Она первая, она же и последняя
16 января 2025 г., 01:56
Домашняя работа.
Сочинение на тему: "Моя первая любовь".
Я полюбил его, когда мне было тринадцать лет. Наверное, моя история должна начаться намного раньше и более подробно. С самого детства детей учат любить и выражать эти эмоции. Меня этому не научили. Нет, у меня любящая мама, она показывает это своими поступками, а не словами. Теперь. Поддержка от неё начала поступать только в последнее время. Мама так же старается выражать это чувство. Она, конечно, не всегда была такой. В детстве меня и били переодически и оскорбляли, из дома разок выгоняли. Мама всё ещё училась тому, как воспитывать детей. Но к пятнадцати годам мама смягчилась и стала где-то идти мне на уступки. Да и я поумнел. Придирок, пререканий и скандалов стало меньше, но страха перед ней не уменьшилось. Даже после того, как я уехал от неё в тринадцать. Что касается отца, я не то чтобы уверен в его любви. Он никогда не говорил мне этого и никогда не выражал привязанность ко мне. Когда я был младше, я думал, что это, потому что он хотел дочь и я своим появлением испортил свои, ещё не начавшиеся на тот момент, отношения с папой. Отец никогда не позволял себе ударить меня, в отличие от мамы, та не останавливалась даже в тот момент, когда между мной и ней вставала бабушка, она била меня шнуром от зарядки. Но мой отец также и не заступался за меня, когда мама кричала и явно перебарщивала с этим. Это я к тому, что семья не научила меня вырожать чувства любви. Говорить об этом просто не было принято в нашем доме. Ровно так же, как и спокойно реагировать на мои слёзы. Слово "любовь" не произносилось в моей семье, по крайней мере, пока я жил с ними. Оно считалось бесполезным и странным, чуждым для нашего дома. Самые близкие люди в моей жизни не дали мне пример проявления любви. Они дали мне только пример того как выглядят нездоровые отношения и сломанная психика родителей, которым нельзя было заводить детей. Но понял я это многим позже. Любовь по отношению ко мне всегда проявлялась в дорогих подарках, в попытке откупиться от меня этим. Новые игрушки, коллекционные фигурки, последние модели телефонов и планшетов. Всё это должно было, по их мнению, покрывать чувство очевидной недолюбленности в эмоциональном плане. И таким неучем я пришёл в музыкальное агентство. Туда, где ты беспрерывно должен показывать своим фанатам любовь. Это не будет проблемой первое время, казалось мне, потому что пока ты трейни - тебе некому показывать это. О том, что я понял свою ошибку почти сразу, говорить, думаю, не стоит. Он пришёл в агентство после меня, тогда, когда я уже начал чувствовать себя более спокойно и расслабленно среди остальных парней. Моё поведение изменилось уже в день его приезда. Я напрягся всем телом, сам не понимая из-за чего. Я не знал, что за чувство это было. Честно признаться, я многого тогда не знал. Он заселился в нашу общагу, тогда там жили все трейни. Я застал его около двухъярусной кровати, рядом с нашим, на тот момент, действующим менеджером. Кровать снизу была пустой долгое время и я сразу понял, что новенький будет спать именно там. На кровати, второй этаж которой был занят мной. Он повернулся, когда я вошёл в комнату и менеджер представил мне его. Ох, его имя уже тогда показалось мне красивым. Я сходу хотел сделать ему комплимент о его внешности, но я не знал как это сделать, потому что не умел, поэтому получилось буркнуть что-то вроде приветствия. Я до сих пор виню себя за то, что не смог сказать что-то стоящее. Произвести должное впечатление. У нас не получалось заобщаться больше месяца, потому что я не шёл на контакт, а он оказался для меня "слишком". Слишком чудной, слишком громкий, слишком смелый в своих действиях и желаниях. Я сходил с ума из-за этого. Он был слишком красивый уже тогда, в свои пятнадцать лет. Меня до сих пор смущают красивые люди. Я теряюсь и не знаю, что мне говорить, что мне делать. Но если быть честным, я никогда больше не встречал кого-то красивее и, наверное, уже не встречу. С момента его заселения в общежитие я замкнулся и стал смущаться любого прикосновения с его стороны. Мне было тринадцать лет и тогда я ещё не понимал, что со мной происходит. Надо отдать ему должное, он всегда пытался это исправить. Хотел больше общения. Как эмоционального, так и физического. А я всё ещё не понимал, что же со мной. Я начал отвечать на его попытки растормошить меня где-то через пол года после нашего знакомства. На тот момент он уже успел подружиться со всеми кроме меня. Он стал местным любимчиком. И моим личным, если быть честным. На тот момент я никогда этого не показывал, но в душе искренне смеялся с каждой его шутки. Мы начали близко общаться, когда мне стукнуло четырнадцать. Примерно с этого момента можно официально вести отсчёт. Он стал вытаскивать меня на прогулки из моего лично выстроенного вокруг себя кокона, затаскивал меня в какие-то мелкие передряги так, что люлей приходилось отхватывать от менеджера вдвоём. Он перестал выпускать меня из рук, а я окончательно перестал понимать, что он от меня хочет. Такой простой тесной дружбы или? Он так часто говорил мне, что любит больше всех, а потом через паузу добавлял: "Ты же у нас самый младшенький". Он давал мне так много и одновременно так мало для понимания. Когда мне было пятнадцать лет, он впервые увидел мои слёзы. Это было через пару месяцев после дебюта и сильно сблизило нас. Он нашёл меня в зале для танцевальных практик перед зеркалом. Я попытался стереть слёзы как только он вошёл, потому что раньше мама ругала меня за это, говорила, что так я показываю окружающим свою слабость, но он остановил меня и попросил не прятать слёзы, сказал, что это нормально, что я могу плакать, когда мне больно или страшно. Тогда состоялся наш первый разговор по душам. Он рассказал мне о том, что тоже боится и не знает, что ждёт нас всех. Он открылся мне совсем с другой стороны. Тогда я понял, что он не просто местный шут, который веселит всех, а тот с кем я могу вот так разговаривать, не боясь получить осуждение. Он протянул мне руку в трудный момент и вывел на свет. Начал учить тому, что я могу быть открытым в своих эмоциях, хотя бы с ним. Он стал для меня опорой. Лучом света, на который я шёл и даже не задумывался свернуть с пути. Он стал первым, кто научил меня проявлять эмоции. В пятнадцать лет я стал учиться отвечать на его: "Я люблю тебя, мой младшенький". Сначала было так трудно сказать это, поэтому я пытался показать свою заинтересованность в нём по другому. Посиделки допоздна за совместным прочтением манги, согревание ладоней на морозе и одна пара проводных наушников на двоих; всё это было для меня проявлением моей неумелой любви. Я понял, что влюбился давно, но окончательно признался себе только тогда. Он сразил меня своей невиданной красотой и моей эмоциональной привязанностью к нему. Каждый раз, когда мне было плохо или просто не по себе о того, что происходит вокруг меня - я шёл в тёплые объятия своего хёна и машинально успокаивался. Он крепко обнимал меня и целовал в щёки каждую ночь. Он стал моим спокойным и безопасным местом. Когда мне было шестнадцать лет, он познакомил меня со своими друзьями. Они все были его возроста, взрослые для меня, уже сложившиеся парни. Среди них я снова был "самым младшеньким". В шестнадцать лет я узнал, что такое ревность. Он стал много времени проводить со своими друзьями. Больше, чем раньше. Он забирал моё время с ним и отдавал его своим друзьям. К тому моменту я перестал любить спать один и чаще всего засыпал с ним. Он сам меня к этому приучил. Но его поздние гулянки заставляли меня засыпать с другими хёнами в попытке заполнить что-то неприятное внутри. Это гадкое чувство разъедало меня изнутри. Я не знал что со мной происходит и это раздражало меня всё больше и больше. Я огрызался на мемберов и стаф, за что мне до сих пор стыдно, ходил угрюмый и пытался разобраться в себе. Когда я понял, что происходит внутри меня, я разозлился ещё больше. Я не мог ревновать его к его же друзьям, потому что это было глупо и по детски. Мои хёны всегда говорили, что ревность это плохое качество человека. Но я ничего не мог с этим сделать. Мне хотелось показывать то, что я совсем не зависим от него, хотелось быть холодным и не подпускать к себе в знак наказания, но каждый раз, когда он просто появлялся в поле моего зрения, я оттаивал и превращается в беспомощную лужецу. В тот момент мне на руку начался промоушен нашего нового альбома и у него не оставалось времени на частые гулянки со своими друзьями, он стал снова уделять всё своё свободное время мне. Я понимал, что это не правильно, такое моё поведение, мои попытки вечно держать его при себе, но я не мог делить его с кем-то ещё. Он давал мне слишком много эмоций, которые прежде мне были чужды. Я и дальше хотел получать их от него. Я хотел учиться. Когда мне было семнадцать лет, я впервые признался ему в любви. Точнее будет сказать, ответил на его "люблю тебя, мой мелкий". Я сразу понял, что он не воспринял меня всерьёз, потому что он просто улыбнулся и пошёл в комнату к хёнам. А подтверждением моей не серьёзности в его глазах стал наш разговор через пару дней о девушке, которая ему понравилась. Она была трейни в другом агентстве. Я понятия не имею как он вообще узнал о её существовании. Стоит ли говорить о том, что я возненовидел эту девушку в ту же секунду? Одна мысль о том, что снова может начаться момент, когда время отведённое мне будет уделяться другому человеку - приводил меня в бешенство. А мысли о чём-то большем между ними... Он рассказывал о ней с замиранием сердца, а я слушал, впитывал каждое его слово и мечтал о том, что когда-то он будет говорить так обо мне. Разве я был не достоин? Я знаю его лучше остальных. Замечаю каждое изменение в нем и в том, что его касается. Даже если это его любимые чёрные гелевые ручки. Они кончались у него со скоростью света, потому что в тайне от других по ночам он учился давать автограф. Он всегда ставил на корпусе ручки отметку корректором на уровне чернил, чтобы посмотреть как быстро они заканчиваются. Бессмысленное занятие, но его это интересовало. Значит интересовало и меня. Я знал о нём всё, а эта девушка почти ничего, но я всё равно проигрывал ей. В своей личной войне, о которой она даже не подозревала. Когда мне было восемнадцать лет, я взял всю свою волю в кулак и признался в любви. Я опирался на наш поцелуй, который произошёл, потому что он был сильно пьян. Тогда он вернулся со съёмок своей дорамы, посидел в какой-то забегаловке со своими новыми друзьями-актёрами, которые любезно налили ему несколько стопок. Я не пил тогда, я был трезв и всё прекрасно помню. То, как он держал моё лицо в своих руках и целовал так осторожно, что хотелось плакать от нежности к этому человеку. Я целовался в первый раз. Я не мог не. Это было то, чего мне не хватало для шага к открытию своего сердца. После этого поцелуя я понял, что не хочу делать это с кем-либо другим. Даже думать о поцелуе с чужим человеком, не с ним, мне было противно. Я хотел только его губы, только его руки. Его всего рядом. Я признался ему после концерта в номере отеля в Токио. Мы снова спали вместе, на одной кровати и я подумал, что это самый подходящий момент. Рассказал о том, как сильно трепещет моё сердце каждый раз, когда он рядом, о том, как много он значит в моей жизни, о том, что, кажется, дальше я без него не смогу, о том, как сильно я хочу, чтобы мы развили то, что есть между нами. Он ещё не открыл рот, а я уже всё понял по выражению его лица, оно было испуганное. Он сразу начал извиняться передо мной, говорить, что я всё неправильно понял, что я для него, как младший брат, что это всё странно. Он сказал, что я чувствую то, что не должен чувствовать. Человек, который всегда убеждал меня в том, что все мои чувства правильные и не постыдные, сказал, что теперь всё, что я чувствую - неправильно. В ту ночь он ушёл спать в номер к старшим, а я остался один. Впервые, за такое долгое время, я был один вместе со своей болью. Раньше я отдавал её ему, он забирал всё до последней капли, крепко прижимая меня к своей груди, целовал в висок и говорил, что защитит моё сердце. Теперь мне приходится спровляться с этой болью самому, один на один с ней, а сердце, обещенное быть под защитой, кажется, дало трещину. Я свернулся на большой двуспальной кровати колачиком по середине и помнил только о двух вещах: нормально плакать, когда тебе больно или страшно, как учил меня он; и о том, что "я тебя люблю" нельзя говорить, как учила семья. Где-то через неделю после моего признания, со мной провели воспитательную, очень строгую беседу старшие мемберы и лидер. Видимо, он рассказал им о нашем разговоре. Возможно, в ту же ночь. Из этой беседы я вынес то, что влюбляться для меня плохая идея. Сейчас мне девятнадцать. Прошёл год с момента моего признания. Боль в груди меньше не стала, она просто затаилась где-то в тёмном углу и периодически даёт под дых, мучая меня воспоминаниями. А учитывая то, что мы каждый день видимся - лучше мне ещё не скоро станет. Моя первая любовь оказалась не взаимной и сильно травмирующей. И она сделала из меня того, кем я являюсь сейчас. Ребёнка, который снова не умеет вырожать её. Чонгук ставит последнюю точку в своём школьном сочинении и стирает подступившую подлую слезу. Ему не нужно перечитывать весь текст, чтобы понимать, что он никуда не годится. Стилистика написания не подходит под школьные стандарты. Все мысли на листе прыгают и не везде складываются в понятную для постороннего человека картинку. Весь его текст больше походит на монолог маленького обиженного ребёнка. Предложения короткие, лишённые красивого литературного изложения мысли. В них Чонгук не рассказывает о прелестях первой влюблённости и бабочках в животе. В них Чонгук жалуется и горько плачет. Для того, чтобы понять боль Чонгука, другие люди должны её прожить. Им нужно получить отказ от человека, который был для них всем миром, чтобы увидеть как сильно болит сердце Чонгука. Как ему тяжело со всем этим. Чонгук сминает тетрадный лист и вырывает его, отбрасывает в сторону, когда слёзы с его лица уже начинают капать на стол. Он должен переписать сочинение, потому что то, что он написал никто не должен увидеть, это слишком открытое сердце, слишком понятно. Чонгук должен написать что-то милое про девочку из средней школы. О её красивых волосах и мягкой коже рук. О том как они впервые встретились и полюбили. Он что-то придумает. Чонгук оставит свою правду и боль при себе.
