Do I wanna know?

      Никотиновый пластырь на руке, чуть вьющиеся волосы, родинки под глазами. Запах медового виски, очаровательная ухмылка, глубокий и мягкий голос. Морщинки на лбу, нос с горбинкой, кольца Венеры на шее. Идеально ровные бакенбарды, ухоженные кутикулы, отглаженная толстовка. Дурацкая манера все самые ужасные вещи на планете сводить в шутку, глупые прозвища, двусмысленные намëки без всякого смысла. Уилл может очень долго описывать Джона. Каждую деталь, каждый блик в карих глазах, каждый маленький шрам на душе и теле. Смотреть на Джона Уилл может ещё дольше, чем его описывать. Иногда так бывает, что ты встречаешь с первого взгляда вполне обычного человека, но однажды видишь его в самом удачном ракурсе и понимаешь: да, на кого-то Господь Бог явно потратил больше сил, чем на всех остальных. Природный шарм, привилегии красивых, безудержная влюблëнность — называйте как хотите, но факт остаëтся фактом: Джонатан невыносимо привлекательный мужчина. Уилл долго пытался себя обмануть, обесценить свой эстетический опыт, осмыслить и рационализировать всë, что произошло между ними. Гордо сказать: «Да, Джон, ты действительно мне больше не нужен». В каком-то смысле у него даже начало получаться, а потом всë, конечно же, обратилось в прах. Расстояние убивает страсть — приглушает воспоминания о мягких губах и тëплых ладонях, но губы и ладони от этого не исчезают из реальности чудесным образом. Можно забыть, но не стереть. Можно соврать логикой, но никогда не чувствами. Можно без всякой надежды спросить: «Пойдëшь со мной на свидание?», а получить внезапное «Да».       Можно соврать себе, но ему соврать не получится. Джон знает, когда люди по уши в него влюблены, и просто позволяет им выставлять себя самыми последними идиотами. Не со зла, конечно. В нëм нет злого умысла, одна только жалость. И, если честно, Уиллу кажется, что жалость — грех куда страшнее всех остальных семи официально заявленных. Отказывать тяжело и неприятно, но дарить пустую надежду тоже как-то некрасиво. Быть вежливым — хорошо. Понимать и принимать чужие чувства — хорошо. Но вот подыгрывать, подливать масла в огонь — уже нехорошо. Им всем везëт, что Уилл точно знает, что Джон никогда по-настоящему не ответит взаимностью. Потому что Уилл знает, как ощущается любовь. Знает, какой дрожью по нервам пробегается людское обожание. Знает, что из всех разумных существ хотя бы симпатию Джон испытывал к одной лишь Ребекке, но даже этой симпатии не позволил себя «победить». Джон сложный человек. Он крайне прямолинеен, но вместе с тем как-то умудряется быть почти патологическим лжецом. Всегда врëт о том, о чëм лжи обычно не ожидаешь. У него странная логика и он всегда мыслит слишком масштабно. Воспринимает жизнь длинной партией в Монополию, ищет ходы, которые в будущем принесут ему как можно больше выгоды. Вряд ли он до конца осознаëт своë поведение. Наверное, он действует автоматически. Такова его стратегия выживания. Одержимый актëр по инерции играет даже за пределами своего театра, а Уилл может только влюблëнно вздыхать и слушать долгую-долгую гневную тираду о том, как минималистичный дизайн логотипов убивает любой намëк на индивидуальность в условиях современного рынка товаров и услуг.       Действительно ли Джона настолько раздражают минималистичные дизайны логотипов? Нет. Может, самую малость подбешивают, но не так сильно, чтобы крайне выразительно рассуждать об этом уже минут двадцать. Проблема гораздо глубже. Джон, на самом деле, человек довольно спокойный. Миролюбивый, эмпатичный, заботливый. Его излишняя эмоциональность из-за каких-то, казалось бы, совершенно дурацких вещей, не больше, чем самая банальная игра на публику. Тихих и вежливых людей никто не слушает, потому приходится быть громким и беспардонным. Твою правду не признают, пока ты не доведëшь её до абсурда. Дизайнерская лень, отсутствие уникального видения, наплевательское отношение к потребителю — это грустно. Все продают одно и то же, но с разными этикетками. Все экономят на качестве и каждый год выпускают новые бесполезные продукты, которые должны заменить предыдущие, уже непригодные. Гонка вооружений из щеголяния ядерным оружием превратилась в битву клизмы и бутерброда с говном. Уилл кивает. Отпивает вина, любуется Джоном. Некоторые люди могут часами говорить какой-то бессвязный бред, но слушать их всë равно не наскучит. Джон отпивает виски, откидывается на спинку дивана. Ему надоело говорить, значит, он будет молчать. Молчать он умеет ещё лучше, чем говорить. С ним всегда приятно всего лишь существовать и не чувствовать себя обязанным каждую секунду забивать пустой болтовнëй. С ним всегда приятно просто быть собой.       Уилл уже посвящал Джону песни. Точнее, он посвящал их не самому Джону, а этой немного трагичной и обречëнной влюблëнности в мужчину, который никогда не полюбит в ответ. В этого прекрасного, харизматичного, самодостаточного человека, которому не нужна чужая любовь. Когда-то Уилл говорил себе, что недостоин его. Что так всем будет лучше, что это свобода, а не одиночество, что только это чувство и толкает его творить, а без него Уилл никто. Уилл никто без Джона. Каждый день говорил себе вместо завтрака, обеда и ужина. Каждую ночь тихо плакал и гладил пятнистого Отто. Папа любил маму. Одержимо любил; так любил, как бывает только в книжках. Любовь ничего от него не оставила. Папа всего лишь эхо того, чем он когда-то являлся. Может быть, это всë к лучшему. Может быть, Уиллу стоит сделать лимонад из своих лимонов и поблагодарить судьбу за то, что он умудрился полюбить того единственного на свете человека, который не превратит его в пыль, не воспользуется слабостью, никогда не придаст доверие. Любовь невозможно заслужить. Любовь либо есть, либо её нет. Уилл без Джона — всего лишь Уилл без Джона, но всë ещё Уилл. Отдельное существо со своей волей, со своими мыслями и со своими целями. Не так уж и много трагедии в том, чтобы любить того, кто не ответит взаимностью лишь потому, что ты ему не подходишь. Это не делает тебя самого менее полноценным. Это то, что делает тебя тобой, а его им. Никто не будет по-настоящему счастлив из-за жалости.       Но притворяться всегда приятно. Уилл всю жизнь кем-то притворялся. Единственный минус притворства в том, что в конце ты всегда остаëшься ни с чем. Стеклянный дом не греет, не дарит ощущения безопасности. Только оставляет голым и уязвимым на потеху ненавидящей толпе. Уилл знал, что никто не полюбит его за богатый внутренний мир, потому что богатого внутреннего мира у него и не было. И сейчас нет. И никогда не будет. Сжиться со своей внутренней пустотой тяжело, но вполне возможно. Продуктивнее быть пустым и постепенно пытаться наполнить себя чем-то полезным, чем прикрывать эту яму натужной и неловкой эпатажностью. Лучше уж быть самым обычным и невзрачным собой, чем играть в главного героя какого-то бродвейского мюзикла. Этот путь приведëт в никуда. Театр одного актëра, который в погоне за славой готов пожертвовать даже тем, что ему не принадлежит. Уилл снова отпивает вина. Он мог бы сказать Джону, что это всë очень глупо. Это необязательно, в этом нет необходимости, да и он вообще в шутку предложил сходить на свидание. Только Джон и сам знает. Может быть, он и не любит Уилла так, как Уиллу хотелось бы в глубине души, но ради «своих людей» он готов на многое. Уилл притворялся кем-то другим, но всегда знал, кто он на самом деле такой. Знал, что он всего лишь самозванец, мерзкая мелкая дрянь в волчьей шкуре. Джон другим не притворяется, он другим становится. Он не чувствует глубокой симпатии, но может стать тем, кто «почувствует». Он может что угодно. Одержимому актëру вся жизнь театр.       Это опасная игра. Очень легко забыться и начать требовать чего-то, что никому из них не нужно. Уилл не хочет приносить Джону боль, но и себе приносить боль не позволит. В этой истории слишком расплывчатые границы дозволенного, слишком много тëмных пятен. Всë окончательно теряет смысл в момент, когда Джон просит наклониться поближе, чтобы прошептать что-то на ухо, а в итоге целует в губы. Джон и сам не понимает, когда вредит себе. Он делает то, что считает необходимым, и никогда не волнуется о последствиях. Не делает трагедию из того, что действительно заслуживает быть трагедией. Уилл кладëт ладонь ему на плечо. Не знает, что стоит со всем этим делать — оттолкнуть или углубить поцелуй? Долго думать не приходится. Джон всë начинает и всë заканчивает, вытирает рот рукавом и ведëт себя так, будто ничего необычного не произошло. «Мы же на свидании, Уильям. Чего ты ещё ожидал от свидания?». «Можешь назвать меня старомодным, но я на первом свидании не целуюсь». «От секса после первого свидания тоже откажешься?». «А он планируется?». Джон смеётся. Отпивает виски и не смотрит на Уилла. Игривое настроение заразительно, но всегда нужно быть начеку. Конечно, Уилл никогда в здравом уме не откажется от секса, но Джону за жизнь секс не принëс ничего, кроме страданий, стыда и чувства вины. Об этом нельзя забывать.       — Ты выглядишь как мультяшка, — вдруг бросает Джон. — Смотришь на меня своими глазами-сердечками, сечëшь? — Он наконец переводит взгляд на Уилла. Уилла, который чувствует, как у него пятнами покраснели щëки. Уилла, который ковыряет ногтëм обивку дивана, потому что не знает, куда теперь деть свои дрожащие руки.       — Ты мне нравишься, — отвечает и неловко усмехается. — Как мне ещё на тебя смотреть?       Джон решает промолчать. Ему приносит дискомфорт даже сама мысль о том, что он может кому-то нравиться. И пусть ни лицо, ни тело никогда его не выдают, и пусть на уровне логики он способен обмануть самого себя, Уилл всë равно знает правду. Он видел правду, он ощущал её также явственно, как ощущает собственную влюблëнность. Джон не виноват в том, что всë это приносит ему боль, он виноват лишь в том, что не хочет этого признавать. Упрямство тоже грех в каком-то смысле. Правда, если пораскинуть мозгами, то грех найдëтся абсолютно в чëм угодно. Быть живым — грех. Лишить себя жизни — грех. Курить и пить — грех; никотиновый пластырь на чужой руке — грех; желание изменить свою жизнь — грех, но не менять её — всë тот же грех. Стыдно быть пустым, стыдно быть слабым, стыдно быть откровенным, стыдно подпускать к себе слишком близко. Уиллу пару раз снились очень сложные кошмары. Чужие кошмары. Чужие сны, которые влюблëнный птичий мозг хочет присвоить. Уилл помнит ожидание, помнит уверенность, помнит чëткую установку, что это необходимо. Помнит страх и боль, помнит грязные руки во всех местах, где их быть не должно. Щека помнит ощущение прохладной поверхности стола, позвоночник помнит неудобную позу, пальцы помнят острый угол, который им приходилось сжимать. Но Уилл не помнит ненависти к своему истязателю. Ненависть всегда только к самому себе. Ненависть всегда только за то, что ты позволил им всем это с собой сотворить. Уилл не хочет быть очередным человеком в жизни Джона, который сотворил с ним «это». Они оба уж точно достойны большего.       Джон оплачивает счëт в ресторане. Ничего не спрашивает, протесты не слушает, только суëт официантке свою карту и вызывает Убер. Уилл складывает руки на груди, дуется. Хочет сказать: «Ну, па-а-ап», но Джон точно даст ему подзатыльник за такие выкидоны. В машине как раз заходит разговор на семейную тему. У Джона, конечно, есть семья и довольно большая, но он так и не решился выйти с ними на контакт. Думает, что им всем будет лучше по отдельности. Уилл пожимает плечами. Он тоже когда-то так думал, но сейчас всë равно скучает по папе и Алексу. Присылает им глупые селфи из гримëрок или туалетов. Фотографии кофе, красивых луж, растений, песка, уличных котов, облаков, рассветов и закатов. Алекс всегда просматривает фотографии, но отвечает довольно редко. Не потому, что ему не нравится, а потому, что считает комментарии излишними. Папа обычно присылает что-нибудь в ответ. Глупые селфи в самых дурацких ракурсах, птиц, белок, звëзды и галактики, незаконченные диорамы, лесные пейзажи, завтраки и недовольного Алекса, который не любит, когда его фотографируют. Уилл показывает Джону пару фоток. Джон же показывает фотки котов и своего друга Коннора. Вот такая у него семья. Уилл говорит, что это мило. Джон очень нежно называет их всех бесполезными и абсолютно тупорылыми идиотами, а потом убирает телефон обратно в карман. Вот такая у него любовь. Уилл смеётся.       Дома у Джона уютно. Он из тех, кто любит обживать каждый свободный уголок своего пространства. Плакаты, таблички и всякие картины на стенах, ковры на полу, яркие покрывала на диване, креслах и кровати. На полках статуэтки, безделушки из Макдональдса, глупые мягкие игрушки, какие-то не совсем понятные коллекционные предметы. Каждый дюйм хоть чем-то занят, но каким-то чудом всë не выглядит захламлëнным или аляповатым. Всë ровно так, как и должно быть. Всë на своих местах. У Джона есть вкус, и в этом совершенно никто не сомневался. Уилл садится на диван, сразу же бессовестно нападает на спящего рыжего кота. Джон достаëт какой-то алкоголь, ставит на журнальный столик, предлагает продолжить начатое. Уилл не думает, что это самая здравая на свете идея, но не отказывается. Не может заставить себя отказаться. И вот они как-то плавно и незаметно уже пьют на брудершафт, и вот они уже целуются явно дольше и более страстно, чем предполагает этот древний ритуал. Джон кладëт ладонь Уиллу на щëку, совсем не плавно и очень уверенно заваливает на диван. Джон чертовски тëплый, мягкий и вполне уважительный, даже несмотря на свою напористость. Уилл лежит под ним, всë также влюблëнно смотрит в очаровательное лицо. Джон редко краснеет — его кожа почти всегда самого идеального цвета. Он весь идеален. Целиком и полностью идеален в своей неидеальности. Уилл тяжело вздыхает, хватается за остатки здравого смысла.       — Ты точно меня хочешь, Джон? — На чужом лице застывает саркастичное выражение: «А что, незаметно?». — Нет, я серьёзно сейчас. — Уилл облизывает губы. — Ты уверен, что тебе это нужно? Разве ты ко мне что-то чувствуешь? — Джон задумывается. Уилл точно знает, что ответ на оба вопроса отрицательный. Джон, конечно же, не чувствует Того Самого «Чего-то», но конкретно в этот момент ему очень весело и чуток любопытно. Он пьян, но и Уилл тоже пьян. Все пьяны. Такая уж это трагедия?       — Я чувствую, что мне с тобой спокойно, — наконец раздаëтся после молчания. Сердце Уилла пропускает удар. Кажется, это вторая по приятности фраза сразу после признания в любви. Он краснеет ещё сильнее, жалобно ломает брови.       — О, это мило… — говорит полушëпотом. — Спасибо за доверие, Джон. — Джон фыркает, закатывает глаза. Пару мгновений Уилл может думать только о том, что чужое тëплое бедро касается его бока. А потом приходится подумать о чëм-то важнее. — Ты сильно против проникающего секса? — Джон корчит гримасу явно быстрее, чем успевает это осознать. Внутренне его всего передëргивает от вопроса, но вскоре он снова берëт себя в руки. — Я понимаю. — Уилл нежно проводит ладонью по его бедру. — Всë нормально. Проникающий секс в целом переоценëн.       Сексуальная революция почти полностью лишила человечество владения тонким искусством петтинга. Далеко не самые приятные знания для ребëнка, но Уилл в курсе того, что его папа чертовски хорошо умел услужить любой женщине и без презерватива. Особенно сомнительным для ребëнка это знание становится в случае с собственной матерью, но у папы и до мамы был богатый опыт. Суть петтинга в первую очередь в искреннем желании принести удовольствие своему партнëру. Проникающий секс в этом плане может быть довольно эгоистичным, но грамотный петтинг должен строиться на сотрудничестве и постоянной коммуникации. У телепата в петтинге есть явное преимущество. Удовольствие партнёра при должной концентрации ощущается своим собственным удовольствием. Все от этого только выигрывают. Любовь в первую очередь заключается в том, чтобы хотеть самого лучшего для того, в кого ты влюблëн. Иногда лучшее, что ты можешь для него сделать — банально не навредить. Джону нужен контроль над ситуацией, иначе он снова почувствует себя на месте беззащитной жертвы. Пусть делает то, чего он сам хочет. Так, как он сам хочет. Пусть будет напористым, страстным и беспардонным. Пусть задирает рубашку и целует-целует-целует. Пусть гладит, пусть кусает, пусть томно сопит на ухо. Уилл рад хотя бы здесь присутствовать. Ему, откровенно говоря, большего и не нужно. Он хочет быть с Джоном и хочет, чтобы Джон был счастлив. Всë остальное мелочно и бренно.       Джону нужно время, чтобы найти в себе смелость довериться и передать Уиллу хоть какую-то власть. Ему нужно почувствовать, что его не собираются использовать. Уилл не торопит. Он не мешает, не лезет без необходимости. Следит за чужим состоянием всеми известными способами и наслаждается процессом. Потому что влюблëнному птичьему мозгу нравится такое внимание. Нравится касаться кожей кожи, нравится ловить обрывки мыслей своей пассии. Люди строят крепости лишь тогда, когда есть угроза, что на них нападут. Возводят высокие стены, выкапывают рвы, запирают себя в холодном камне. Всегда проще отказаться от чего-то, чем научиться с этим жить. Если любовь не нужна, то она никогда не принесëт тебе боли. Ты никогда не будешь ни от кого зависеть и никто не будет зависеть от тебя. Уилл и сам хотел бы от всего отказаться, но он уже не может. Он обречён на это существование до конца своих дней. Обречëн любить того, кто не посмеет уничтожить его своим согласием. Наверное, главная трагедия любви не в её безответности, а в том, как легко в ней раствориться и окончательно потерять самого себя. Папа потерял. Он любил и был любим, но это ни к чему его не привело. Любовь заставляет планеты вращаться, но эта же любовь однажды погасит абсолютно каждую звезду во вселенной. Любовь не оставит тебя прежним. Уилл готов позволить любви быть огнëм в своей бесконечной ночи, но никогда не позволит ей стать лесным пожаром. Смерть в огне — самая страшная смерть. Он не для того нашëл самого себя, чтобы теперь отдать его на съедение голодному пламени. Никогда в жизни не отдаст.       Уилл целует Джона. Осторожно, нежно, уважительно. Если Джон резко сорвëтся, если потеряет контроль, то будет защищать себя до последнего, а это никому из них не нужно. Всë хорошо. Всë спокойно. Джон позволяет снять с себя толстовку, позволяет погладить израненную кожу. Уилл никогда не видел его совсем без одежды. Знал о шрамах на ключицах, руках и ногах, но не знал обо всех остальных. Это грустно самую малость, но Уиллу его не жаль. Джон ненавидит, когда его жалеют. Он красивый, сильный, полноценный. Идеальный каждым своим шрамом, каждой морщинкой, каждой родинкой и каждым неровным вдохом. Он ждëт реакции Уилла, проверяет его на вшивость. Доверие — сложная категория. Доверие нужно заслужить. Доверие Джона стоит столько, сколько Уилл никогда в своей жизни не заработает; столько, сколько им обоим не нужно. Но это приятно. Доверять гораздо приятнее, чем любить. Надëжнее, стабильнее, благодарнее. Джон позволяет коснуться губами своего живота. Проводит ладонью по спине Уилла, другой гладит его по голове. Напряжение висит в воздухе, даже если Джон опять пытается обмануть всех своей логикой. Уилл обнимает его, прижимается головой к его груди. Слушает сердце. Джон способен без всяких проблем соврать детектору лжи, но не способен соврать телепату. Уилл касается губами его груди, покрывает кожу невесомыми поцелуями. Джон позволяет ему. Он всë ещё не хочет всего этого, но даëт Уиллу шанс. Один-единственный шанс на одну-единственную совместную ночь на земле. Первую и последнюю.       Уилл никогда в жизни не упускал подаренные шансы. Джон чуткий и настороженный, всегда готовый нанести удар, от которого оправиться уже не получится. Само его существо не способно расслабиться в таких условиях, но в этом и нет необходимости. Всë в порядке. Всë под контролем. Уилл шепчет, что он очень привлекательный. Харизматичный, уверенный, естественный. Джон усмехается. Называет Уилла подлизой и нежно скользит губами по его щеке. Целует шею; плавно, дразняще медленно расстëгивает рубашку. Запрещает помогать, легонько шлëпает по нетерпеливой ладони. Уилл обиженно скулит, по-собачьи трëтся носом о тëплое плечо. Джон стягивает рубашку, называет милым мальчиком. Когда казалось, что сильнее покраснеть уже не получится, Уилл, конечно же, превзошёл сам себя. Это приятно. Приятно до дрожащих пальцев, до заворота кишок. Да к чëрту секс, уже достаточно пообниматься, обменяться комплиментами и тихо-мирно лечь спать. Тело не слушается, все здравые мысли постепенно превращаются в розовую сахарную вату. Уилл чувствует себя девственником, хотя даже девственности он лишился с меньшим смущением. Джон ласково проводит по рëбрам, останавливает ладонь у выпирающей тазовой кости. Он находит Уилла симпатичным, но не в том смысле, в котором хотелось бы влюблëнному птичьему мозгу. Он хочет Уилла, но не в том смысле. Хочет быть с ним, но не в том смысле. Любит его, но не в том смысле. Может быть, это и не жалость, но это всë равно всегда что-то не то. Что-то, что никому из них не нужно.       Уилл кладëт ладонь на пах Джона. Джон издаëт низкий утробный звук, предупреждающе прикусывает кожу на шее. Ожидание всех изматывает, но в этом деле нельзя торопиться. В воду лучше заходить постепенно, если не хочешь судорогу из-за перепада температур. Джон кладëт ладонь поверх ладони Уилла, позволяет сжать. Томно выдыхает. У Уилла по всему телу пробегают мурашки. От шипящей смеси из своих и чужих ощущений, от очаровательного румянца на идеальной коже и дрожащих пушистых ресниц. Джон невыносимо красив, и с этим ничего нельзя поделать. Он притягателен. В нëм нет традиционной элегантности, но он грациозен в каком-то альтернативном смысле слова. Грациозен как бизон или буйвол, размеренный и немного ленивый, но смертоносный без всяких сомнений. Знающий себе цену, способный насадить на рога или растоптать копытами. С виду угрожающий, но довольно милый. Мощный, но безобидный в правильных условиях. Уилл тянется поближе, целует его в щëку. Утешающе, ободряюще. Джон приоткрывает глаза. Глубокие, золотисто-карие глаза. Зрительный контакт длится явно дольше необходимого. Джон хочет что-то сказать, но передумывает, поджимает губы. Редкое явление. Уилл целует его. Снова легонько сжимает пальцы. Джон резко разрывает поцелуй, жмурится, выдыхает прямо в губы. Он слишком напряжëн для романтики. Ему страшно. Он в этом не виноват, и Уилл тоже в этом не виноват. Всë хорошо. Всë под контролем. Так бывает.       — Ты слишком много думаешь, Джон, — шепчет Уилл. Пытается успокоить, но получается полностью наоборот. Джон в одно мгновение приходит в настоящий ужас. От одной фразы. Одного триггера. Уилл понимает суть с некоторым опозданием. Джон отстраняется, садится на противоположный край дивана, вжимается боком в подлокотник. Дышит поверхностно. Не все проблемы можно решить одним лишь напором. Уилл почти подкрадывается, плавно касается плеча.       — Не трогай меня! — Уилл одëргивает руку. Да, неудачный ход. Джону дерьмово, мягко говоря. Коктейль из его переживаний очень сложно описать человеческим языком, но Уилл точно знает, что ему плохо. — Прости… я…       — Это нормально, — нежно говорит Уилл. — Ты нормальный, Джон. Так бывает. — Джон дрожит. Глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Знает, как себя успокоить. Это хорошо. — Мы можем закончить. Тебе необязательно это делать, Джон. Понимаешь?       — Но я хочу это сделать, — раздаëтся едва слышно.       — Зачем? — Джон молчит в ответ. Проводит ладонями по своим плечам, вдыхает и выдыхает ещё пару раз.       — Я в порядке, — объявляет обычным тоном. — Этого больше не повторится. — Он смотрит на Уилла, Уилл смотрит на него. Вся сахарная вата расплавилась в сладкую лужу. Мысли вернулись на свои места, а намерения так и не изменились. Не навреди — всë как у врачей.       — А я хочу с тобой поговорить. Можно с тобой поговорить? — Джон недовольно мычит, отворачивается. Упрямый. — Я не собираюсь использовать любую полученную информацию против тебя. Я пьян. — Уилл кладëт ладонь на сердце. — Торжественно клянусь на утро всë забыть. — Джон скупо усмехается.       — Откуда мне знать, что ты не скрестил пальцы за спиной? — Испытывающе смотрит на Уилла. Тот демонстрирует вторую ладонь.       — Мне же не пять лет, Джонатан! — Возмущëнно всплëскивает ей. Джон убеждëнным не выглядит.       — Я уверен, что ты и в тридцать пять будешь так делать, — отвечает совершенно серьëзно. Уилл цокает и закатывает глаза.       — Вот такого ты обо мне мнения, да? — Драматично прижимает ко лбу тыльную сторону ладони. — О, трагедия! Чем же бедный я заслужил такое отношение?       — Ты ещё спрашиваешь? — Джон садится прямо, откашливается в кулак. Готовится, в общем, зачитать весь список чужих грехов. Уилл бросается вперëд, кладëт палец ему на губы.       — Тш-ш-ш. — Заглядывает глубоко в глаза. — Детка, этому лучше остаться только между нами. — Джон хохочет. Щëлкает зубами, угрожая откусить длинный тонкий палец. Уилл осторожно поправляет ему чëлку, строит строгое выражение лица. — Теперь вернëмся к важным делам, а? Ладно, ты не хочешь со мной разговаривать, тогда я от себя скажу, что сегодня был прекрасный вечер. Самый приятный за последние пару месяцев как минимум. И я благодарен тебе за это. Нет никакой необходимости всë усложнять. Хорошо — лучше, чем идеально.       — Если только хорошо, значит, есть куда расти, — нейтрально говорит Джон. Он задумчиво стучит пальцем по подлокотнику. Вздыхает. — Что ты чувствуешь ко мне?       — Любовь, — ответ без всяких раздумий. Джона это напрягает.       — Почему? — Но он продолжает. Как всегда куда-то ведëт. К каким-то, наверное, очень важным выводам.       — Потому что так получилось. — Уилл поджимает губы. Он не хотел делиться этим, не хотел обязывать, но и молчать смысла больше не видит. — Потому что я не могу тебя разлюбить. Твоя теория про взросление проиграла моей ебаной птичьей биологии. — Джон вопросительно поднимает бровь, вслушивается со всем вниманием. Уилл морщит нос. — Я… Короче, я моногамная тварь. Ты мне понравился, и это никак не исправить. Я пробовал много способов, но, кажется, остался только один стопроцентно рабочий вариант. — Он рукой изображает пистолет, упирает в висок. Спускает «курок», пародирует звук выстрела. — Только свинцом в башку можно это исправить.       — Правда? — В чужом тоне, естественно, один сплошной скептицизм. Уилл беспомощно разводит руками. Ему добавить нечего. Джон задумывается. — Мне жаль.       — Мне не очень, — Уилл бросает беззаботно. — Поверь, ты далеко не самый плохой вариант. У тебя даже моя песня в плейлисте есть! Я польщëн!       Он рассказывает историю о том, как они с папой однажды горланили именно эту самую песню на сцене одной брайтонской площадки. Только после этого вечера они наконец-то по-настоящему помирились, потому что Уилл наконец-то по-настоящему ощутил, что отцу на него не плевать. Что отец готов пойти навстречу, что это больше не игра в одни ворота. Просто для детей это важно — знать, что они нужны своим родителям. Что они не обуза и не ошибка. Уиллу это было необходимо всю его проклятую жизнь, но лучше уж поздно, чем никогда, правда? Он замолкает, усмехается немного грустно. Но в целом теперь всë хорошо. Уилл был не нужен Джону, был не нужен своему отцу, был не нужен даже самому себе. Работал в баре, плакал в подсобке, всегда платил за кофе Джеймса, чтобы хоть как-то отблагодарить его за безвозмездную помощь. Пытался для него готовить, но выходила только всякая дрянь. Кулинарные способности, видимо, генетически не передаются. Потом он вступил в группу и познакомился с Джо. Потом они с Джо ушли из группы и решили сколотить свою собственную. Потом был Эш, потом был Марк, потом жизнь постепенно наладилась. Уилл до сих пор каждый день переводит Джеймсу деньги на его любимый кофе в его любимой кофейне. Потому что Уилл очень глупый и сентиментальный, потому что он безнадëжный романтик, потому что он ранимый, слабый, пустой, но пытается быть хоть кем-то. Пытается быть благодарным за каждый чудом прожитый день. Уилл вытирает слëзы. Возможно, он немного устал быть благодарным. Возможно, иногда ему хочется забиться в самый тëмный угол и тихо сдохнуть. Но всë в порядке. Всë спокойно. Так бывает.       — Прости. — Уилл лениво обводит лицо ладонью. — С тех самых пор, как Флорис как-то умудрился открыть этот ржавый кран, я всë не могу перестать плакать. — Снова усмехается. — Я зарëванный паршиво выгляжу.       — Ты очаровательный, — невозмутимо отвечает Джон.       — Разве? — Подсаживается впритык, внимательно рассматривает. Уилл почти чувствует фантомные прикосновения к коже.       — Да, — Джон выносит вердикт. — Я всегда считал тебя очаровательным. — Короткая пауза. — А ещё ты напоминаешь мне меня. — Он неловко ведëт плечами. — Эти два факта не связаны, если что. Просто наблюдение.       — Твой друг Коннор. Сколько ему лет? Четырнадцать? — вдруг спрашивает Уилл. Джон хмурит брови, клонит голову к плечу.       — Больше четырнадцати. Если ты намекаешь на разницу в возрасте, то, эм… — Джон отводит глаза к потолку, трëт шею ладонью. — У меня кризис среднего возраста. Отвали. — Уилл хихикает. Резко становится серьëзным.       — Сегодня секса не будет, Джон. — Он поднимается с дивана. — Я не хочу секса с тобой и мне похуй, что ты об этом думаешь.       — Ладно. — Джон тоже поднимается, оказывается рядом. Встаëт на цыпочки, чмокает в щëку. — Что думаешь о сне в одной кровати?       — Если ты храпишь или пинаешься — сразу нет. — Джон фыркает.       — Значит, спишь на диване. — Он подбирает свою толстовку, закидывает на плечо. — Я принесу подушку. — Уходит.