О жадности

      — Ах, Санзу-тян, тебе бы перестать быть таким строптивым.       Горячие губы. Горячие руки. Мысли плавятся под напором лавы, срывающейся вниз живота бурным потоком. От этого ощущения дрожат руки и горит лицо — Санзу до безумия хочется спрятаться, заглушить, растерзать, умереть, но его максимум это прогнуться и уткнуться плывущим взглядом в кубики чужого пресса.       — Тебе ведь нравится?       Жёсткие, грубые от тренировок пальцы зарываются в его волосы и требовательно тянут, заставляя немного поднять голову. Для того, чтобы видеть лицо Санзу, Риндо пришлось согнуться в три погибели, но его настроение от этого ни капли не ухудшилось — даже наоборот.       — Иди нахуй, ёбаный Хайтани.       — Мы другого и не ожидали. Правда, братюнь?       Риндо его не отпускает — лишь опускает вниз, заставляя уткнуться лицом во вставший член. Вторая пара рук требовательно сжимает ягодицы, сминает нежную кожу. Санзу понятия не имеет, что именно направляет его — алкоголь, желание доказать, что-то самому себе или азарт, щекочущий узел возбуждения эфемерной стимуляцией.       Касания Рана вдумчивые, но ни капли не нежные. Они будто кобра, затаившаяся в кустах — секс со старшим Хайтани был покруче всех самых жёстких аттракционов вместе взятых, потому что кровь в висках стучит не тише, чем после героина в вене. Риндо же… не стеснялся. Тот брал, терзал, сжимал, тянул — в нём ни грамма стыда или сочувствия, и Санзу готов поспорить, что его садистская душенька почти вознеслась на небеса. Бардовый блеск в глазах младшего Хайтани он лишь мельком приметил, но был уверен — эти двое не оставят ему сил даже на то, чтобы доехать до собственного дома на такси.       В конце концов, он оказался в постели у обоих братьев. Чего ещё Санзу мог ожидать? Его положение проигрышное с самого начала.       «И ты, блять, осознаёшь это даже своей тупой розовой башкой, так зачем лезешь?»       Ответить на этот вопрос Санзу, увы, не мог.       — Санзу-тян не в настроении.       Ран нагибается, давит рукой между лопаток и вынуждает вжаться грудью в постель.       — Ничего, — шипящий, тянущийся, как карамель голос, обжигает ушную раковину. — Хороший трах всегда его поднимет. Верно, Харучиё?       — Сука. Не зови меня по имени, жертва аборта.       Санзу кусается, как бешеный пёс — словно Хайтани не на его тело посягнули, а на сейф в кабинете апатичного Манджиро. Он чувствовал себя грязной шлюхой, ведь отдаёт себя им — однако мозгом понимает, что не обязан трахаться с одним лишь с Сано. Майки подобными рамками явно не ограничивался, да и ревновать стал бы вряд ли — какое ему дело до одного из половых партнёров?       Промёрзло его сердце. Теперь там от оного одно лишь название, а на деле — глыба ледяная.       Ран в ответ на его шипение прищёлкивает языком о нёбо и пальцами вжимается в бёдра, да настолько сильно, что у Санзу из глаз чуть не просыпались искры. «Падла» — в сердцах думает, но вслух этого сказать Харучиё сил не нашёл. К тому же в такие моменты старшего Хайтани следовало бояться — не всем же, как Риндо, позволено знать, что эта шпала всего-навсего ревнует? Рану одно лишь упоминание Манджиро из уст Санзу претило до чёртиков, а тот говорил о нём слишком часто.       Неудивительно, что Ран отыгрывается сейчас.       — Хару? — хмыкает, прикусив кожу на холке.       Унизительно.       — Блять, я клянусь, моя катана пересчитает все твои кости после этого.       Насколько бы забавно Риндо ни было наблюдать за этим, бесконечным его терпение не было — закатив глаза, он требовательно направил губы Санзу к головке своего члена.       — Заебали.       На его взгляд они слишком заигрались, а дрожь тела Санзу слишком привлекала его — как тут было не прервать этот балаган? Риндо шумно выдыхает, испуская рваный полустон — это ведь Санзу взял в рот только головку, и это только начало, но он уже ощущает дикий экстаз. Харучиё всегда было мало — и ему, и Рану, и причина этого была проста, как дважды два; он не был их, а Хайтани, когда чувствовали что-то к кому-то, хотели объект в своё личное пользование и жаждали держать его подальше от чужих загребущих рук. С Санзу так не выйдет. Осознавать это было грустно и неприятно.       И от этой ночи братья хотели получить всё, и раз Санзу дал зелёный свет, то пусть потом не жалуется, что его тело запятнано, что Майки будет недоволен этим и прочее, прочее, прочее…       — Соси лучше, — бархатное, совсем рядом с ухом. — Я знаю, что ты можешь лучше, Са-анзу.       По комнате разносятся пошлые, влажные звуки, а эпицентр жара собрался вокруг кровати. Санзу берёт глубже, ему жарко — и если терпеть это состояние будучи с Майки он был готов, то вот тот факт, что довести его способны и Хайтани, возмущал. Плохо что вслух возмутиться бы не вышло при всём огромном желании.       Ран вводит внутрь два пальца, совсем не жалея толкается до костяшек — Санзу уже прилично растянут, он лишь играется на чужих нервах, отыгрываясь за то, что тот вызывал самые смешанные чувства за его жизнь. Ещё секунда, и старший Хайтани добавляет третий палец, нарочно усиливая давление на простату и наблюдая за тем, как Харучиё давится членом его брата.       — Вот эта картина мне нравится…       Ран обманчиво нежно поглаживает ягодицу, после чего грубо сжимает её и вынимает пальцы. Дальше лишь шаг в пропасть, полёт и грядущий удар о землю, который грозит обоим Хайтани нервным срывом. От того, как Санзу прогибается под Раном, кружится голова, а от того как податливо принимает член, дрожат руки — разве это не было их исковерканным похотью, развратом и грязью Раем? Хайтани привыкли жить в грехе, и наверное даже грустно, что они видят наслаждение лишь в том, чтобы обладать Харучиё.       «Принимай нас»       «Ублажай»       «Мы знаем, что ты можешь лучше, милый Хару. Ускорься»       «О нет, ещё не время отключаться…»       Ран вбивается в его тело не щадя, и с учётом того, что член Риндо проникает глубоко в горло, раздражая нежные стенки, становится совсем худо. Тело Санзу дрожит в экстазной боли, которая за столько лет жизни начала приносить истинное удовольствие, и он то и дело давится, сжимается внутри, вынуждая Хайтани браниться сквозь сжатые зубы. Ран умиляется тому, насколько красной становится чужая задница от шлепков, а Риндо любуется картиной стекающей по подбородку слюны.       Они были похотливыми мразями.       И то, что в их руках находится их наилюбимейший Санзу не делало ситуацию лучше.       Это наоборот раззадоривает их, даёт силы на то, чтобы выдирать чужую душу с корнями, сеять в ней привязанность, заставлять прогибаться и подсаживаться на ощущения от них внутри.       Оба брата хотели лишь одного — Санзу без остатка, и стоило бы догадаться, что эта ночь станет косточкой, брошенной голодной собаке — после этого они очевидно захотят больше. Отказываться от своих желаний избалованные роскошью Хайтани не привыкли, а потому такие финты были крайне опасными — и будет гораздо лучше, если Санзу просто почувствует к ним что-то, что заставит его находиться рядом, хотеть делить постель и быть полностью их.       Вряд ли конечно своенравный Санзу этого захочет, но попытка пыткой не является.       — Какой молодец.       — Так постарался для нас, – вторит Риндо.       Риндо гладит фарфоровую щёку, тронутую трогательной краснью, и вытирает остатки спермы с алых губ, пока Ран выходит из тела Санзу. Он, ослабленный, без опоры в виде чужих рук, стекает на постель.       Последнее, что он помнит — это то, как его вытирают мокрым полотенцем и укутывают в две руки, оставляя лишь странное, непривычное тепло.