Неровными Пантомимами: Ёлка из газет

— Ну пожалуйста, Риа-сан! — Соня и Мирон около двадцати минут бегали хвостиком за командиром отряда. — Мы ведь постоянно живём без разнообразия, скучно уже! Давай хоть на Новый год повеселимся! — То есть, ежедневный риск нападения на лагерь, по-вашему, скучно? — проворчал Риа, закрыв глаза на то, что дети назвали его не настоящим именем — обычно использовались позывные. Ладно, на «озере» можно — вряд ли «гуси» прячутся среди своих. — Вот именно — ежедневный! — воскликнул Мирон. — Был бы этот риск, не знаю, раза три в неделю, уже было бы как-то интереснее! Сидящий рядом Эдзу хохотнул. Риа бросил на него сердитый взгляд, после чего продолжил: — И вообще, Новый год Новым годом, а войну никто не отменял!.. — тут его прервал Таоцу: — Именно, не отменял! Мы тут чахнем в землянках, как забытая картошка на складе, а на дворе праздник, между прочим! Должно же быть хоть что-то весёлое! — На войне? — Риа насмешливо изогнул бровь. — Везде! — вдруг Таоцу подошёл к командиру, и добавил, таким образом, чтобы Мирон не услышал, а Соня не прочитала по губам. — Давай, Риа! Может, это последний Новый год в их жизни, так пусть они его хоть проведут, как люди. Риа буквально на секунду побледнел. Да, такое вполне возможно — жизнь партизана полна опасностей, порой даже непредвиденных. Но очень быстро он вернулся в форму: — Ладно, ёлка и отбой на пару часов позже большого вреда не нанесут, — тут тон командира стал строже. — Но чтобы всё было тихо, усекли? — Спасибо, Риа-сан!!! Развеселившиеся дети кинулись на шею командиру, хвалёные рефлексы которого, видимо, дали сбой, потому что увернуться он не успел. От такого резкого напора Риа чуть не рухнул на землю. Пытаясь снять их с себя, он, «медведь», уважаемый командир отряда, еле стоял на ногах, оттаскивая от себя двух малолетних партизан. Наблюдая за этим зрелищем, Эдзу и Таоцу тихо посмеивались, многозначительно глядя друг на друга. Ёлку решили сделать из старых довоенных газет — настоящую рубить было во-первых — слишком долго, а во-вторых — слишком заметно; а такого допустить ну никак нельзя. К тому же, как подметила Соня, на некоторых обрывках можно было увидеть весьма интересные заметки: — Смотрите! «Охара уничтожена Вызовом Пяти»! Что за вызов? — Вон, у человека за голову награда в двадцать миллионов за уничтожение четырёх городов! Почему хировцам ничего не присваивают, если они уже городов двадцать с земли стёрли, не говоря уж о деревнях?! — «Казнён Король пиратов Гол Д. Роджер», а смысл? Его не могли на пожизненное посадить? Дети задавали вопросы, на которые у Таоцу, вызвавшемуся следить за ними на время работы, не всегда находились ответы. Поэтому порой приходилось выдумывать. Так, объяснение превратилось в процесс убеждения юного поколения, что вне острова дела обстоят ещё хуже. Разумеется, изготовления ёлки не обошлись одним только чтением обрывков газет. Соне пришлось чутка укоротить волосы — у Таоцу дёрнулась рука, и канцелярский нож, который из-за нынешней ситуации партизан использовался вместо привычных ножниц, отрезал бедной девочке половину длины — Мирон еле успел её отдёрнуть, с опаской посмотрев на Таоцу. Среди партизан никто не знал, почему он так за неё печется, но догадывались, что это было как-то связано с Сониной глухотой. И, судя по всему, эта тема была достаточно болезненной, так что ни партизаны, не ребята, с которыми они убежали из донорского центра, как-то заочно подсознательно перемигнулись, и не задавали лишних вопросов. Спася Сонины волосы (ну, то, что от них осталось, причём весьма недурно — правда, для этого пришлось подключить «Перца» — неизвестно, откуда у него взялся парикмахерский талант, ещё и в тяжёлых условиях — как вы помните, ножницами там и не пахло), они как можно быстрее закончили ёлку и, решив, что лучше её вообще не трогать — мало ли, что может произойти с творением трёх партизан, двое из которых дети, а у третьего руки не из того места! — поспешили поскорее поставить сиё «произведение искусства» из изоленты и газет на ровную поверхность, не заваленную оружием и бинтами. Кроме ёлки ничего решили не делать — мало ли, рванёт! Так что до вечера Таоцу отправил детей поиграть в снегу, а сам хотел было отдохнуть… Но не учёл, что снег выпасть ещё не успел, что для их климата было не такой уж и редкостью. Так что, проклиная свою черту характера «за любой движ», партизану пришлось ещё полчасика провозиться с детворой, прежде чем спихнуть их на проходившего мимо Эдзу. Тот, собственно, был и не против — он как-то упоминал, что рос в многодетной семье, которую расстреляли ещё в начале войны. Эдзу не говорил, каким чудом ему удалось спастись, но что детей он любил — это была стопроцентная информация. Так что скинуть на него Соню и Мирона такой уж большой проблемой не было. Но вот приблизилась ночь. Не считая ёлки, это был достаточно обычное времяпровождение в это время суток — единственное, никто не вышел на дежурство (чему Риа, конечно, был не слишком доволен). Да и атмосфера была чуть другая — партизаны вполголоса напевали всякие новогодние гимны, а ещё «Снеговик» где-то научился готовить оливье. Так что получался настоящий Новый год. — Скрипка? — спросила Соня, увидев, что «Перец» не абы-как, а с чехлом о чего-то. Хоть девочка чуть ли не слишком хорошо знала, как выглядит чехол от скрипки, вопрос имел смысл — не станешь же с автоматом на людях показываться! — Ага, — партизан улыбнулся. — Помню, жил до войны рядом с музучилищем, хотел податься туда… — и он махнул рукой, мол, сама понимаешь. И Соня понимала — она на себе прочувствовала, как война может оборвать мечты и жизнь. Не твою, так тех, кто тебе дорог. — Можно попробовать? — Что? Сыграть? — вскинул брови «Перец». — Ты же… Э-э… — он думал, как подобрать слова. Не скажешь же прямо — «глухая»! — Я знаю, — Соня пожала плечами. — Но у меня это почти с рождения, и я научилась играть без звука. Так можно? — Ну… Ладно… — неуверенно протянул он. Ему плохо представлялось, как вообще можно играть, даже не в состоянии услышать собственной музыки. В какой-то мере это было даже жутко. С другой стороны, среди партизан было немало фриков даже похлеще глухой скрипачки, так что ему оставалось просто принять и приготовиться к худшему. И вот, Соня заиграла. К огромному удивлению присутствующих, вопреки своей глухоте играла она просто прекрасно. Соня закрыла глаза — и окончательно отключилась от внешнего мира. Она вновь оказалась дома, ей пять или шесть лет, её семья жива-здорова сидит в гостиной, где Соня аккуратно, чтобы не дай бог не порвать струны — скрипка всё-таки мамина! — водит по ним смычком. Девочка не видит лиц, но точно может сказать, что рядом сидит мама — вон там, на краешке дивана, вместо которого сейчас стоит шкаф с ружьями — как же всё-таки повезло, что её родной дом был примерно того же размера, что и землянка! Вдруг всё происходящее — война, весь тот ужас, происходящий на острове… Всё это забылось. Не было ни прошлого, ни будущего. Был только этот момент — Новый год, оливье «Снеговика» и Сонина игра. Сразу даже никто и не заметил, как среди мелодичных звуков скрипки раздался негромкий (Риа самолично проверил) бой курантов.