моя душа такая нежная

твоя любовь в пакетах, в зиплоках и конвертах,

моя любовь — прожить твою боль

я глотаю алкоголь — ты любишь вещества.

внутри меня война, внутри тебя война.

он его ревновал. не признавался самому себе, но ревновал до дрожи. ревновал так, что каждый вечер методично проводил лезвием по руке, и наблюдал как стекает кровь. но признаться в этом сложно. признаться в этом равносильно признаться в том, что он жуткий собственник, что его ведёт от того насколько кто-то может принадлежать кому-то. признаться в этом равносильно тому, чтобы признаться, что он слишком боится его потерять, что он слишком к нему привязан. наверное признание в этом равносильно ещё чему-то, но об этом лучше не думать. так проще, так легче. а ещё легче и проще крушить все вокруг, и бить не задумываясь о причинах своей ярости. ещё легче и проще зажимать какую-нибудь левую девчонку на дискотеке, чтобы потом она отсасывала в туалете клуба. легче и проще называться друзьями, хотя внутри каждый раз от этого что-то обрывается. он старается об этом не думать. бежит. в попытках забыться курит косяки, глотает таблетки, запивая палёной водкой. потому что если начать думать, то станет слишком очевидно. нет, он пока к такому не готов. да и непонятно станет ли вообще, когда-нибудь готов. наверное нет. наверное всем будет лучше, если эти чувства, чем бы они не были умрут в нем вместе с ним. киса не уверен, что обладает соответствующей выдержкой, чтобы жить с ними долго. счастливо тут по определению не получится. киса вообще не уверен, что с таким можно жить. в моменты особо сильных приходов киса не уверен, что вообще жив. все эти чувства проели в нем дыру. огромную, сквозную дыру, там где у нормальных людей сердце. а хэнк как будто не замечает. глядит глазами-сердечками на свою училку. смотреть тошно. но киса все равно смотрит. безотрывно. медленно пропуская через себя огромный спектр эмоций. но даже ненавидеть не получается. ебучий хэнк даже для этого слишком хороший. а киса запутался, он погряз в собственных чувствах еще больше, чем в наркотиках. ваня знает, что даже кокс не вставляет так сильно как боря-ебучий-ментеныш-хэнкин. он знает, пробовал. не помогло. поэтому когда хэнк говорит, что поступил в москву, и уезжает кисе кажется словно он умер. он больше не чувствует ничего. но в тоже время ему хочется встряхнуть борю, и спросить "а я, а как же я". вернее не так. хочется то ли отпиздить, то ли поздравить и выкурить один на двоих косяк. чтобы было как раньше. это нормально, это правильно. это уже не так по пидорски. и неважно, что потом он будет бить грушу до кровавых костяшек. и неважно, что потом он будет лезть к хэнку в два раза больше. это неважно. они ведь друзья. а хорошие друзья должны радоваться друг за друга. а киса не может. у него последняя причина жить уезжает. уезжает видимо вместе с кукухой. киса слабый. киса устал. поэтому он не идёт на вокзал провожать. поэтому он почти не отвечает в тг. поэтому он перестает есть. спит урывками. поэтому он уже всерьез думает, чтобы наглотаться таблеток и больше не чувствовать эту засасывающую пустоту. поэтому утром, когда мать ушла на смену, он покупает бутылку водки, пишет хэнку всего одно сообщение "спасибо, что забирал меня с каждой пьянки", выкуривает пачку сигарет. и съедает таблетками матери. глушит их водкой. а потом закидывается наркотой в последний раз. спустя несколько часов врачи вынесут из квартиры кисловых черный пакет. а дрожащую и плачущую ларису будет утешать хэнк. а в голове будет только одно "а я ведь так и не сказал ему, что я его люблю".

черкну тебе четыре строчки,

разочарованно вздохну.

моя душа такая нежная,

такая сладкая и снежная.

она не ходит на свидания,

все отложила на потом.

зато теперь посреди ночи рифмуя стих про одиночек,

не пощадив для тебя строчек.

оставшись просто нагишом.

моя душа такая резкая

и чуть изранена толпой.

твоя душа такая детская и вдохновленная мечтой.

и мы не ходим на свидания, да никогда и не пойдем.

зато не будет расставания и слёз под проливным дождем.