просьбе, благодаря чему теперь лежал в абсолютно бессмысленной для него больнице. Бана так и подмывало написать Феликсу, попросить его без объяснения причин вспороть себе руку и поднести её ко рту Минхо, но… то ли здравый смысл, то ли ревность не позволили ему этого сделать.  Так Чан и оказался здесь.  Запыхавшийся и изливающийся потом перед самой крупной клиникой в Сеуле.  Автоматические двери кажутся слишком медленными, и Чан, не дождавшись их полного открытия, влетает в вестибюль, врезавшись в пластик и едва не сбив медсестру. Он на бегу просит прощения и лихорадочно ищет указатель, пытаясь понять, в какой стороне нужная палата.  Цифры и буквы расплываются перед глазами, а трахею отвратительно скребёт от резкого, быстрого дыхания после марш-броска на ледяном воздухе. Чан проводит рукой по влажному лбу и матерится под нос, вычисляя правильное направление.  Вот оно. «Палаты 110-160» и стрелочка направо.  Бан опять срывается с места так резко, что пугает бабушку, проезжающую мимо на инвалидном кресле, но не замечает этого. Ему везёт, что медицинский персонал занят  рабочей суетой и не обращает внимание, как он мчится по коридору. Чан преодолевает переход между корпусами, прежде чем достигнуть палат отделения и пытается всмотреться в ускользающие от него белые цифры на фиолетовом фоне.  Сто десять.  Сто двадцать пять. Сто тридцать девять. Сто сорок три.  Наконец-то. Чан даже не тратит время на остановку. Он без стука врывается в палату, чем пугает Феликса, сидящего на кресле возле единственной в помещении кровати. — Хён, но ведь ты… — удивлённо начинает тот, вскакивая на ноги, и не успевает договорить.  — Выйди и не беспокой нас, как минимум час, — задыхаясь, говорит Чан и тут же срывает с себя мешающийся пиджак, бросая его на пол.  Феликс реагирует довольно быстро. То ли все ещё находясь в шоке, то ли действительно полагая, что Чан может помочь здесь больше, чем он, но Ли срывается с места и выходит из палаты, тихо прикрывая за собой дверь.  Больше Чану не нужно себя контролировать. Он стремительно приближается к кровати и наконец видит его. Минхо лежит под тонким одеялом в больничной пижаме, почти что сливаясь с белоснежным постельным бельём. Его длинные ресницы обрамляют впалые, закрытые глаза, а обычно пухлые, налившиеся кровью губы, сейчас бледные и обветренные. Из локтевой ямки торчит ненужный катетер, а рядом стоящая капельница подаёт по трубке необходимое, по мнению врачей, лекарство. Сердце от этой картины превращается в месиво из тревоги, любви и боли, и Чан чувствует, как у него начинают дрожать руки.  — Я здесь. Всё хорошо, — шепчет он скорее себе, нежели Минхо.  Хочется обнять, прижать к себе и больше не отпускать, но сейчас не до телячьих нежностей. Минхо срочно нужна кровь, иначе неизвестно что может случится с его организмом.  Чан кивает сам себе и оглядывается по сторонам, стягивая с шеи галстук и расстёгивая первые несколько пуговиц рубашки. Обычно Минхо кусает его в шею или в другие особенно «вкусные» места, но самому Чану ещё не приходилось думать, как вскрыть кожу и напоить своего вампира густой алой влагой, так что он пытается найти хоть что-нибудь колюще-режущее.  Первым в глаза бросается синий рюкзак Феликса, и хотя Бан в обычной ситуации такого бы никогда не сделал, он бросается к портфелю и расстёгивает молнию. Ручки, тетради, бутылка воды, шоколадный батончик в главном отсеке не устраивают Чана, и он лезет в единственный наружный карман, не находя там ничего кроме бутылки смазки, пары презервативов и карточки известного в Сеуле игрового клуба.  Чёрт. Чан со злостью бросает рюкзак на пол и оглядывается по сторонам. Кровать, окно, кресло, диван, столик. Всё настолько обыденное и бесполезное, что к горлу подкатывает волна несдерживаемого раздражения. Взгляд лихорадочно мечется по всем поверхностям, но так и не находит абсолютно ничего подходящего, разве что… Чан закусывает нижнюю губу и хмурится, обращая внимание на катетер в локтевой ямке Минхо. Если так подумать, то лекарства совершенно не нужны Ли, а вот капля человеческой крови абсолютно необходима.  Один глубокий вздох.  Взгляд на бледные впавшие щеки Минхо.  Два удара сердца. Бан кидает на кресло галстук и бросается к постели Минхо, не собираясь больше раздумывать. Его вампир и так терпел слишком долго, и Чан обязан как можно скорее дать ему, то в чём он так нуждается.  Пальцы дрожат, когда Чан склоняется к Ли и тянется к его предплечью. За всю жизнь ему не так много раз приходилось иметь дело с иглами, так что Бан заметно нервничает, не зная, как лучше подступиться. Его взгляд опять находит прекрасное обескровленное лицо, и дыхание застревает в глотке, когда Чан чувствует мучительную обеспокоенность, оседающую тяжестью на сердце. Так хочется услышать родной голос, увидеть, как улыбка озаряет его пышущее жизнью лицо, почувствовать игривые касания и укус острых клыков в шею.  Эта мысль прошибает, а заживавшие ранки отдаются фантомной болью. Чан понимает, что опять бестолково застыл рядом с Минхо, и действует на подгоняющей его панике. Он собирается с силами и садится на край кровати, кладя себе на колени ладонь Ли. Думать о том, насколько его кожа ледяная не хочется, и Бан, игнорируя бешено стучащее сердце, дёргает за катетер, стремительно выводя иглу из вены.  С опозданием он понимает, что нужно было зажать ранку, как делают в процедурных кабинетах, но кроме небольшой алой капли на руке Минхо всё равно ничего не появляется. Это напрягает. Чан пытается вспомнить, что объяснял Ли про свою сверхъестественную физиологию, и со страхом осознаёт, что загустение крови первый признак погружения вампира в длительный сон.  Блять. Нет. Он этого не допустит.  Тело начинает двигаться независимо от разума, словно лучше зная, что Чану следует делать. Он сбрасывает обувь, отодвигает Минхо в сторону и садится к подголовнику кровати так, чтобы удобно притянуть Ли и устроить его голову у себя на груди. Его близость, а ещё вид на длинные ресницы, растрёпанную челку и прямой нос греют сердце, но пока Минхо не откроет глаза, Чан не сможет прочувствовать это в полной мере. Он удобнее перехватывает катетер и направляет его прямо к большому пальцу свободной руки. Конечно, это совершенно не гигиенично и способствует передачи различных инфекций, но Ли же вампир, а значит… С ним ведь ничего не должно произойти?  «Похер», — мысленно отвечает себе Чан. Двигаться из-за веса Минхо, приходящегося на его плечо немного неудобно, но Бан полностью игнорирует это, надеясь, что таким образом Ли быстрее почует манящий запах крови.  Мгновение — и Чан прокалывает большой палец. Он так напряжён, что даже не морщится от лёгкой боли, а лишь внимательно наблюдает за реакцией Минхо, который, увы, не приходит в себя. Бан хмурится, опять тыкает иглой в подушечку и пытается сделать ранку шире, игнорируя дискомфорт. Всё же, когда его кусал Ли, ощущения были в разы приятнее, и Чану приходится прикладывать значительные усилия, чтобы заставить себя продолжать.  На пальце выступают уже несколько алых капель, которые медленно растекаются по коже, и Бан даже давит на фалангу, чтобы выцедить из своего организма побольше  жидкости, а затем подносит к самому носу Ли. — Ну давай же, Минхо, — шепчет Чан, пока вампир безмолвствует. Беспокойство захватывает и забирает последние крупицы надежды на то, что Ли очнётся от одного запаха тёплой человеческой крови, и больше ничего не остаётся, кроме как идти напролом.  Бан кидает катетер на прикроватную тумбочку и меняет положение головы Минхо свободной рукой, чтобы повернуть его лицом к себе и без раздумий скользнуть пораненным пальцем к бледным, потрескавшимся губам вампира. Он ощущает влагу его слизистой и твёрдость зубов, которые тут же размыкает и попадает в жар чужого рта.  — Пожалуйста, — с надрывом шепчет Чан, проводя окровавленной подушечкой по вялому языку.  Часы на стене отвратительно тикают, словно отсчитывая миг до момента, когда Бан сойдёт с ума.  Один.  Два. Три. Ничего не происходит.  Чан крепче прижимает к себе Минхо и обхватывает ладонью его щёку, большим пальцем исследуя зубы вампира с надеждой на то, что он сможет вынудить его клыки удлиниться.  Тик-так. Тик-так. Грудь сдавливают путы паники, а перед глазами проносятся все мгновения искреннего счастья, которые произошли в жизни Чана благодаря Минхо. Бан пытается сморгнуть влажную муть и опять оглядывается по сторонам, словно надеясь, что он пропустил нож посередине палаты, и вот сейчас на него наткнётся, чтобы резануть по руке и насильно влить свою кровь в Ли.  В голову внезапно приходит здравая мысль — позвонить Феликсу и попросить найти для него что-то колющее, но не успевает Чан извернуться, чтобы достать телефон, как чувствует движение. Влажный язык юрко льнёт к подушечке его большего пальца. — Минхо? — зовёт Чан, фокусируясь на губах, которые обхватывают его фалангу и пытаются втянуть её глубже.  Облегчение накрывает с головой. Бан громко выдыхает и хочет отвести руку, чтобы позволить Минхо укусить его в более удобное место, но комнату наполняет грудной рокот. Ли подобно зверю дёргается вперёд, обхватывает руку Чана холодными ладонями и раскрывает веки, вгрызаясь глубокими карими глазами в лицо напротив. — Моё, — рычит Минхо, обнажая удлиняющиеся клыки.  Бан даже не вздрагивает. В его сердце теплится довольство, ведь его вампир наконец пришёл в себя и следует зову крови, а значит, с ним всё будет в порядке.  — Твоё, милый, не волнуйся, — нежно отвечает он и слегка поворачивает голову, обращая внимания Ли на свою жилистую мощную шею. — Не хочешь вкусить угощение получше моего пальца?  В глазах Минхо растекается обсидиан и отливает белыми всплесками в свете больничной лампы. Все спящие человеческие инстинкты тут же улавливают хищника, готового разделаться с ним, и Бан непроизвольно замирает, чувствуя скачок адреналина. Однако люди всегда были и будут бессильны перед вампирами, и Чан является тому ярким доказательством.  Когда Ли кидается вперёд, цепляется мёртвой хваткой за покатые плечи и приникает зубами к шее, Чан роняет лишь тихий вздох. Его тело медленно расслабляется на больничной постели, пока острые клыки входят в плоть, как нож в растаявшее масло, а болезненность после укуса преобразуется в нечто приятное и искрящееся.  Господи, как он по этому скучал. Чану хватает сил лишь на то, чтобы запустить ладонь в спутавшиеся волосы Минхо и прижать его поближе к себе. Глаза закрываются от расслабления, навеянного веществом, выделяющимся из клыков вампира, и Бан глупо улыбается, пока чувствует, как его жизненные силы медленно перетекают в ослабленное тело Ли.  Тик-так. Тик-так. Больше часы не отсчитывают страшное неизбежное горе. Теперь секунды смываются в одно приятное мгновение, полное удовольствия и радости, и с каждым соприкосновением шестеренок Минхо становится более оживлённым. Он громко глотает и порыкивает, пока вгрызается в шею Чана, а его ладони начинают исследовать мощную грудную клетку. Он мнёт ткань рубашки и трётся о сильное, горячее тело, пока вдруг не замирает.  Бан тут же чувствует, как клыки покидают его плоть, и мягко стонет, когда Минхо лижет ранки, останавливая кровь. Он ведёт лицом над кожей, целует подрагивающий кадык и шумно вздыхает, смакуя аромат человека, словно профессиональный сомелье.  — Чан? — удивлённо шепчет Ли и тычется носом в особенно сладкую точку под челюстью. — Боже, Чан. Это правда ты. Ты здесь.  Он ещё сильнее вдавливает человека под собой в кровать, так что матрас болезненно скрипит, а атмосфера вокруг становится горячее, чем в адских котлах Преисподней. От голоса Минхо по телу Чана проходит приятная дрожь, и череда других эмоций полностью смывает накопившуюся тревогу и беспокойство последних суток.  Счастье.  Наслаждение.  Нежность.  — Да, котёнок. Я здесь. С тобой, — отвечает Чан, наконец обнимая Минхо так крепко, как мечтал весь этот месяц вдали от него.  — Ты останешься? — Да, — уверенно говорит Чан, а затем давит на макушку Ли, пытаясь заставить его вернуться к ранкам на своей шее. — У нас теперь много времени на разговоры обо всём, но пока тебе нужно восстановиться. Выпей ещё моей крови.  Из груди Минхо вырывается звериный рокот, который невольно отдаётся прямо в паху Чана. Ли шумно вдыхает через нос, а затем резко отстраняется и ловит взгляд человека своим, тёмным и опасным. — Ты так вкусно предлагаешь, — шипит Минхо и скалит белоснежные клыки. — Но сейчас мне недостаточно просто наслаждаться твоей кровью, Чан-и.  — Что… что ты хочешь?  Минхо растягивает кровавые губы и ухмыляется, давая слабому больничному освещению скользнуть по бордовым потёкам на его подбородке, а затем Чан не успевает моргнуть, как его седлают. Шикарные бёдра Ли оказываются с двух сторон от его тела, а юркие руки начинают свой заманчивый путь по стальной обжигающей груди сквозь ткань рубашки.  — Я хочу тебя в себе полностью. Хочу, чтобы ты заполнил меня до краёв. Хочу пить твою кровь и чувствовать, как ты кончаешь в меня, — Минхо соблазнительно облизывает налившиеся алым губы и, опуская тон голоса, спрашивает: — Сможешь дать мне всё это?  Член так стремительно напрягается, что вопрос Ли выглядит скорее как насмешка, нежели благородное предоставление выбора из уст хищника.  Блядство. Как же Чану этого не хватало все те недели, что он был вдали от Минхо. Никто и никогда не заставлял его так быстро терять голову и твердеть лишь от болезненного укуса, улыбки и нескольких предложений. Чан впивается пальцами в упругие бёдра Минхо и дёргает его на себя, вынуждая прокатится промежностью по эрекции, упирающуюся в ткань брендовых брюк.  — А ты как думаешь, котёнок?  Минхо сейчас настолько открыт, что не скрывает, как дрожь удовольствия проходит по его телу. Он, словно настоящий представитель семейства кошачьих, по-звериному оскаливается и пригибается для прыжка, чтобы стремительно растворить гортанное рычание в липких звуках поцелуя.  Языки жадно сплетаются. Выпущенные клыки царапают нежные губы. Дыхание смешивается в одно развратное безобразие.  Чан ловит ртом хриплые стоны Минхо и чувствует, как теряет связь со своим разумом. Перед глазами мелькает единственная цель — раздеть, проникнуть в жар узкого тела и любить, любить, любить. Он цепляется за ткань больничной футболки Ли и дергает её вверх по худощавому телу, так быстро, что Минхо не успевает расстегнуть пуговицы на его рубашке и выдирает их с корнем, не желая медлить ни секунды. Хруст ниток подгоняет также сильно, как и обнажённый торс вампира. — У Феликса в рюкзаке есть смазка, — задыхаясь, произносит Чан, проникая пальцами под пижамные штаны Минхо и спуская их ниже тазовых косточек. Ли не надо повторять дважды. Сверхъестественная скорость помогает ему метнуться к рюкзаку, вынуть бутылочку с лубрикантом, избавиться от одежды и опять оседлать бедра Чана за то время, что сам Бан тратит только на расстёгивание пряжки ремня.  — Ну же, — недовольно шипит Минхо и опять сплетается с Чаном языками, царапая его губы клыками. — Быстрее.  Бан чувствует, что горит. Он дёргает за молнию на брюках и теряется в хаотичных поцелуях, которыми руководит его вампир. По виску течёт капля пота, сердце грохочет в груди, комнату наполняет щелчок открытия бутылька смазки, а следующее, что Бан ощущает — Минхо упирается в его плечо, переносит весь свой вес на одну руку и, не отстраняясь от его губ, тихо постанывает, изгибаясь в пояснице.  Чан всего лишь человек, но сейчас рычит подобно опасному хищнику, у которого пытаются отобрать его законную добычу. Он умудряется приподняться с кровати, чтобы в один рывок спустить с себя брюки вместе с боксерами и наконец сжимает пальцами ягодицы Минхо, притягивая его ближе.  — Такой нетерпеливый котёнок, — сбивчиво шепчет Чан, перемещая одну ладонь между двух сочных половинок и сталкиваясь с медленно двигающейся рукой Минхо. — Я думал, он нуждается в моей крови, а ему оказывается необходимо, чтобы его хорошенько выебали.  Ли шипит и резко смыкает клыки на пухлой нижней губе Чана, прокалывая податливую кожу и посылая по телу человека импульс иррационального, но такого блядского возбуждения, что член дёргается и ударяется о низ живота, прикрытого тканью так и не снятой рубашки.  — Мне необходимо, чтобы ты заткнулся и занялся делом, — хрипит Минхо и широким мазком языка слизывает проступившие алые капли.  Будь они в другой ситуации, Чан бы может и поиграл на нервах у Ли, но когда тот, о ком он думал двадцать четыре часа в сутки, самостоятельно работает ладонью в своей заднице прямо на его коленях, Бан не собирается оставаться в стороне.  Однако он не упускает возможности подразнить. Чан игриво льнёт языком к клыкам Минхо, щекочет чувствительные десна и шепчет: «Как скажешь, котенок», прежде чем обмакнуть пальцы в вытекающей из Ли смазке и загнать в тугое колечко мышц рядом с пальцем вампира два своих.  — Чан! — стонет Минхо, резко отстраняясь и до предела изгибаясь в пояснице.  Сейчас можно в полней мере рассмотреть всю истинную вампирскую красоту. Бледная, фарфоровая на вид кожа, тонкая шея, широкая грудная клетка, вырисовывающийся пресс и истекающий предэякулятом аккуратный член. Чану кажется, что сейчас его яйца взорвутся от напряжения, но он всё же облизывает свою пораненную нижнюю губу, переплетает с Минхо ладонь и начинает двигать их руками, как единым целым, вытрахивая из прелестного, испачканного в крови рта протяжное хныканье.  Его дырочка принимает их пальцы с сочным хлюпанием и небольшим сопротивлением, но Минхо так жмурится и наслаждается процессом, что Чан не хочет это прекращать. Он тянется ближе к вампиру и приникает поцелуем к одному из его сосков, облизывая сочную плоть, отчего Ли громче стонет и сладко сжимается на их фалангах.  Температура в больничной палате быстро становится выше допустимых значений. Минхо тут же перестаёт раскачиваться на их руках и резко поднимается, сильно толкая Чана на спину и нависая сверху. Его тёмные глаза отражают освещение палаты, а Чан видит в его радужках свои личные звёзды.  Это так завораживает, что он не замечает нескольких движений на сверхъестественной скорости. Минхо пристраивает головку его члена к пульсирующей дырочке и легко опускается на твёрдую плоть, придавливая Бана к постели своей нечеловеческой силой.  — Блять, да! — шумно стонет Ли. Чан протяжно выдыхает, чувствуя, насколько Минхо тугой, горячий и влажный вокруг него, а затем, словно в замедленно съемке, видит, как он обнажает клыки и стремительно кидается вперёд. Шею пронзает боль, но она так быстро сменяется мурашками удовольствия, что Бан не может сделать ничего, кроме как глухо застонать и крепко сжать руки на податливой заднице Ли.  Желание взять контроль над ситуацией даже сейчас обуревает его, но Чан не способен его перехватить. Вампир словно обезумевший начинает на немыслимой скорости подмахивать бёдрами, загоняя член Чана в себя до предела, пока из его груди рвётся собственнический звериный рокот.  Звонкое чавканье смазки.  Жалостливый скрип больничный кровати.  Громкие глотки.  Желание настолько сумасшедшее, а тело такое разнеженное от медленной потери крови, что Чан чувствует — ещё немного и он точно кончит. Наслаждение аккумулируется в нём с той же скоростью, как жизненная сила переходит из его тела в организм Минхо, и Бан наконец ощущает себя на своём месте.  Именно здесь он должен находиться.  Рядом с Минхо. Под Минхо.  Внутри Минхо — в каждом из возможных смыслов.  Низ живота напрягается, когда Бан ощущает преддверие разрядки, но Ли вдруг отстраняется от его шеи. — Твоё возбуждение на вкус, как волшебство, — шипит он нечеловеческим голосом, возвышаясь над Чаном и закатывая от удовольствия глаза.  Перед взором туман, однако Бан оказывается способен разглядеть всю величественность существа, которому он готов отдать своё сердце и свою кровь. Волнообразным движением таза Минхо раскачивается на нём, влажный член подпрыгивает в такт движений, пока мышцы живота красиво сокращаются. Его рот широко раскрыт, давая рассмотреть испачканные алым клыки и десна, а также юркий язык, смакующий оставшуюся пленительную жидкость, которая красными дорожками стекает по губам вниз, пачкает подбородок и капает на грудь Чана, растекаясь яркими разводами на белоснежной рубашке.  Для большинства людей это бы выглядело, как самый страшный кошмар, но Чан думает, что это лучшее, что он видел за последний месяц, находясь вдали от Минхо.  Сил почти нет, но Бан всё же размыкает губы, чтобы прошептать:  — Я так скучал, Минхо-я.  Вампир, конечно же, отлично улавливает его слова. Он тут же отвлекается от удовлетворения своих потребностей и его чёрный взгляд заметно смягчается, хотя движения тазом не прекращаются ни на секунду.  — Значит, не оставляй меня больше.  Особенно сильное движение на его члене вынуждает Чана задохнуться, и в момент, когда оргазм захватывает его с головой, он глухо выдыхает:  — Больше никогда.  Тело прошибает удовольствием, которое закручивается по спирали и достигает своего апогея, когда острые клыки пронзают его левую грудь, словно скрепляя данное обещание. Сперма омывает жар тугого тела изнутри, также как и кровь заполняет нечеловеческий организм, и Бан не может сдержать умиротворенной улыбки, когда погружается в уютную темноту.  Потому что теперь Чан знает наверняка — он сделает всё, что угодно; убьёт, кого угодно; станет врагом, кому угодно, но останется рядом с его вампиром до конца своей смертной жизни. А может всё-таки навечно?