Hospital for Souls

Everybody wants to go to Heaven,

But nobody wants to die.

I can fear death no longer:

I've died a thousand times.

(Bring Me the Horizon — Hospital for Souls)

В маленькой кофейне было безлюдно, играла тихая музыка, и только девушка-бариста с бейджиком «Ирэн», кривовато пришпиленному к ее униформе, устало зевала за стойкой. — Вам корицы добавить? — Эм, нет, спасибо. — Альтернативное молоко? — Нет? — Апельсиновой цедры сверху? — Если только немного… — Хорошо, — и девушка отвернулась от него к кофемашине, тихо подпевая играющей из колонок песне Билли Айлиш. Уильям облегченно выдохнул, поправляя пиджак. Его новое задание — попробовать необычный для себя вид кофе — было со скрипом, но выполнено. Он привык, что дома чай ему частенько заваривал Льюис (эрл грей, один кубик сахара, немного молока), а кофе варил Альберт (фильтр-кофе, без сахара и молока), и его предпочтения в виде напитка никогда не менялись. И, однажды обмолвившись об этом на сеансе, он получил от психотерапевта задание: сходить в приглянувшуюся кофейню и взять для разнообразия что-нибудь новое. К данному заданию Уильям подошел ответственно, как и ко всему, за что брался: проследил за удобным расположением, прочитал отзывы, просмотрел интерьер. Да только вот ассортимент заранее глянуть забыл, предполагая, что легко сможет выбрать между пятью-шестью позициями. Предположение вышло ошибочным. Выбор меню оказался поистине огромен, и он минуты две тупо смотрел на барную карту, пока та самая девушка-бариста, Ирэн, вежливо не предложила ему свою помощь. Про еще одно задание — никогда не отказываться от помощи, если она тебе нужна — Уильям тоже помнил, поэтому пусть и с неохотой, но принял ее. Апельсиновый раф в большом коричневом стакане на его взгляд оказался слегка сладковатым, но очень приятным на вкус. В прошлом, будучи ребенком, Уильяму часто приходилось принимать по-настоящему взрослые решения. Он был старшим братом и своеобразным наставником для своих маленьких друзей в детском доме. Умный не по годам, он учил всех тому, чему выучился сам, и, чтобы поддерживать образ всезнающего старшего братца, иногда изводил себя учебой слишком сильно, а похвала воспитателей не доходила до его сознания: он считал, что попросту не заслужил ее. Уильям думал, что будет чего-то стоить, только если достигнет совершенства, что только благодаря своим заслугам начнет что-то из себя представлять. Диплом бакалавра с отличием по высшей математике в шестнадцать. Степень доктора математических наук в двадцать. В двадцать один профессор Мориарти был приглашен на кафедру математики Оксфордского университета в качестве ведущего преподавателя. Казалось бы, столько поводов для гордости, но только вот вместо гордости за себя Уильям ощущал всепоглощающую пустоту. Его бросало то в жар, то в холод прямо на лекциях. Мел в трясущихся руках выводил кривые векторы, которые до этого он рисовал ровно даже без линейки. Вместе с этим, молодой преподаватель с легкостью соглашался на любую просьбу и не гнушался переработок. Брал на себя слишком много, даже когда находился на грани, в любой момент готовый через эту грань переступить и полететь камнем в пропасть. Ночью, уже находясь в своей постели, Уильям прислушивался к себе и понимал, что все равно ощущает эту необъяснимую тревогу и недовольство собой, из-за чего от него постепенно ушли и сон, и аппетит. Льюис, заметив это, начал каждое утро и каждый вечер готовить брату его любимую еду, но Уильям, к своему стыду, съедал пару кусочков и позорно сбегал, ссылаясь на важные дела, не требующие отлагательств. Вместе с Уильямом росла и его ответственность, и подобные мысли только усиливались и приходили к нему в голову, как к себе домой, удобно устраиваясь на насиженном месте. Уильям часто много думал и много переживал, а когда человек много думает и много переживает, у него само собой учащается дыхание, ускоряется пульс и бледнеет кожа. Тело в любой момент готово ринуться вперед и начать бороться с несуществующей опасностью. И, чтобы успокоиться, врач посоветовал ему сконцентрироваться на чем-то одном. Поэтому-то Уильям и ходил в Национальную галерею, иногда рассматривая одну картину на протяжении двух или трех часов подряд. «Своего рода арт-терапия, — шутил психотерапевт, — только вместо того, чтобы рисовать самому, ты смотришь на рисунки других». Находясь в психиатрической больнице на лечении, больше всего Уильям ненавидел эти самые пресловутые арт-терапии. Просто потому, что не умел рисовать и не хотел показаться еще более глупым и неумелым, чем уже был. В качестве исключения ему давали журналы, посвященные истории искусств, и он послушно рассматривал их отведенный на терапию час. Ему все больше и больше начинало казаться, что все это безнадежно. Бессмысленно так же, как черпать решетом воду или тушить пожар бензином. Но он уже пообещал Альберту и Льюису, что будет выполнять все указания врача и пить таблетки, поэтому выхода у него не оставалось. Он знал: в него верили, ему хотели только лучшего и мечтали, что однажды он вылечится. Только вот сам Уильям лечиться не хотел. Просто потому, что понимал: это тоже безнадежно. Он слишком увяз, слишком глубоко опустился на дно, а на то, чтобы плыть наверх, у него не осталось никаких сил. Уильям хорошо помнил тот день. День, когда взрыв, наконец, произошел. День, когда его состояние стало до того ужасным, что утром за завтраком он расплакался над выпавшей из рук чайной ложкой и проплакал целый час, спрятав лицо в ладонях, пока Льюис на заднем плане в панике бегал из комнаты в комнату и искал успокоительное, а Альберт звонил в неотложку. Тогда-то его семья и поняла, что дальше так продолжаться не может. Иначе их Уильям сломается окончательно, и чинить там будет уже нечего. Череда из врачей, сдачи анализов и всевозможных осмотров. Альберт и Льюис, постоянно находящиеся рядом и обнимающие его за плечи. Три месяца пребывания в психиатрической больнице и неутешительный диагноз по итогу: смешанное тревожно-депрессивное расстройство личности. Ему объясняли, как это работает: на фоне постоянного стресса, переносимого еще с детства, произошел дисбаланс в работе нейромедиаторов и нескольких областей мозга, отвечающих за эмоции, в основном — за настроение и чувство страха. Но Уильям уложил это сложное объяснение в три простых слова: его мозг неисправен. Вот и все. Он послушно выполнял все от него необходимое. Послушно ездил в больницу на сеансы психотерапии. Послушно глотал одну таблетку утром и две на ночь. Но лучше ему от этого не становилось. — Вы просто сами не хотите себе помочь, так ведь? Взгляд у доктора Ватсона всегда был добрым, но цепляющим, и Уильям ощущал себя под ним нашкодившим ребенком. — Почему вы так решили? — он посмотрел на маятник Ньютона у врача на столе, и ему очень захотелось послушать мерные звуки ударов металлических шариков друг о друга, чтобы немного привести свои мысли в порядок. Доктор Ватсон, заметив это, запустил цепочку ударов, и Уильям ему благодарно кивнул. — Я послушно принимаю лекарства, веду дневник эмоций и исполняю прочие ваши указания. Что же я делаю не так? — Все эти таблетки и дневники работают лишь отчасти. Даже наши с вами беседы дают процентов тридцать успеха. Все остальное, решающее — это ваше личное желание помочь самому себе. А вы помогать самому себе не хотите. — И как сделать так, чтобы мне захотелось помочь самому себе? — Вам нужно что-то или кто-то, ради чего вам захочется жить дальше, — ответил доктор, сам с удовольствием следя за ударами маленьких шариков. — Захочется измениться и стать лучше. — И что же мне делать? Как мне найти это что-то или кого-то? — Продолжайте делать то, что уже делаете. Ходите ко мне на приемы, пейте лекарства, заполняйте дневник эмоций. Но теперь вместе с этим внимательно ищите. И однажды, я уверен, вы найдете то, ради чего вам непременно захочется просыпаться по утрам. Иногда нужен всего лишь шаг. Небольшой шаг. И этого маленького шага будет вполне достаточно, чтобы продолжить двигаться дальше. Но Уильям не понимал этого. Пока — не понимал.

***

Вот что Уильям точно понимал, так это то, что на него пристально смотрят уже минут десять, пока сам Уильям упорно смотрел на картину Клода Моне. Чужой взгляд будто прожигал изнутри, но сам он старался как и прежде не обращать на это никакого внимания. Он не мог сказать точно, когда все это началось. Просто в один момент Уильям заметил, что один мужчина постоянно оказывается где-то на периферии. За три картины от него, на другом конце зала, на скамейке посередине помещения, но всегда — рядом. И смотрит. Смотрит внимательно, даже не пытаясь толком спрятать свой интерес. Уильям ходил в Национальную галерею каждый день с момента выписки. То есть две недели и еще пару дней. Незнакомый мужчина (хотя как, незнакомый, Уильям его знал, только знал заочно и по снимкам в газете, которую непременно читал каждое утро) — ходил периодически, и особенно по выходным. И Уильям толком не мог понять, оттого ли это, что иногда незнакомец попросту не мог его найти среди десятков помещений и залов, или оттого, что был занят и делал то, что в будни делают обычные смертные: работал. А у Уильяма был отпуск, который ему самолично выписал ректор, пригрозив при этом, что в университете раньше окончания срока этого самого отпуска они его не ждут, а если их любимый профессор Мориарти и придет — то его просто не пустят в помещение. И Уильям не понимал, радоваться ли ему такой заботе или злиться на нее. — Вам нравится Моне? Теперь мужчина неожиданно оказался рядом с ним и встал достаточно близко — плечом к плечу. Уильям немного поежился от этой внезапной близости, на автомате делая шаг в сторону. От знакомого незнакомца пахло сигаретами, а его чернильно-черные волосы пребывали в полном хаосе, и поначалу Уильяму неосознанно захотелось их пригладить, а потом — дать себе оплеуху за столь фривольные мысли в адрес другого человека. — Не могу сказать, что нравится, но его пейзажи приносят покой. Нежные цвета, приятная палитра. Благодаря одной из картин Клода Моне как раз и было дано название целому направлению в искусстве — импрессионизму. А импрессионисты всегда умели изображать природу так, как чувствуют ее сами, будто она живая и дышит вместе с тобой. — Вы интересно рассказываете, мистер?.. — Уильям. Уильям Джеймс Мориарти. — Как официально, — хмыкнул мужчина, громко смеясь, из-за чего люди поблизости стали косо на них подглядывать, а сотрудница галереи, тучная женщина лет пятидесяти, бросила в их сторону предупреждающий взгляд, пригрозив при этом, как малым детям, пальцем. — А я Шерлок, — продолжил тот непринужденно. — Шерлок Холмс. — Приятно наконец с вами познакомиться. — Вы заметили? — Вы не особо прятались. Шерлок снова засмеялся, но уже тише, подмигнув при этом сотруднице галереи, и повернулся лицом к картине. — Вы часто здесь бываете. — Да, — просто согласился Уильям, тоже переводя взгляд обратно. — Говорят, искусство лечит. — Да, это так. Пусть и большинства этого искусства я не очень-то понимаю. Кубизм. А особенно сюрреализм. Там вообще черт ногу сломит. И думать надо. Вот портреты или пейзажи — другое дело. — Я думал, вы детектив, — сказал Уильям, тоже решив особо не скрываться. — Думать и анализировать для вас — необходимость профессии. — Ах, все-таки узнали, — притворно вздохнул Шерлок, качая головой. — В следующий раз скажу Лестрейду обзвонить все издательства газет и журналов и засудить их за несогласованные со следствием съемки… Думать над раскрытием преступления это одно, Уильям. А думать над тем, что художник хотел сказать вот этой странной кляксой на половину холста — это уже совсем другое. — В том-то и дело, что каждый видит в этой кляксе что-то близкое для себя. — Уильям, вы искусствовед? — Нет. Профессор математики. Шерлок нахмурился, активно о чем-то размышляя, а потом выдал: — Ну а я все равно вижу просто кляксу. Уильям вздохнул, понимая, что этот человек, пусть и обладал всесокрушающей харизмой, был прямолинеен, как рельса, и двусмысленности не терпел.

***

— Что вы думаете, глядя на эту картину? Банальный вопрос, который задают на многих сеансах психотерапии. Но Уильяму было правда интересно, какой ответ даст ему этот человек, казалось, совершенно не подходяший для подобного места. Выбивающийся из атмосферы и своим внешним видом, и своим поведением (из галереи за шум их не выгнали только с подачи вечно извиняющегося Уильяма, уже пользующегося у местного персонала авторитетом). Холмс следовал за ним по пятам изо дня в день, как утенок за мамой-уткой, продолжая высматривать среди потока людей, пока Уильям, сдавшись, не дал ему свой аккаунт в социальных сетях, чтобы отсылать номер помещения, в который он забрел на этот раз, искусно показывая, будто не знал, что Шерлок сам давным-давно нашел все его контакты и только ждал, когда же Уильям наконец пойдет к нему навстречу. И Уильям и правда сдался. Потребовалось всего-то три встречи, пять просьб и уйма умоляющих взглядов. (Шерлок упорно продолжал в шутку называть их встречи свиданиями. Уильям точно так же упорно продолжал делать вид, будто не замечает этого, но всегда отвечал на каждое присланное ему сообщение. Даже если оно приходило в час ночи и состояло лишь из смайликов и картинки котенка с милой надписью.) (Так Уильям и научился пользоваться эмодзи.) Перед ними висел знаменитый «Странник над морем тумана» Каспара Давида Фридриха. Молодой человек на картине, обращенный к зрителям спиной, одиноко стоял на скале, а перед ним раскинулись необъятные просторы. Острые пики гор кое-где прорезались сквозь туман, а на самом верху — голубыми и белыми мазками выведено нежное небо в облаках. Это был не оригинал, потому что оригинал находился в Германии, — а репродукция, выставленная в Национальной галерее лишь на месяц. И Уильяму очень сильно хотелось на нее посмотреть. А еще — очень сильно хотелось услышать ответ на свой вопрос. — Он же странник, — сказал наконец Шерлок, так, будто этот факт неоспорим и все в этой картине понятно и кристально ясно. — Он в поиске. — И что же он ищет? Холмс наклонил голову набок, как делал всегда, когда размышлял о чем-то, глядя даже не на картину, а будто сквозь нее. — Куда идти дальше. За что ухватиться в этой жизни. Чего ждать впереди. — Может, так оно и есть, — согласился Уильям, кивая. — А вы не думали о том, что, возможно, он ничего не нашел в своем странствии и хочет спрыгнуть? Спрыгнуть в это море тумана и раствориться в нем навсегда? — Что, по-твоему, удерживает нас от самоубийства, Уильям? А вот такого вопроса Уильям услышать не ожидал. Он повернулся к Шерлоку и очень долго смотрел на него, пока сам Шерлок не посмотрел на него в ответ. Мимо проходили другие посетители, обтекая двух мужчин по дуге, а те будто застыли вне времени и пространства, как две высеченные из камня статуи, и силуэт одного отражался в глазах другого. И, наверное, они бы дальше так и стояли, выдерживая этот необходимый каждому зрительный контакт, но тут Уильям все же ответил, тихо, но уверенно: — Страх. — Страх боли? — Страх оставить дорогих сердцу людей проживать свой остаток жизни уже без тебя. Шерлок продолжил на него смотреть, цепко и внимательно, а потом, к очередному удивлению Уильяма (потому что Шерлок Холмс никогда не перестанет его удивлять), взял его руку в свою, больше за всю их встречу не произнеся ни слова. И если Уильям и был выбит из колеи таким слегка интимным жестом со стороны другого мужчины, то тоже ничего не сказал, позволяя держать себя за запястье и ощущая в этом прикосновении нечто такое, что пока что не мог облечь в слова.

***

— Это тебе. В своих руках Шерлок держал маленькую фотокамеру коричневого цвета. Уильям приподнял бровь, немного не понимая такого посыла. — Здесь запрещено фотографировать. — Да, я знаю, — просто согласился Шерлок. — Но ты можешь сфотографировать что-нибудь, когда будешь снаружи. Вместо того, чтобы просто лежать ничком, придя домой, и оплакивать собственные страдания, гораздо лучше начать создавать маленькие радости в этой жизни. Ты можешь создавать фотографии, потому что они помогают нам видеть то, чего не увидишь изначально. Капли росы на листьях. Или количество кругов на спиле дерева. Помогают сохранить воспоминания… Просто попробуй, хорошо? — Шерлок… — Уильям был оглушен и ошарашен, и с этим неприкрытым удивлением на своем лице наверняка выглядел немного глупо. В голове все собранные им факты, все рассказанное и выслушанное вдруг сложилось, как дважды два — четыре, и ситуация стала ясна, как никогда прежде. Да и сам Шерлок не зря был детективом, которого все журналисты Великобритании желали заснять за работой хоть краешком своего объектива. Наверняка тот сразу понял, что Уильям болен: никто не будет каждый день часами стоять, глядя на картины, при этом походя на призрака, который никак не может найти покоя в этом мире. — Я даже не знаю, что и сказать. — Все просто: не знаешь — не говори. — Шерлок явно был немного смущен, но тщетно пытался это скрыть. Он смотрел куда-то поверх его плеча и то и дело раскачивался взад и вперед, перекатываясь с пятки на носок. — Только прими его. Фотоаппарат не новый, не переживай, а мой собственный, сейчас он мне попросту не нужен… Просто прими, хорошо? — Я… Хорошо. — Он взял камеру, которая приятным весом легла в ладонь, и аккуратно, перед этим обмотав ее в платок, убрал в сумку. — Я не знаю, что сказать на конкретно это событие, но у меня есть к тебе один очень важный вопрос. — О, — удивился Шерлок, неловко почесывая затылок. — Конечно, спрашивай, что хочешь. — Кто помог тебе, когда казалось, что ничто больше помочь не в силах? Шерлок моргнул, прищуриваясь и ища что-то во взгляде Уильяма, а когда, видимо, нашел то, что искал, резко схватил его за руку и потащил сквозь толпу к небольшому залу, бесцеремонно расталкивая попадающихся на их пути людей. Уильям хотел было что-то сказать, но Шерлок, пропустив того перед собой, внезапно закрыл его глаза своими ладонями, осторожно подводя к чему-то важному для себя. — Когда я уберу руки, просто смотри. И, возможно, ты поймешь. Шерлок явно очень сильно нервничал, Уильям чувствовал его дрожь, как свою собственную, и, наверное, чтобы хоть немного успокоить, неосознанно придвинулся ближе, прижимаясь спиной к чужой груди и ясно ощущая, как быстро бьется позади него сердце. А когда Шерлок, успокоившись, убрал свои руки, Уильям посмотрел. И резко выдохнул, ослепленный на мгновение «Подсолнухами» Ван Гога. — Это место и эта картина. Мне их посоветовал мой друг. Я всегда приходил сюда ради нее одной. Ну, до того, как увидел тебя, конечно, — засмеялся он без тени былого стеснения. — Приходил и смотрел, пока не запомнил каждый мазок наизусть. Она такая яркая, такая живая, несмотря на стиль, и все темное в моей жизни, все опасения и тревоги буквально таяли. Смотря на нее, я решил заняться фотографией, и очень долго фотографировал цветы, а особенно — подсолнухи. И, к удивлению, это немного помогло. Поэтому я подумал, что нечто подобное может помочь и тебе. Очарованный и Шерлоком, и картиной, Уильям замер, и что-то внутри него начало рушиться и ломаться. Наверное, выстроенные им стены и границы. Или, может, непоколебимые принципы, привитые дурацкой болезнью. — Лиам, ты весь дрожишь, — обеспокоенно сказал Шерлок, привычным жестом (когда, когда оно стало таким привычным?) беря его за запястье и крепко его сжимая. Жест искреннего понимания. Жест поддержки. — Пойми, Лиам: даже если прогноз погоды говорит, что будет дождь, или даже когда тебе очень больно, стоит только присмотреться, и ты увидишь те самые моменты, ради которых еще стоит побороться. Однако если ты все равно будешь постоянно напоминать себе: «Мне больно» или «Дождь будет идти весь день», тогда ни дождь, ни боль никогда не прекратятся. Продолжая дрожать, Уильям сам придвинулся к Шерлоку как можно ближе, понимая, что только человек, который в прошлом пережил такую же сильную боль, смог бы подобрать столь точные слова. — Ты справился, Шерлок, — прошептал Уильям потерянно, утыкаясь лицом ему в плечо, пока самого Уильяма крепко обняли за талию, обволакивая ароматом кофе и сигарет, — а я настолько погряз, что уже не знаю, увижу ли когда-нибудь свет из той темноты, в которую опустился. — Я не был один, — ответил ему Шерлок, порывисто, в жесте поддержки убирая спавшие на лицо светлые волосы за ухо, и Уильям, вместо отторжения почувствовал, как его тело наполняется таким желанным спокойствием. — Я говорил, мне помог мой хороший друг, который по совместительству еще и хороший доктор, не гнушающийся нарушать врачебную этику, чтобы помочь своему не столь хорошему, но непутевому другу, готовому от отчаяния вот-вот перейти на наркотики. А теперь я хочу помочь тебе. Вот и все. Шерлок всегда был открыт для него, как книга: листай любые страницы, читай любые параграфы — он расскажет тебе все без утайки. Это Уильям до сих пор, к своему большому стыду, прятался и скрывал то, что никому в этом мире показывать не хотелось. Не хотелось до тех пор, пока он не встретил Шерлока. Поэтому он пытался складывать буквы в слова, а слова — в предложения. И Шерлок, кажется, видел его старания, потому-то сам и задавал вопросы, лаконично обходя те моменты, которые пока что трогать не следовало. — Я не знаю, принесет ли твоя помощь хоть какие-то плоды, — признался ему Уильям. Хотелось спрятаться в этих руках, столь трепетно державших его, спрятаться от всего остального мира, от боли и печали, и никогда не вылезать наружу. Но он знал, что это будет неправильно. Не после того, какую большую работу они уже проделали. Не после того, через что они оба прошли. — Но ведь ты продолжаешь видеться со мной, разговаривать со мной и делиться своими мыслями. Значит, все идет так, как надо. — Но я не знаю, что могу дать тебе взамен, — не унимался Уильям, готовый отстраниться, но Шерлок продолжал крепко держать его и не отпускал. Наплевав и на то, где они находятся, и на людей вокруг. — Ты отдаешь мне взамен свой внутренний мир, свои время и внимание. Рассказываешь что-то интересное о любой случайной картине, на которую я укажу, будто и не профессор математики вовсе, а работающий здесь экскурсовод. Постепенно делишься тем, что тебе нравится, а что — нет. А еще ты всегда отвечаешь на мои дурацкие сообщения, а их не смог вытерпеть даже мой брат. — Шерлок... — Нет, погоди, позволь мне сначала договорить. Ты — моя завершающая фаза исцеления. Ты, внимательно смотрящий на одну картину по несколько часов, был загадкой, которую хотелось разгадать, но, когда я уже приходил к определенному ответу, ты удивлял меня вновь. Так что не думай, что все работает в одну сторону. Сам того не замечая, ты тоже мне помогаешь. Даже если я просто смотрю на тебя издалека, мне уже становится тепло и спокойно на душе. Ты очень сильный, Уильям. А еще — очень обаятельный, умный и очень красивый. Оглушенный, Уильям почувствовал, что земля вот-вот уйдет у него из-под ног, но Шерлок держал его все так же крепко и не давал упасть. Найдя нужного человека, они, каждый по-своему, поддерживали друг друга, с помощью разговоров и общения находя в себе силы подняться со дна и пробираться из этой тьмы наверх, к свету. Ведь если ты оказался на самом дне, у тебя всегда под ногами есть опора для того, чтобы оттолкнуться от нее и начать свой путь к спасению.

***

Первой фотографией, сделанной Уильямом на подаренный ему фотоаппарат, были белые лилии, которые неугомонный и упертый Шерлок Холмс прислал тому доставкой на дом вместе с запиской: «В следующий раз перед тем, как обнять тебя, я обязательно спрошу разрешения». Уильям не заметил, что целых пять минут смотрел на эту записку у себя в руках и глупо улыбался.

***

На этот раз они решили провести встречу не в галерее, в которой виделись, наверное, уже более десятка раз (по ощущениям — более сотни, кажется, нацеленные непременно обойти все две с половиной тысячи картин и обсудить каждую из них), а в кофейне, в которую его потащил воодушевленный Шерлок, уверяя, что иногда стоит сменить локацию для разнообразия. Но Уильям знал: тому просто захотелось кофе, чтобы подбодрить себя после особенно сложного дела. И Уильям был только рад потворствовать ему в этом маленьком желании. В кофейне меж столов с тряпкой в руках уже кружила знакомая ему Ирэн, которая приветливо кивнула Уильяму и помахала вошедшему следом за ним Шерлоку рукой. — Тебе как обычно, чудовище? — Как грубо, Ирэн, — засмеялся Шерлок, ничуть не обижаясь на подобное обращение. — Да, мне как обычно. А этому очаровательному мужчине… — Апельсиновый раф с цедрой, я помню, — ответила за него Ирэн, нагло улыбаясь обескураженному Шерлоку и убегая за стойку. Даже не убегая — а тактично сбегая. Шерлок перевел взгляд с подруги на Уильяма и непонимающе выгнул бровь. Уильям вздохнул. — Я бывал здесь. Один раз. Не думал, что девушка запомнит мой заказ. — Вот чертовка, — выругался Шерлок, досадливо взлохмачивая и без того пребывающие в хаосе волосы, — я же ей о тебе все уши прожужжал, а она мне о тебе — ни слова! — Ты говорил с ней обо мне? — спросил Уильям, хотя уже знал ответ: ему просто захотелось услышать эти слова, которые будут произнесены, как обычно, прямо и без утайки. И от этих самых слов на его душе станет на несколько градусов теплее. Рядом с Шерлоком, кажется, любое пространство вокруг становилось на несколько градусов теплее. — Он постоянно пел «И днем и ночью он один всегда передо мной», сетуя, что не может заменить местоимения в последних строках про «И не Мадонне я молюсь, а ей одной» на мужской род, — вклинилась в их разговор Ирэн, а Шерлок шикнул на нее и, кажется, слегка покраснел. Вслед за Шерлоком покраснел и Уильям, неловко отводя взгляд и с удивлением отмечая, что цветы — крокусы, расставленные в китайских вазах на столиках, очень даже настоящие. — Конечно! — Холмс не стал отрицать сказанного и показал Ирэн язык, на что девушка досадливо покачала головой и продолжила взбивать молоко. — Не с Джоном же мне о тебе трепаться! — С Джоном? — Да. Моим хорошим другом, я тебе про него рассказывал. — С Джоном, который врач, и, смею предположить, работает психотерапевтом? — Ты очень проницательный, — восхищенно сказал Шерлок, опираясь рукой на столик. — Я не проницательный, — возразил Уильям с тихим смешком. — Просто Джон Ватсон — мой лечащий врач. Повисшую тишину нарушали только шум кофемашины, поющая об ушедшей любви Билли Айлиш и хихикающая в своем уголке Ирэн. — А… — кажется, шестеренки в мозгу лучшего частного детектива Лондона на какое-то время перестали работать, а Уильям, приняв их напитки и поблагодарив Ирэн, засунул несколько купюр в баночку для чаевых и сел за столик у окна. Он сделал снимок двух стаканчиков с кофе на подаренную ему фотокамеру, находя нужный ракурс и выдерживая композицию, спокойно ожидая, когда Шерлок окончательно «развиснет» и придет в себя.

***

— Ты — и лечишься у Джона. Этот мир и правда до ужаса тесен. Шерлок развис, но отныне не унимался ни на секунду, все повторяя слова Ирэн про судьбу и правильно сошедшиеся на небе звезды. — Он хороший специалист, — Уильям достал из упаковки с кормом пару гранул и кинул их подошедшим к ним уткам. — Да, хороший специалист, хороший друг и просто хороший человек, который уже месяц достает меня своими вопросами про организацию своей будущей свадьбы. — Не знал, что доктор Ватсон скоро женится. — Он и Мэри познакомились еще в университете и были не разлей вода. Я не понимаю, почему Джон так долго тянул с предложением. Возможно, как обычно думал, что не заслуживает Мэри, за что Мэри часто давала ему подзатыльник, — усмехнулся Шерлок, носком ботинка отгоняя от себя слишком наглого селезня. — Она славная, и точно сможет держать Джона в узде. Уильям высыпал остатки корма на траву, отряхнув руки, и Шерлок тут же ухватил его за локоть и повел на свободную скамейку. — Думаю, я понимаю опасения доктора Ватсона, — проговорил тихо Уильям, теребя в руках край своего свитера. — Хм? — Я тоже все еще думаю, что не заслуживаю. Редкие люди проходили мимо них: родители шли за руку со своими детьми, друзья смеялись и весело толкались. Близился вечер, принося с собой прохладу северного ветра. Селезни, ничуть не боясь посторонних и доев свой корм, топтались перед ними из стороны в сторону, явно выпрашивая добавки. — Заслуживаешь чего? — Не заслуживаю твоего внимания. Твоих заботы и поддержки. Не заслуживаю тебя. Шерлок посмотрел на него, как на последнего дурака, и вздохнул так, как вздыхает человек, услышав от другого человека несусветную чушь. — Правда в том, мой дорогой Уильям, что твоя ценность не зависит от мнений окружающих или соответствия их ожиданиям. Ты — уникальное и бесценное существо, которое заслуживает любви и уважения просто за то, кто ты есть, — сказал Шерлок медленно, слово за словом, беря Уильяма за руки и нежно их сжимая. Как делал всегда, чтобы успокоить его, вместе с тем давая самому себе ощущение того, что этот человек все еще с ним и никуда уходить не собирается. — Нет необходимости постоянно доказывать свою значимость, бросая вызов общественным нормам или стремясь угодить всем и вся. Ты — это ты, Уильям, и ты нравишься мне уже просто за то, что ты есть. За то, кто ты есть: немного неуверенный в себе, но талантливый и до безобразия умный мужчина, который любит своих братьев, вишню и лилии. Нравишься мне со всеми своими страхами и сомнениями. Со всем твоим багажом, который ты отважно нес на себе все это время. И я хочу лишь одного: разделить эту ношу вместе с тобой, — закончил Шерлок, выдыхая от столь длинной речи, и если бы Уильям не знал его так же хорошо, как Шерлок знал его, то точно проглядел бы ту неуверенность, которая сквозила во всех его прикосновениях. — Если ты мне это позволишь, конечно… Вот черт! Уильям? Лиам?! А по щекам Уильяма текли слезы: крупные капли, щекоча лицо, падали на колени и впитывались в ткань брюк. Вечернее солнце золотыми засветами ласкало его фигуру, птицы щебетали высоко в небе, а внутри что-то резко сжалось, треща и дребезжа, а потом так же резко рассеялось, как пыльца по ветру, не оставив после себя и следа. Давая место этим словам. Давая место чему-то новому в его жизни. — Я думаю, ты прав, — сказал он наконец, позволяя неуверенной руке Шерлока стереть слезы с его лица. — Внутри меня все еще живет маленький мальчик, который боится, что его не любят. Этот мальчик просит меня не забывать о нем, не оставлять его одного со своими страхами и тревогами. Так долго я был сосредоточен на том, чтобы соответствовать ожиданиям других людей, что забыл обратить внимание на свои собственные чувства. Теперь я понимаю, что должен научиться любить себя таким, какой я есть, а не пытаться изменить себя ради одобрения окружающих. И все это… Все это показал мне ты. Ты правда невероятен, Шерлок Холмс. Уильяма трясло, мотало из стороны в сторону, как маятник настенных часов, но Шерлок только после тихого «Можно?» и последующего за этим кивка притянул его ближе к себе, бережно обнимая и, как и всегда, подставляя для слез свое плечо. И то, насколько идеально их тела подходили друг другу, показалось до того правильным, что оба улыбнулись, пусть каждый и не видел улыбки другого. Но они знали, они чувствовали: эта улыбка, нежная улыбка счастья, она была и не собиралась никуда исчезать. Улыбка тех, кто нашел для себя опору и поддержку. — Я помогу тебе, Лиам. Пришло время повернуться лицом к этому внутреннему ребенку, признать его боль и дать ему те любовь и поддержку, которых он заслуживает. И я дам их ему, дам их тебе, но только если ты тоже постараешься, хорошо? Тебе нужно набраться смелости и честно сказать: «Ты мне нужен». — Угу, — пробормотал Уильям Шерлоку куда-то в шею, — ты мне правда нужен, — и тот тихо засмеялся, от счастья и облегчения, ребячливо раскачивая их сплетенные тела из стороны в сторону, из-за чего Уильям фыркнул и засмеялся тоже. — Ты тоже мне нужен, Лиам. Ты даже не представляешь, как сильно... Умение находить маленькие радости в своей жизни — чудо, доступное немногим. Именно эти самые маленькие радости дают нам толчок и повод не опускать руки. Исцеляют нас, когда все кажется бессмысленным и пустым. Нужно только уметь находить их среди хаоса привычной жизни, чтобы остановиться на секунду и понять: да, вот оно, то самое. А потом вцепиться в него, держать и не отпускать. Исцеляет нас и любовь, но только та любовь, которая идет от самого сердца, а вовсе не любовь-желание вылечить кого-то насильно, задушив своими вниманием и заботой до полного отвращения. Всё, что мы можем сделать для того, кого мы любим, — это просто любить. Быть рядом, когда потребуется. И просто ждать. Шерлок просто любил — по-своему, как умел. Был рядом. И просто ждал, когда Уильям сам найдет дорогу обратно к себе. А потом — и к ним обоим, чтобы уже вместе построить нечто нерушимое и ценное само по себе. Построить отношения, где они будут поддержкой и опорой друг для друга. Отношения, те самые близкие узы, где каждый человек — не часть одного целого, не полумесяц, а полная луна, освещающая другому путь в особенно тяжелые времена. Хоть иногда и кажется, что эта темная ночь без единого проблеска звезд будет длиться вечно, приходит время, когда дни становятся длиннее. Так же и с болью: если тебе кажется, что страданиям не будет конца, в какой-то момент они теряют свою силу. Большинство из нас из раза в раз прокручивают в своей голове прошлое или размышляют о предстоящем будущем, — но все, что у нас на самом деле есть, это настоящее.

***

Запись из личных дневников Шерлока Холмса:

И днем и ночью он один всегда передо мной:

С ним в мыслях я живу, как в сказке неземной.

В моих мольбах уж не Мадонна — только он.

С ним непременно каждый миг как сладкий, дивный сон.