Бубунские женщины не кормят грудью

Когда желтый неповоротливый военный автобус, гудя, сдвинулся с места — Виджо и Жюдо с восторгом ахнули, их ширококостный мелочный отец театрально возвел мясистые ладони к потолку. Благодарил всех Священных Кобылиц за то, что его грубая и немногословная жена в глубине души щедра и нежно любит их общих детей. Мужчины из семьи Капрала Таты едут на бал. Единственные из глухой, забытой Бубуном деревни. Взволнованные и до трясучки счастливые, укутанные в белоснежные праздничные накидки, сыновья стучали по запотевшим стеклам, скалили матери холеные ровные зубы. Прощались, нарядные и благодарные. Брюну строжился из приличия, сам наслаждаясь каждым мгновением долгожданного путешествия, нервно поправлял, усыпанные стразами шапочки на головах детей. Чертовски дорогие шапочки. На зависть болтливым соседям. И Тата, холодная Тата, обычно скупившаяся на лишние телодвижения и взгляды в сторону бесполезных членов ее избалованной семьи, помахала им плотными и желтыми от бесконечных сигаретных бычком пальцами вслед. На удачу. Польщенные маминым вниманием, Виджо и Жюдо направили залп из воздушных поцелуев, что тщетно ударялись о стенки автобуса и никак не доходили до адресата. Капрал будто услышала немой приказ «кругом!» и, круто развернувшись в тяжелых кожаных сапогах, направилась к дому, больше не оборачиваясь. Весть о бале, что взбудоражила мужчин Республики, застала Тату еще в штате. Словно глаза огромного паука, темную комнату озаряли искусственном светом восемь экранов. На каждом из них Генералесса божилась пустить на порог каждого неженатого бубунца как желанного гостя и потенциального жениха для единственной дочери. Тата скептически зажевала дотлевающую сигарету, ее правая рука сжимала затылок голоплечего мокрого и блеющего сущую бессмыслицу мальчишки. Не спешила вновь окунать его голову в бочку с грязной водой, вслушиваясь во внезапное торжественное послание с самого верха. Пацан, расплевавшись, продолжил повстанческие речи, тем самым туже затягивал петлю на своей нежной шее: «Нет никакой войны… и никогда не было. Это лишь постановка… А по трубам Бубуна течет дерьмо!». Череду ереси прервало финальное окунание. Тощезадая строгая солданесса записывала показания в тяжелую папку с самым серьезным лицом. Не считая нахлебника-Джеки, что довольствовался объедками и коморкой на чердаке, на шею Таты взгромоздились четверо мужчин! Она досконально изучила их нежное племя. Капрал знает, почему этот щенок рискнул распространять бунтовские листовки — его мордашка в разы хуже лиц ее сыновей и племянничка, на которого дрочат все бабы деревни. И приличного приданного за ним ждать не придется. Не желая оставаться на обочине жизни, мальчишка потянулся к врагам их свободной страны, теперь пусть подохнет в карцере или с петлей на шее, так и не познав вкуса женщины. Снаружи ликовали женихи в красных накидках, а жалкий обнаженный преступник обмочился Капралу прямо на сапог, захлебываясь. Молодая солданесса сделала над собой усилие, чтобы не усмехнуться. Как войны может не быть, если взрывы и стрельбу сутки напролет показывают по телевизору?! Тата приняла решение, что Виджо получит билет на бал, еще находясь на службе. Прекрасно понимала, что дворец вскоре выдвинет финансовые условия, какой бы неугомонной не была Полконесса, даже она не сможет поиметь всех холостяков страны. На пороге хмурую мать встретил, стоящий на коленях старший отпрыск, припал губами прямо к обсосанному сапогу, затараторил о том, как мечтает попасть на торжество и в объятья возлюбленной. Мигал маслянистыми черными глазами. Его очаровательный младший братишка тут же присоединился к горячей мольбе, но Тата не понимала, за себя он так яростно просит или за Виджо. Взволнованные, но более степенные и осторожные, мужья топтались чуть поодаль, силясь прощупать настроение своей благодетельницы. Брюну даже прикрикнул на сыновей, чтобы избавили мать от сопливых речей. Капрал усмехнулась, доподлинно знала, что именно младший муж научил мальчишек чуть что бросаться женщинам в ноги, лизать носки сапог. — Священная Лошадь говорила со мной, клянусь! Она сказала, что Полконесса влюбится в братика и мы все переберемся во дворец! Купи ему билетик, добрая милая мама! — Лепетал Жюдо, сверкая мокрыми глазами невинного жеребенка. Мать мягко растолкала их бедром, проходя глубже в дом. Лениво почесала зудящую от пота макушку и потянулась к потертому коробку спичек на кухонном столе. Закуривала шумно и многозначительно, пока ее скулящая родня жалась друг к другу, будто замерзая. Мужья настойчиво лили Капралу Тате в уши имена предполагаемых невест для сыновей, та лишь равнодушно отмахивалась, сплевывала горькую желтую слюну прямо на пол гостиной. Совсем недавно заметила, что мальчишки из неугомонных снующих по углам сорванцов превратились в кокетливых, приятных глазу девственников. Тата вновь приняла единоличное решение: их избранниц Капрал выберет сама из перебесившихся, еще здоровых сослуживиц, на стволы которых она сможет положиться. А бал? Глупое и бесперспективное развлечение! — Хватит ползать на карачках и марать подолы — вы оба себе на одежду не зарабатываете! Билет на бал? Хм! Завтра выкупим у Шерифа. Будьте готовы утром выйти в свет, все четверо. А пока — накрывайте на стол. Желтый ноготь Капрала давит на лбу жирную вошь, в безмолвной комнате она лопается, словно созревший гнойник. Дети, не сговариваясь, подняли оглушающий визг, значительно превышая норму шума, положенную слабым мужчинам. Тата рефлекторно замахнулась, привыкшая по роду службы отвешивать непокорному пацанью звонкие пощечины — Виджо и Жюдо повисли на жестких материных плечах, покрывая ее грубое морщинистое лицо огненными поцелуями. Толстый Брюну опасливо приходил в восторг, он заготовил сладкие речи для супруги, неоспоримые аргументы и тонкие манипуляции. Но Тата неожиданно спокойно расщедрилась, хотя имела право немного поупрямиться из приличия, чтобы сыновья не думали о себе слишком много! Полные губы младшего мужа напряглись, готовые обслюнявить щеку Капрала. И ей хватило одного пронзительно ледяного взгляда, чтобы отбросить неловко улыбающегося толстяка к плите, где ему самое место. Аим набожно сложил вместе широкие, изуродованные косметической пилочкой ладони. Глупая радость в его погасших темных глазах не могла озарить шумной комнаты — упиралась в толстые линзы старых роговых очков. Старший муж болезненно покраснел, хоть Тата и не собиралась раздевать его взглядом — всегда держала лицо в присутствии сыновей — казалось, впервые за несколько лет ясно увидела Аима среди дубовой мебели и больничных голубых стен. Среди навязчивых шумных родственников. Сорок тысяч золотых бубонов за билет! Капрал заплатила б и больше за удовольствие остаться со старым, потерявшим мужскую силу недоразумением наедине. Он дорого обходился Тате еще до их свадьбы. Солдаткой она была до противного вспыльчива и криклива, костяшки молодой женщины не заживали неделями. А темные жидкие волосы, собранные в неизменный для бубунок конский хвост, безжалостно драли сослуживицы. Мать растила ее в лютой строгости: воспитательные побои, обливания ледяной водой на морозе и неутихающие крики основательно испортили Тате нервы. Частенько она просыпалась от необъяснимой тревоги в казарме и, клацая зубами, таращилась в потолок до утра. Указательный палец одинаково противно дрожал, как на маслянистом курке, так и на хрупкой поверхности стакана. Начальство подозревало в ней пьяницу! Тата свыклась с бессонницей лишь, когда начала выкуривать две пачки крепких сигарет в день. Совсем осатанела бедняга. Неловкий мальчишка, что по дурости поставил половое ведро у ее отполированных черных сапог обязан был получить оплеуху. Испуганный ладонью у самого своего прыщавого лица, по-змеиному щурил глаза и извинялся. Тата грозно хмурила черные брови, хищно раздувала ноздри. Сжала руку в кулак и нехотя спрятала в карман зеленых штанов. Красная заплатанная накидка еще долго бродила со шваброй по офицерским коридорам, будто в кромешной тьме. Соблазняла, если не на сбивчивое знакомство, то хотя бы на долгий компрометирующий взгляд. — Этот. — Солданесса Тата закашлялась, к двадцати годам она только училась излагать свои мысли, — Пугливый. Зачем тут? Почему не женатый? Дурачок что ли? Повариха при погонах разливала серую кашу по жестяным мискам. — Незрячий он. Оттого никому не нужен. Пожалела — пусть теперь работает, чтоб прокормиться. Я, когда в столице служила, видела — там мужчинам жены покупают очки. Даже в цветной оправе. — Врешь. — Инстинктивно разозлилась Тата. Кто в здравом уме захочет так возиться с мужем? Когда ее отец совсем занемог, мать молча отвела его в сарай и пристрелила из гуманности. Очки! За них можно выложить бубонов триста, как за добротный калаш. Очки! Мужчины так бестолковы, им дорогие вещи доверять все равно что обезьянам — только соседей смешить. Лучше лишний раз нажраться с подругами или подарить заколку безотказному дяденьке Полю, что крыл весь их взвод, никем не брезгуя. Повариха жеманно улыбнулась, слишком счастливая сегодня, чтобы заводить спор с соплячкой. — Отдай. Рыжая девица в майке защитного цвета на голое тело обернулась с заженной сигаретой в зубах — Тата смотрела сквозь ее лицо по умолчанию злая и полная решимости. Костлявой солдатке понадобилось пару мгновений, чтобы осознать — предметом трудного разговора стали медные очки, очень шедшие к ее покрытому веснушками маленькому носику. Едва ли не единственные очки в глухой бубунской деревне. На самом деле Тата не хотела ссоры: неделю маршировала со словесной жвачкой во рту, подкрадывалась к рыжему хвосту сослуживицы со спины, но в последний момент давала деру. Ей больше нужна была информация, нежели чужая вещь, доверительный разговор, возможность поделиться комом невыносимых чувств, что били Тате под дых, когда Аим спотыкался на ровном месте и незамужнее бабье поднимало мальчишку на смех. Согласится ли та обменять эту диковинную стекляшку на новые сапоги и портсигар. Единственное Татино имущество. — Отдыхай. — Бессовестно отмахнулась сослуживица, тряхнув длинными волосами. Затем ощутила грубый толчок, очки мягко слетели на убранную постель. И, убедившись, что они не пострадали, Тата с удовольствием врезала потным кулаком по жадной рыжей морде. — Очки выписывает доктор, балда. — Строго произнесла сестра. Белокурая пиздючка явно наслаждалась тем, что материнский сапог реже прилетал ей в голову, и той удалось утаить больше ума. Сообразительность уравнивало полное отсутствия характера: девчонка шугалась оружия, хотела пойти на текстильный завод. Подальше от взрывав и выстрелов. — Она проверяет зрение, показывая на большие и маленькие буквы деревянной палочкой. И выдает рецепт на очки. А их уже покупают в аптеке… Я видела это, когда лежала в городском госпитале. Побитая Тата сердилась на себя, сидя на высоком заборе. Глухо вздыхала в такт наставлениям младшей сестры. Ее грубость и капли крови на хрупких линзах испугали Аима до горячих слез и трясучки. Мальчишка послушно нацепил стекляшку, как ему и велели, но вместо благодарности врезался носом в ближайшую стену. Должно быть, подумал, что Тата от нечего делать над ним издевается! А если Аим решит, что лучше голодать, не покидая пределов обшарпанного родительского дома, чем уворачиваться от преследований наглый вооруженных девиц? И Тата его, если и увидит, то под ручку с зажиточной старухой или непоколебимым девственником. В гробу. Блядство. Позор для неженатого бубунца, если солдатка положит ладонь ему на плечо в разговоре посреди улицы. Без женского сопровождения мужчин не пускают в город. Даже на неотложке. Но как достать талон на автобус и набраться духу сесть с Аимом рядом? После того, как взбешенная Тата ненароком дотронулась до горячей голой шеи хнычущего мальчишки. И околела. В груди кольнуло так, что солдатка была убеждена — Аим бубунский колдун, оскорбившись, навлек на нее смертельную кару. Тата училась заново дышать, пока красная накидка убегала прочь частыми мышиными шагами, сбросив чужие очки как удавку или паука, застрявшего в волосах. Стареющая мать особенно гордилась чистой службой на шустрой легковой машине, в разговоре с каждым встречным трясла тяжелыми ключами, выдвинув обвисшую грудь вперед. Выйдя утром из сортира и, не заметив очертаний капота в мутных окнах, не подняла истошный крик — лишь молча опустилась на пол, силясь унять оглушающий стук в висках. Тата кокетливо моргнула фарами, тонкорукий Аим боязливо прижал запястья к груди. — Садись. — Велела довольная собой угонщица. И он повиновался, лишь потому, что его впечатлил гул двигателя. В маленькой бубунской деревне человек, приручивший железного зверя, обладал огромной силой. Подслеповатому долговязому Аиму нечего ей противопоставить. Час они ехали молча по темноте, песку и острому гравию. Когда замигал красными огнями КПП, Тата, не объясняясь, сунула заряженный кольт мальчишке под юбку. Тот страдальчески проглотил ком вязкой слюны, не смея смахнуть со лба ледяной пот. Легковушка мягко притормозила и Тате вдруг подумалось, что мать ходила за машиной с большей любовью, чем за родными дочками. — Муж заболел. Едем в госпиталь. — Почти не соврала она, бросая на караульную уж слишком утомленный и вольный взгляд. Та туго соображала ранним утром, судорожно пряча от посторонних округлившийся живот под зеленым плащом. Бубункам запрещалось демонстрировать беременность. Женщин в тягости обычно сторонились, как тифозных. Они теряли природную жесткость, становились слишком уязвимы. Помяв в потных ладонях просроченный пропуск Таты, караульная безмолвно пропустила машину. Километр спустя солданесса, не отрывая взгляда от дороги, вновь опустила руку к паху Аима, чтобы забрать оружие, но получила неожиданный удар по кисти. Неутихающее радио вещало о рекордном количестве повешенных повстанцев, затем четверть часа орал гимн республики. И Тата совсем не думала о наказании, лишь по-черному завидовала кольту, согревавшемуся между ляжек насупившегося мужчины до самых кирпичных больничных стен. Аим бесшумно шлепал лошадиными губами, применял к своему имени статус «муж». — Минус восемь с половиной диоптрий! Тяжело тебе пришлось, однако, малыш! Тата нервно следила за морщинистыми пальцами докторши, что с чрезмерной лаской меняла линзы у носа Аима. Старая сука! Солданесса с вызовом выгибала молодую грудь, старалась казаться больше, шире, значительнее. Мальчишка неожиданно расслабил дрожащие плечи — очертания старого кабинета, свет из покареженных железными решетками окон, засаленная мебель, фисташковая форма врача, лицо Таты — напряженное и усталое — все это станет едва ли не первым четко различимым образом, сохранившимся в памяти Аима. Уже в тесной аптеке горячая слеза, упавшая на озябшие руки женщины, всерьез напугает Тату. Она частенько воображала, как Аим, получив столь ценный подарок, станет ласковым и на все согласным развратником. Начнет задирать подол красной накидки, как по команде, выжидать благодетельницу в коридоре штаба. Но даже вид его мокрых глаз был физически невыносим. Тата смахнула слезы с покоцанных костяшек и, рыча, силой вложила в руки мальчишки футляр от очков. Они придавали его простоватому лицу аристократическую значимость. Мурашки бежали по женским пальцам, сжимающим кожаный руль: Тате трудно смотреть на дорогу, желание съехать в ближайший пролесок и припасть губами к теплой терпкой от пота шее уж слишком велико. Стыд выступил на серьезном лице багровыми пятнами — мундир осквернен богохульными фантазиями, даже водительское место намокло. Аим совсем рядом, играется с блестящим футляром: невинный и до конвульсий желанный. Черный пушистый локон выглядывает из-за прорези в накидке. Это всего лишь неопрятность? Или приглашение к более решительным действиям?. Позволил себе обернуться прежде чем исчезнуть за хлипкой дверью белого одноэтажного дома, пригревших мальчишку родственников. Сверкнуть новыми оправами очков, обнять себя за плечи соблазнительным движением, выставить в прожекторе фар хорошо скрываемую юношескую стать, упакованную в плотный слой красной ткани. Тата следит за ним, не моргая. Готова дать руку на отсечение, что за ними уже наблюдают чьи-то любопытные глаза: дерзкая самоволка не может быть незамеченна в маленькой деревне. Схватиться бы за ручку незапертой двери и закончить на лежанке мальчишки начатое, чтобы топтать дерьмо в штрафбате с легким сердцем. Ни о чем не жалеть. Но Тата покорно заводит уставший двигатель и пропадает из жизни Аима на три долгих месяца. Исхудавшую и внезапно спокойную, солданессу контузил скрип шагов в пыльной подсобке. Потная ладонь не смела утянуть Тату силой, лишь умоляюще сжалась на предплечье. И все, что старательно гасили в ней холодным карцером и душной камерой, мгновенно вспыхнуло вновь. Бесстыдники. Они жадно и влажно целовались, роняя на пол рукоятки швабр и черенки от лопат, гремели ведрами, спотыкались о длинные мотки серых половых тряпок. Неловко притирались, выбирая самый укромный угол. «Сколько женщин он приводил сюда?» — внезапно подумалось Тате, и Аим пискнул с придыханием: она до хруста сжала его хрупкую руку. Будто требовала признаться во всех, совершенных грехах, пока они не зашли слишком далеко. Раздетому Аиму не в чем повиниться. Смотрит спокойно, согласный даже на боль. Бережным плавным движением Тата сняла с покрасневшего лица сияющие очки, покорно ждала пока Аим долго, невыносимо долго, упаковывал их в футляр и оборачивал плотным слоем красной накидки. Оказывается, ожидание может принести мазохистичное удовольствие. Потянулись друг к другу с очередным неловким поцелуем. Игнорировали будничный мат офицерок и громкие шаги в коридоре. Не получивший ни одного интимного урока от другого мужчины, Аим интуитивно потянулся к самому нежному участку тела, хорошо спрятанного густыми черными лобковыми волосами. Тата вспыхнула, ударяясь макушкой о низкую полку: стиральный порошок засыпал влюбленных, нарочно попадая в рот и глаза. Аим по-неопытности поцарапал ее лоно. — Стриги ногти короче. — Требует мягкий, но строгий голос. — Хорошо. — С улыбкой соглашается Аим, аккуратно стряхивая с женских плеч белый пахучий порошок. Приятно узнать, что он умеет говорить, и знает самые важные для покорного мужа слова. С тех пор даже в мгновения, когда она, беременная обмякшая неподъемная отдавливала своим весом его плечо, Аим ухитрялся подпиливать ногти. Сгрызал их до основания, пока не получал от жены оплеуху. Виновато улыбался. Сперва молодожены расшатали узкую кровать в доме матери, практически лишив их с сестрой сна, без стыда ластились друг к другу за завтраком. Старуха рассчитывала на приданное со стороны пухлощекого сына соседей Брюну, что провожал и встречал Тату взглядом голодного поросенка. Принуждать дочь отказаться от нищего Аима мать робела, откровенно побаивалась ее заряженного кольта и непредсказуемого горячего нрава. Но когда Тата начала блевать после глотка изысканной бубунской каши и легкой сигаретной затяжки, не могла отказать себе в удовольствии съязвить о незапланированной беременности. — Допрыгалась на своей очкастой каланче! Тьфу! Чтоб, ты сына родила, дура. Много сыновей… Тата, не обращая внимания на недобрые пожелания, смывала ледяной водой из уличной бочки остатки рвоты и счастливые слезы. Штат выделил им коморку в десять квадратных метров, больше похожую на склад, чем на место, где должен появиться ребенок. Старательные руки Аима вымели весь сор, собрали из обрезков ткани теплые половички и починили хлипкое окошко, теперь же нетерпеливо тянулись к временному укрытию малыша, донимали их с молодой мамой самыми ласковыми и трепетными движениями. Бубунские женщины отказались от кормления грудью, как и от родоразрешения естественным путем. Их без разбора кесарили, а младенцев передавали в надежные руки мужей, ни в коем случае не выкладывали роженице на грудь. Молоко ссаживали, будто гной и основательно рекомендовали не засиживаться на больничном, а как можно быстрее возвращаться в строй, чтобы крик ребенка не соблазнял мать взять его на руки. Излишняя привязанность к потомству солданессам ни к чему. Девчонка у Таты и Аима народилась с характером. Разваливающаяся газелька триста метром до госпиталя не довезла. Медсестричка, соплячка только из училища, всучила роженице дочь нервным брезгливым движением. Ожидала, что ее разжалуют и переведут в морг. Снова. Не чувствующая боли из-за адреналина Тата обернула красную малышку в военную куртку и, заскулив, потеряла сознание. Аим, прибывший в госпиталь с опозданием, робко заглядывал в окна и мок под дождем. Курящие грубые докторши лениво отмахивались от каждого его вопроса. Очнулась в пронзительно белой и слишком просторной для одного человека палате. Смутилась от ласково выученного взгляда красивого медика при погонах, сразу же была остановлена в попытке отдать честь. Врач убеждала не беспокоиться, на вопрос о ребенке скармливала Тате самые общие вежливые фразы. Провела обессиленной, мечтающей о кружке холодной воды женщине полуторачасовую лекцию о ценностях Народной Демократической Республики Бубун. О том, как важно сегодня противостоять низменной природе и бунтовщикам, что манипулирую материнскими чувствами. — Я родила сама, знаю, что так не следует. Но я такая же, как и прежде. Я Солданесса Бубуна, а потом уже кто-либо еще… Не забирайте у нас с мужем маленькую. — Мадам Тата. Вы, верно, очень устали и напуганы, раз считаете, что офицеры нашей свободной страны способны на такое. На том взволнованные женщины расстались, неудовлетворенные словами друг друга. И от сердца у Таты отлегло лишь, когда Аим показал через стеклянную дверь, обернутую в казенные серые пеленки сморщенную девочку. Солданесса сделала над собой усилие, чтобы не сдвинуться с места, ведь за ней следили хищные глаза медперсонала. Дома малышка надрывалась, отказываясь есть из бутылочки разбавленную кипяченной водой кашу. Аим укачивал дочь не переставая, мельтешил из стороны в сторону в потной, заблеванной скудным бубунским детским питанием ночной рубашке. Он честно неплохо справлялся, пока Тата, нарочито отстраненная и злая, до блеска начищала маслянистый ствол кольта. И вздрагивала при каждом новом приступе крика у ребенка. — Как мы ее назовем, жена? — Не унимался Аим, желая, наконец, обращаться к крохотному неугомонному свертку по имени. Но Тата сердилась на этот вопрос и упорно молчала. Вот муж очки нацепил, а разве стал умнее? Как не поймет: какое бы чудесное имя им не удалось выбрать, на маленьком надгробии оно будет смотреться ужасающе. Мрачная фантазия о свежей могилке, пахнущей сырой лесной почвой, пульсировала в голове, как самая богохульная из мыслей. Упорно угасала в мозгу и застревала в горле. Пусть трудные первые три месяца жизни дочери будут вознаграждены роскошью обращаться к ребенку по имени. А этот плач, как считают старшие, окажется временной трудностью. Трудностью, с которой сталкиваются каждые неопытные родители. Она умерла раньше. Пусть Тата с сестрой привозили из города стерильных важных врачей, пусть, залезая в огромные долги, сумели выкупить из-под прилавка увесистую банку заграничной белой, как редкий в их краях снег, настоящей детской смеси. С чьим-то улыбающимся пухлым карапузом на яркой этикетке. Она медленно таяла, как прозрачный воск. И родители, перекладывающие дочь из рук в руки, пьяные и отупевшие от хронического недосыпа, теперь молились Священным Кобылицам, чтобы она не молчала! Пусть лучше плачет, как прежде… Аим сопел, свернувшись клубочком у деревянного ящика, набитого пухом, напоминающего больше гнездо северной птицы, чем колыбель. За окном чернела притихшая деревня. Тата, не задумываясь, подняла дочку левой ладонью. Такую спокойную, невесомую. Правой рукой лихо распахнула китель, обнажая тяжелую, посиневшую от ненужного молока грудь. Десять секунд молчала, покачивая теплого слабого ребенка. Зажмурилась, осознавая, что совершает роковую для бубунской женщины ошибку, была готова ощутить острую боль или увидеть ужас в глазах неожиданно пробудившегося Аима. Будто она кормила их дитя кровью, а не грудным молоком. Легкое пощипывание и забавный булькающий звук, словно заливаешь солярку под капот. Сонная дочка из последних сил ухватилась за сосок деснами. Горячие мурашки пробежали по спине напряженной Таты. На глазах выступили теплые слезы. Шумно выдохнув, она чуть откинулась широкой солдатской спиной к голой стене. Завороженная, вслушивалась в тихое жадное посасывание. Следила взглядом, как сжимались и разжимались в крохотный кулак тонкие детские пальчики. Млела от восторга: огненные волны самой безусловной любви пронизывали тело от солнечного сплетения до кончиков пальцев. Судьба республики, офицерские погоны и самые прекрасные мужчины, включая дорого Аима, в миг обесценились. Не шли ни в какое сравнение с этой интимной близостью. И Тата немного понимала, почему государство стремится ослабить связь между матерью и наворожденным ребенком. Разморенная этой влажной нежностью, прикрыла глаза, поглаживая гладкие ступни малышки мозолистыми руками. Ощущала себя Сверхчеловеком, таким же бессмертным, как древние Бубуны. Что вобрали в себя всю внутреннюю силу заброшенных непаханых полей и вытоптанных гусеницами танков когда-то плодородных лугов. Ласкала темные волосы спящего на полу мужа, силилась унять внезапную беспричинную радость. Ощущала себя живой женщиной… Дочь умерла через десять минут в материнских объятиях. Красивая, словно фарфоровая статуэтка и, впервые за свою крохотную жизнь сытая. А Тата пришла в себя, не то сидя на трупе избитой прикладом от автомата дерзой новобранки в безлюдной степи, не то верхом на рыдающем Аиме, умоляющем жену не принуждать его к близости. С тех пор, как умерла дочь он не может! Просто не может ее радовать… Тата горстями скармливала мужу лекарства для потенции, но Аима от них только тошнило. Поглощенный печалью и отныне какой-то чужой, он морозился от жены год. А год, не только для гражданина самой далекой и распущенной страны, но и для целомудренного бубунца — это очень и очень много. Неудовлетворенная Тата впервые отвесила мужу звонкую пощечину за упрямство. И, голозадая вышла на крыльцо их первого слишком уж тихого для молодой семьи дома, выдыхала серое облако табачного дыма из легких. Изводила долгим молчанием притаившегося за белой стеной Брюну. Хрюкающего, мастурбируя на ее, в те годы еще стройные ноги. Резко обернулась без укора во взгляде, но и без желания. Испугала до чертиков пухлощекого грешника. Безмолвно сплюнула через плечо желтую мокроту и оставила дверь открытой, давая позволение Брюну войти. И, засидевшийся в женихах сластена, чуть помедлив, крысой проскочил внутрь. С тех пор они жили втроем, даже слишком дружно для полигамной семьи. Брюну быстро понял, что четырехглазый Аим никак ему не угрожает и с легким сердцем позволял ему ворковать над колыбелями спящих мальчишек. Горько плакал и спиливал ногти в кровь, если Виджо и Жюдо болели. Искренне хлопал артистичным выходкам старшего мальчика, по-родительски умилялся небылицам младшего. Бывало, они прижимались к жене с двух сторон, храпя в унисон: и Тате всегда было жарко и немного паршиво в этих потных объятиях. Капрал была признательна Брюну за то, что тот с завидным бесстыдством велел Аиму отправляться в детскую, если супруги хотели заняться любовью. И Тата, даже немного краснея, слышала, как старший муж впопыхах спрыгивал с нагретого места и удалялся, бормоча что-то вроде: «Конечно-конечно! Я все понимаю». Толстяк Брюну проворно покрывал ее теплую грудь ласковыми поцелуями, но в ответ получал лишь грубые приказы — не импровизировать и как можно быстрее переходить к основному делу. — Почему ты так просто смирился с тем, что я нашла тебе замену, Аим? Я хочу, чтобы ты боролся за меня, а не превращался в послушного слугу или мебель… — В никуда бросила Капрал Тата, поправляя форму у зеркала. — Но я этого не хочу. — Умиротворенно ответил он, вытирая прозрачные сопли под носом, вертящегося юлою мальчика. Бесшумно хихикнув, чмокнул избалованного ребенка в лоб. А Тата впервые за много лет в мясо разбила кулаки от досады… Хозяйка, она таращилась в телек с кислой рожей, в окружении четырех любимых мужчин, порой кивала звучным речам стареющей Генералессы. Выписывала газеты, где печатали четверостишия Виджо, курила лучшие сигареты, что поставляли в их далекую деревню, купила хрустальную люстру и велела мужьям сшить плотные шторы на каждое окно. Мадам Тате не на что было жаловаться.

***

Аиму сидеть на велюровом диване в одиночестве совестно и неуютно. Привык бродить хвостиком за красными накидками родственников, с искренним интересом вслушиваться в их шумные хлопотливые разговоры. Озадаченный, сверкает оправами старых очков, глядя на мясистую руку жены, опустившуюся на его колено. Бездумно вынимает многострадальную пилочку из кармана и принимается ухаживать за запущенными ногтями Таты. Та ему не препятствует, безмолвно наблюдает за стараниями мужа. С тоской вдруг понимает, как они оба постарели. Лишь закончив с правой рукой, жена пристраивается рядом. Расслабленно смотрит на экран неутихающего телевизора. От мужа пахнет нафталином, кашей и ногтевой пылью. Тате немного грустно и очень спокойно лежать на его костлявом плече. Вечерний корреспондент ловит, выбегающих из автобуса Брюну с потомством. Перевозбужденные мальчишки, с отцом наперебой несут на всю страну отборную чушь. Капрал морщится от приступа испанского стыда и театрально прячет морщинистое лицо между складок накидки мужа. Ее уши в это мгновение краснее бордового одеяния Аима. Тот неожиданно весело усмехается, прислушиваясь к страдальческим стонам Таты, ведь толстяк Брюну произносит с экрана их фамилию и названия глухой деревушки. Утешающе хлопает жену по плечу. И это прикосновение кажется грохотом в опустевшем офицерском доме. Тата, не моргая, смотрит потрепанному временем Аиму в глаза. И оба думают… Конечно же, не о том, как было бы здорово ласкать друг друга с той же легкостью и страстью, что в юности. И даже не о любви! А о том, как им придется спасать уши от многочасовых рассказов детей, своими глазами увидевшими Полконессу. О хрюкающих причитаниях Брюну, ведь белые роскошные одежды себя не окупили. О том, что им стоит, наконец, подсобраться и хотя бы к следующему лету всей семьей вырваться в соседний город. Ведь там магазины с лучшими тканями, редкие книги и даже кино с музыкой… Можно и сироту Джеки с собой прихватить, вывести в люди. Можно написать троюродной сестре в столицу: у нее подрастает красивая дочка. Отправить им фото Виджо с вырезанными из газеты стихами. Тайком. Никому, кроме Аима пока не говорить, чтобы родственники не переполошились. Думают о сотне фоновых бубунских мелочах сразу. Но разве эти мелочи — ни есть любовь?.