Если уж Костя решил

Для беты у Юры… большой. По крайней мере так кажется Феде, вдавленному в кровать. Юра его заполняет — и Феде буквально нечем дышать. Будто всё внутри с этим толчком забывается. Всё внутри становится другим. И Федя только по памяти тела раскрывает губы, чтобы сделать вдох. Желательно незаметно, чтобы Юра ничего не понял и не увидел, чтобы не попытался снова вытрахать из него весь дух. Федя дышит… а он это разрешал? Юра это разрешал ему? Ответить нужно честно, смотря снизу вверх с такой преданностью, чтобы Юра поверил, что Феде под ним хорошо. Что он с толчками забывает о важном. И Юре вовсе не нужно ускоряться… Пожалуйста, Юр. А Костя при этом рядом. Феде бы хотелось вдобавок не видеть его дикий взгляд. Он умеет смотреть так, будто шею готов свернуть, но при этом даже пальцем не шевелит, когда Юра по-хозяйски сжимает задницу. А это ведь его омега… его. И Костя порыкивает, но Юру не трогает. Был бы на месте Юры кто-то другой, имеющий терпкий запах, Костя бы не оставил от него даже косточки — подчистую бы сожрал и не подавился. Уж если Федя и понесёт, то только от него, а Юре он даёт отвести душу. Во-первых, честно. Во-вторых, у Феди трясутся ноги. А, в-третьих, он сильнее начинает течь, потому что ему нужен узел, которого у беты нет. Всё кажется продуманным. Но неясно, кто первым начал об этом говорить. В какой-то день Костя пришёл и решил, что за его, Фединым, циклом необходимо следить. Костя, не заглядывающий в календарь примерно никогда, полчаса сидел над ним, пока не обвёл несколько дней. Сказал строго: бери отгулы. Сказал: это лучшие дни для зачатия. И даже если бы Гром оказался не прав, Федя бы не стал исправлять и покупать другой календарь. Не стал бы говорить «возможно, это ошибка». А тут — и расчёт верный, и Юра воодушевленный, хотя для зачатия он совсем… не та кандидатура. Беты могут хоть затрахать, только толку от этого — разве что всё внутри натрут. И, видимо, Юра этого и добивается сейчас. А это только первый обведённый день. У Феди, на минуточку, после узла всё разнежено до невозможного. Костя подошёл к делу основательно. Он толкался на всю длину без передышек, и с извинениями зажимал ему рот. «Прости, Федь, медленнее нельзя». Будто если он будет не с таким остервенением его ебать, то узел набухнет снаружи и не получится вязки. Но чтобы это провернуть, нужно входить лишь наполовину, а сколько Федя помнит — такого ни разу не было. Ни в одну из его течек. Костя, если уж и трахает, то так, чтобы дрожали ноги и слезились глаза. Ещё своим шёпотом обязательно спросит «хорошо тебе, тебе нравится?» Что важно: Федя бы не запомнил ничего и подставлялся сам, если бы Костя, выбрал первые дни течки, но Костя, как знал — выбрал последние. Те дни, когда Федя обычно пьёт таблетки и уходит на работу. Дни, когда он едва влажный, если его планомерно и долго ласкать. Именно эти дни. Именно это настоящее. И, видит бог, на ласку Костя был изначально скуп. Это же важное дело, сказал он, стягивая с него бельё и раздвигая ноги. У Феди даже не встал член, а Костя уже смазывал его пальцами. «Некогда ждать, когда ты потечешь». А Федя бы и не потек от терзающих его задницу пальцев. Даже без поцелуев… Костя слишком самолюбив, если думал, что Федю накроет просто от запаха феромонов. Если бы это было так, у него бы никогда не стояло на Юру. А у него стоит, потому что дело в руках, в губах, в деталях… Костя его вжимал. Не давал поменять положение и лишь приподнял его корпус, когда начал спускать. Узел запечатал его (и связал их) на добрые двадцать минут. — Может, хотя бы поцелуешь меня? Или нет, раз от этого не появляются дети? Федя огрызался для порядка. Для такого порядка, в котором Костя не стал бы ебать его в последний день течки по какому-то ебучему вазелину. Сфинктер горел, и всё нутро приятно-болезненно ныло. И если бы не горящий взгляд Кости, Федя бы продолжил возмущаться. Но Костя был доволен — он подчистую опустошил в него яйца и, если он узлом своим хоть немного бы подвигал внутри, сперма бы начала каплями собираться и вытекать из него. Поцелуй свой Федя получил после вопроса. Получил так, как получают бронзу на пьедестале с мечтой в золотую медаль. Бронза — неплохо, но явно хотелось бы больше. А Костя целовал его медленно, отстранялся каждый раз, чтобы погладить мягкий живот, заполненный внутри семенем и узлом. Он смотрел и гладил с такой любовью, будто уже представлял, что тест окажется положительным. Узел спал, и Костя начал выходить, тут же прижимая пальцы в дырочке, чтобы сперма не вытекла наружу, а осталась внутри. И план так-то был выполнен, но Юра зафыркал. Юра вмешался. Юра сказал: и ты думаешь, что этого хватит? И Костя, и Федя переглянулись. И Костя, и Федя подумали об одном: бета не может заделать ребёнка даже течному омеге. Даже если все будут этого хотеть и ходить каждое воскресенье в церковь. Но Костя отстранился, и Юра, довольный собой и довольный почти часовым зрелищем, вжался Феде между ног. У Юры уже стояло (видимо, слишком уж горячо было наблюдать за движениями Кости и за тем, как планомерно он трахал омегу, как пользовался телом… потому что альфа, потому что заявляет свои права). Юра никогда не оговаривает это вслух: но ему нравится. Даже когда Костя опасно в гон рычит — у Юры всё внутри сжимается не от страха, а от трепета. Он перед Костей, если честно, готов на колени встать. Вот только если Костя попросит… или если прикажет… Для беты у Юры… большой. Почти как у альфы, только не такой толстый у основания и головка нутро раскрывает нежнее. Или это Юра пытается как-то компенсировать костину грубость. Юра даже рот Феде не затыкает. — Я знаю, что я не могу тебя, — Юра убирает волосы со взмокшего лба Феди, и целует его в уголок губ. Он не говорит слово «оплодотворить», он говорит «я просто не могу, как бы ни хотел, а я хочу, правда хочу». — Но я могу помочь. Внутри мокро так, что при толчках лишняя сперма вытекает наружу. И Федя не спрашивает, каким образом такое может помочь. Юра и без вопросов продолжает: — Всё, что останется внутри, мы протолкнём поглубже в тебя. И всё, что остаётся внутри, всё что хлюпает между ног, Юра плавно толкает внутрь своим членом. Лишки так и текут на простыни и под поясницу. Федя был бы даже рад, будь у Юры член чуть поменьше. Он бы не так таранил и без того чувствительные стенки. Юра говорит, что его лоно такое же тёплое и мягкое, как и сам Федя. И обнимать его хорошо, и быть внутри. Костя от этой нежности закатывает глаза и падает рядом с Федей. Слушать такое невыносимо. Его омега и правда тёплый, нежный, но как же хочется вцепиться в его шею, как в последний раз. Только из-за этого накрывающего желания обладать, Костя не выбрал даты, когда их цикл совпадает. Ему нужны хотя бы крохи разумности. А уж брать Федю так, как он брал бы его в гон — это не проблема. Костя так и сделал — двигался уверенно, с силой и как можно быстрее, чтобы залить омегу спермой в короткий срок. И теперь Юра по этой сперме толкается сам. И Федя стонет под ним скуляще, и получает свои выпрашиваемые до этого поцелуи. — Федь, тебе больно? — Юра придерживает ногу Феди под коленом, за бёдра схватить не решается, там и так ещё видны следы от костиных рук. Федя в ответ мотает головой: будь ему хоть сколько-нибудь больно, он бы так просто под них не лёг. То, что он чувствует, одним словом, не описать. Это скорее набор чувств, смешанных в такую неразделимую какофонию, что мозг уже перегружен. И если Федя кончит прямо в эту секунду — он даже этого не поймёт. Внутри слишком много всего. И каждое юрино движение бёдрами Федю оставляет с ощущением «слишком». Да, Юра не просто старается, он ещё немного нежничает. Он не поступает как Костя, он начинает с небольшой амплитуды, потрахивает неторопливо, методично. Но даже он не в силах продолжать… вот так. Федя чувствует, как Юру временами накрывает. Он пальцы сжимает под коленом чуть сильнее и толкается до шлепков раз за разом. Сперма едва не брызгами вырывается наружу. И это Юру отрезвляет. Он шепчет «извини», и возвращается к мягкому проникновению, такому, от которого Федя и скулит. — Зато представь, как это всё окупится потом, — Костя о своём не забывает. Он же человек такой, что если поставил цель, то обязательно выгрызет к ней путь, потому что ничего другого вокруг не будет видеть. И он, может быть, даже придвинулся бы поближе и федин рот занял собой, только вот сейчас это неэффективно, поэтому Костя пару раз поглаживает свой член, лениво очень, и продолжает смотреть. Следит, чтобы Юра всю сперму не выплескал, а, как и положено, проталкивал её внутрь. Всё федино нутро, — всё его лоно, как говорит Юра, — должно быть испачкано и заполнено. Костя только ладонь тёплую Феде на живот кладёт и поглаживает. И его ничуть не смущает, что бёдра порой подбрасывает наверх, что сам Юра временами эту ладонь зажимает своим телом. Обычно Косте нравится, что Юра трахает его омегу. Что так трепетно и нежно к Феде относится, что можно и приревновать. И Костя бы приревновал, если бы Юра не был так послушен с ним. Он же смотрит ещё по-собачьи. У Кости всё в груди сжимается от преданного взгляда. Так что, когда Юру накрывает в какие-то минуты, и он сбивается с ритма, Костя только хмыкает. Если Юре так хочется… если нет уже терпения, то пусть. Костя и так достаточно запечатал их с Федей узлом — всё должно получиться. — Юр, а как же твоё «понежнее с ним»? — Костя посмеивается нагло, и его клыки задевают нижнюю губу. Он так красуется этим, потому что в любую минуту может оставить свою метку на ком угодно. — Забываешься. Юра входит до упора, и скулящего Федю целует в шею и грудь. — Прости, — шепчет Юра, и почти плачет. — Прости. Прости. Я просто не могу. Кость, я не могу. Костя его волосы приглаживает. Костя успокаивает и говорит, что всё в порядке. А Юра чужие слёзы вытирает с лица, пока сам вот-вот свои будет размазывать по щекам. — Он такой мокрый, Кость, он продолжает течь, — Юра сглатывает шумно. Он выходит полностью и вслед за его головкой из покрасневшей дырочки вытекает смазка и сперма. Сперма и смазка. — Ну, ты сейчас в нём ничего не оставишь, — ворчит Костя. Юра тут же исправляется, толкаясь внутрь. И каждое это движение отделяет его от самого себя. Он пытается не забываться, он честно старается, и проигрывает самому себе. Проигрывает обещаниям и словам для Кости. Он ведь старался, он ведь так старался. Но это невыносимо тёплое и мягкое лоно, оно так принимает, оно провоцирует на эти толчки. Сам Федя под ним — сплошная провокация. И Юра срывается. Юра всё вжимает его в кровать. Федя под ним весь становится мягким, и чем сильнее Юра в него входит, тем теплее он принимает. Он будто берёт его в объятия. Он даёт Юре именно то, чего Юре всегда не хватает. Ни один жест, ни один взгляд не был бы таким нежным, каким сейчас под ним становится Федя. Он не его омега, но он… его. Он для него. И Юра хочет, чтобы Федя кончил, конечно, хочет. Но Юра не может размеренно. Не может осторожно. И Федю откатывает в первые дни течки, когда он может только принимать — и больше ничего. Ни слов, ни ясных мыслей. Он жмурится, пока ощущает, что член начинает вдалбливаться внутрь сильнее. Юра расходится так, что пару раз выскальзывает наружу, рычит и поскорее вставляет внутрь, умудряясь ещё отвесить лёгкий шлепок, будто это Федя виноват, что он член выпустил из себя. Не смог удержать его внутри. Федя, тебе же это надо. Это же надо тебе. Костя не вмешивается, хотя видит, что Юра срывается и не может больше себя удерживать. Есть в этом что-то красивое. Даже в том, что Федя кончает без узла. Что Феде мало и слишком много одновременно. Костя запоминает, как Федя раскрывает рот и отключается от происходящего, и как Юра продолжает двигать тазом. Ему всё мало и мало. Он думать ни о чём другом не может, как о сперме внутри. Юра взгляд опускает вниз, где уже натекла целая лужа. Он не должен был расплескать сперму, но это именно то, что он планомерно делает последние минуты. Будто вытрахать хочет не Федю, а всё, что есть у него внутри. Это дикость — ебать по чужой сперме. Но, оказывается, это так хорошо. Юра кончает внезапно, и налегает на Федю, чтобы бёдра его прижать к себе. Он ещё на автомате пару раз толкается внутрь, но большую часть семени спускает в лоно. Он может хоть всего Федю заполнить, хоть до лёгкой вздутости живота — но это не повлияет, никак не сможет повлиять. Омега от беты не понесёт. И Костя только теперь думает о том, что совсем немного это Юру ранит. Он поэтому и не торопит их. Не говорит Юре слезать с Феди, потому что тот — его омега. Потому что у них тут важное дело. Он даёт им эти минуты спокойствия и единения. Федя шевелится первым. Говорит, что теперь-то он точно ноги не сможет свести. И Юра, встрепенувшись, отстраняется от него, за бёдра подхыватывает и разминает нежно. Следы так и не уходят. А Костя спокойно говорит: — Ты особо не старайся. Мне после тебя придётся взять его ещё раз. Федя спрашивает: что? Федя спрашивает: вы совсем, что ли? Говорит, что больше в себя принять не сможет, а Костя говорит, что ему нужно ещё завтра побыть в постели под ними, а потом — хоть на работу, хоть в аптеку. — Ты собираешься ещё? — Юра растерянно моргает. Когда он перебирается на другую часть кровати, и Федю оставляет одного, он даёт возможность Косте увидеть, как мелко трясутся ноги. Как с трудом Федя пытается их свести и немного приподняться. — Кость, какое ещё? — Федя хмурится. — Вы мне и так уже всё натёрли. — Да я бы с радостью остановился, но я тебя повязал, и если бы это было всё, то можно было бы остановиться. Но тебя взял Юра. И сейчас ты с его спермой, а не моей, внутри. Эффективность снижена до нуля, говорит Костя. И Юра возмущается: разве он в чём-то виноват? Разве он… Федя не даёт ему развить мысль. Тянет к себе и целует. И Юра в один момент вспоминает, что Федя под ним кончил. И от этого становится тепло. — Помоги мне лучше его перевернуть, — просит Костя. В четыре руки они Федю переворачивают и подкладывают ему под живот подушки. Бёдра вздёрнуты. Ноги раздвинуты. Та сперма, что вытекает из Феди, пачкает ноги, и Юра уходит за полотенцем, чтобы вытереть лишки. Костя, конечно, может взять Федю и так, но Юре хочется позаботиться. Сделать хоть что-то, что может повлиять на детали. Может, Костя не разойдётся сильно, если внутри Феди будет мокро, но не слишком (хотя головой понимает, что это уже невозможно). Костя отдрачивает себе, пока член не увеличивается в размере. Федя мысленно считает: один. Федя мысленно считает: два. Федя дальше не может, потому что Костя проталкивается внутрь. Он раскрывает его иначе. Не так, как раскрывал Юра. Между ними огромная разница, но как-то её обозначить у Феди не хватает сил: у него мозги уже растекаются, да и тело всё ватное. Федя будто остаётся в сознании, пока его тело отключается от происходящего. Он принимает толчки в себя, он всё осознаёт, но остальное — движения, голос, собранность — остальное мимо. Вместо слов о том, как Костя себя ощущает, он издаёт рычание, покрепче обхватив бёдра Феди. Он так крепко их сжимает, что на коже оставляет следы от ногтей. Юра смотрит на Костю и поверить не может, что он в постели настолько живой и открытый. Двигается уверенно. Остаётся альфой, хотя вне постели позволяет себе слушаться Прокопенко. Но сейчас — главный только он. У него есть цель, и он собирается её добиться. Костя терзает Федю снизу, и ладонью давит между лопаток. Федя под ним прогибается, и Костя со шлепком вжимается в его зад. Член таранит мягкое и мокрое лоно, и Костя снова не даёт Феде отстраниться. Юра любуется тем, как от пота блестит кожа. Как на лбу и висках у Грома выступают капли, и Юра тянется, чтобы смахнуть их рукой. И получает в ответ поцелуй. Костя рычит ему в губы, но не кусается, как можно было бы ожидать. — Сколько нежности, — усмехается Юра. А стоит посмотреть вниз, где у основания члена уже набухает узел, и как-то о нежности уже и не думается. Он видит, как раскрывается Федя, как его покрасневшая дырочка вбирает весь узел в себя, и как края выворачиваются немного наружу, если Костя резко выходит обратно, и снова вставляет внутрь. Косте происходящее явно нравится. Он говорит: это для дела. Говорит, что так эффективно. Что он думает только о том, что Федя сможет понести. Но Юра догадывается, что это просто выученные слова, а в голове у Кости явно другие мысли. Юра и сам, пока трахал Федю, думал только о том, как же в нём хорошо и как же хочется большего. Юру крыло от влажности. Юру крыло от Кости и его разрешений. Юра уверен — Костю тоже кроет. У Кости глаза горят от обладания. От того, что он ебёт своего же омегу уже не первый раз. От того, что его омегу любят ровно так, как он заслуживает — крепко, надёжно, до основания. Федя два раза успевает кончить, потому что узел сначала заставляет взвыть и спустить под себя, а потом Костя этим узлом двигает медленно в нём, и Федя отъезжает головой окончательно. Костя обычно так не делает. Если узел внутри, он просто Федю накрывает собой и ждёт, когда узел спадёт. Но это — этому нет никаких слов. И никаких процентных «нежностей» не остаётся, даже её остатков. Федя подушку под собой пачкает слюной. Он не то стонет, не то хнычет, но задницей не шевелит лишний раз. Костя сам вымеряет, насколько можно толкнуться вглубь, а насколько выйти наружу, чтобы ни капли не потерять. Всё должно остаться внутри. Костя же кончает для него, не для своего удовольствия. Может, ему и нравится, что задница омеги выставлена так, что в него легко вколачиваться, но это, в первую очередь, практично. Да, вид открывается отличный, да, он может Федю погладить, может прогнуть, может даже поцеловать… но это практично! Костя не трахает его, потому что яйца переполнены и возбуждение скручивается тугим узлом. Костя… занят важным делом. Всё второстепенно, кроме того факта, что Федя должен оказаться в положении. Каждый раз, когда Костя об этом думает, он входит сильнее. Он вспоминает, что Юра в эту дырку толкался и спускал вместе с ним, и снова резче двигает бёдрами. Рука сама тянется наверх. Пальцы вплетаются в отросшие пряди, и Костя оттягивает их. Федя вжимается в него задницей и бёдрами, и дышит через рот. Узел выворачивает дырочку сильнее, и Костя короткими, но быстрыми толчками заставляет Федю кончить ещё раз. Почти насухую. И отключиться окончательно. Костя вставляет до упора и замирает. Он яйца опустошает под ноль, и понимает — теперь можно подождать, когда узел спадёт. То есть, нужно подождать. Юра перестаёт смотреть, и уходит в гостиную. Принесённые оттуда подушки он подкладывает под Федю, чтобы его задница оставалась приподнятой. Костя выходит через какое-то время, в сумме через несколько ленивых поцелуев с Юрой, и лишняя сперма из Феди вытекает наружу, но часть неё остаётся внутри из-за положения. Все бёдра остаются в следах от Кости. Юра, наверное, тоже оставил следы, но Юре проще думать, что не он пытался выебать Федю, что это всё Гром. Ему же хочется детей. Ему же хочется видеть Федю привязанным к себе окончательно. Костя уходит в душ, а когда возвращается, говорит: — А я ведь и имя придумал. Юра приподнимает бровь. Он натягивает на Федю плед и ждёт, когда тот проснётся, чтобы сходить с ним в душ. Он так Федю любит, он так сильно хочет о нём заботиться. Юра о себе заботиться не хочет. А о Феде — очень даже. Костя ложится на свободную часть кровати. Между ним и Федей остаётся лежать Юра (от греха подальше, от желания повязать омегу ещё раз, от накрывающего чувства, что от Феди несёт его запахом недостаточно сильно, и это нужно исправить), и Костя благодарен. С ним как-то проще. С ним как-то правильно. Костя руку откидывает на подушку, и Юра перебирается к нему. — Что ты там придумал? Какое имя? Костя негромко говорит: если будет мальчик — назовём Игорем. Если девочка, то будет Ингой. Юра тихо говорит: ага. Если уж Костя что-то решает — его ничем не остановить. Да оно и не надо.