Чудовище

В трепещущем свете огоньков внутри бумажных фонарей Башня Кои кажется мертвой. Мертвы ее коридоры, в бесконечном лабиринте которых теряются звуки шагов. Мертвы бесчисленные лестницы. Слуги тоже похожи на мертвецов. Предупредительных, безмолвных, незаметных, словно мебель. Лань Сичэнь бредет по этой величественной мертвой громаде, собранной, кажется из чистого золота, стараясь держать спину ровно. В последнее время это стало непросто. Тяжесть совершенных ошибок, груз многочисленных правил, сомнения — все это тянет его плечи вниз. Один снулый слуга сменяет в коридоре другого. Лестницы, что до этого вели только вверх, устремляются вниз. Это не пугает. Лань Сичэнь готов оказаться в темнице. Когда за его спиной захлопнется решетка, он будет думать лишь о том, что давно это заслужил. Что после всего совершенного только этого и достоин. Они спускаются вниз на сотню ступенек. На две сотни. На тысячу. За широкими окнами сначала небо, затем крыши домов, затем другие окна. Лань Сичэнь ожидает, что за следующим лестничным пролетом окна и вовсе закончатся, но этого не происходит. Вместо того, чтобы проводить его под землю, слуги открывают перед Лань Сичэнем дверь. Дверь ведет в сад. Сад — к небольшому павильону. — Глава Лань будет жить здесь, — скучным голосом сообщает слуга. — Верховный заклинатель надеется, что главе Лань будет комфортно. Лань Сичэнь смотрит на слугу с недоумением. Он снимает Шоюэ. Протягивает его. Униженно кланяется. — Не нужно. — Слуга не предпринимает ни единой попытки взять меч. — Глава Лань может оставить при себе духовное оружие. Слуга сгибается в корпусе. Поворачивается к Лань Сичэню спиной. Скрывается за дверью, ведущей в башню Кои. Несколько мгновений Лань Сичэнь бездумно наблюдает за тем, как бело-золотая фигура скользит за бело-золотыми вырезами окон. Слуга скрывается в вышине. Лань Сичэнь оборачивается к дому. Для Ланьлин Цзинь тот выглядит странно. Огромное круглое окно, бело-голубые тона, строгие, сдержанные линии. Павильон невыносимо напоминает ханьши. На душе Лань Сичэня становится еще тоскливее. Он толкает дверь, отмечая про себя, что та запирается изнутри, и оказывается в комнате. Тут сходство с его домом в Облачных Глубинах еще больше. Лань Сичэнь проходит от одной стены до другой. Прикасается кончиками пальцев к корешкам книг на стеллаже. Книги ему тоже знакомы. Часть из них он купил сам. Часть подарил А-Яо. Не А-Яо, поправляет себя Лань Сичэнь, а господин Верховный заклинатель. Мысль об А-Я…Верховном заклинателе привычно разливается на языке вяжущей горечью. Эту горечь хочется запить. Желательно вином. Так, чтобы хоть ненадолго забыться. Правила Гусу Лань запрещают алкоголь. А еще дружбу с плохими людьми, участие в интригах, слишком сильные привязанности. Лань Сичэнь нарушил так много правил, что не может и сосчитать. Он никогда не был хорош в счете. Для этого у него был Верховный заклинатель. Лань Сичэнь задумывается о том, как скоро тот придет навестить его и придет ли вообще. Возможно, человек ставший единоличным правителем Поднебесной не тратит время на пленников. В Ланьлин Цзинь нет четкого распорядка дня. Тут каждый волен просыпаться, принимать пищу и ложиться спать тогда, когда считает удобным. В Ланьлин Цзинь нет четкого распорядка дня, однако Лань Сичэню сервируют ужин в привычный ему час Петуха. Все блюда приготовлены в соответствии с традициями Гусу Лань, в красивом фарфоровом чайнике исходят паром «Серебряные иглы», курильница наполняет воздух любимыми ароматами Лань Сичэня.  Горечь на языке становится только ярче. Верховный заклинатель так хорошо знает Лань Сичэня. Его привычки. Привязанности. Вкусы. Когда-то Лань Сичэнь был убежден, что и он знает Верховного заклинателя. Ему потребовалось стать участником настоящей катастрофы, чтобы понять величину собственной ошибки. Лань Сичэнь ложится в постель в установленный правилами час Собаки. Он расплетает волосы, складывает ленту, снимает верхние одежды и долго-долго лежит на постели, наблюдая за танцующими на потолке тенями. Башня Кои за стенами его павильона не спит. Она гудит шепотками, играет всполохами света, поет переливами какого-то струнного инструмента. Лань Сичэнь убеждает себя, что не может заснуть из-за этого шума. Правда в том, что уже почти целый год сон игнорирует Лань Сичэня, даже если тот ложится в самой-самой удаленной и тихой пещере. Это странное, жуткое состояние между сном и явью. Момент, когда тонешь в душном пухе, теряешь связь с реальностью. Предметы расплываются. Тени обращаются в темных тварей. Голова гудит от чужих голосов. Кто-то называет Лань Сичэня — А-Чэнь, расчесывает его волосы, вплетает в них травы и странные, не белые ленты. — В одном величественном дворце, что возвышался над всеми другими дворцами, обитало чудовище, — шепчет на ухо красивый женский голос. — Страшное чудовище. Совершенно безжалостное. Оно не ведало людских страстей, не разбиралось в людских душах и в мире с людьми жить не хотело. Ему было все равно, каковы люди вокруг. Он видел в них лишь свое кривое отражение. Многие пострадали от его проклятья. Но не знали они, что чудовище и само проклято. Когда-то давно, задолго до его рождения, за гордыню и бесчувственность был проклят весь его род. Редким предкам чудовища удавалось избавиться от проклятья, ведь снять его было не просто. Нужно полюбить, да еще и взаимно. А кто рискнет полюбить чудовище? Лань Сичэнь расслабляется. Трется щекой о чужую ладонь. Задирает голову, чтобы посмотреть в чужое лицо. Лицо ускользает и прячется, укрытое то ли тенью, то ли дымкой. Ему удается увидеть только увитые цветными лентами косы, травы в волосах, да кружащиеся вокруг лепестки поздней яблони. — А дальше, — нетерпеливо спрашивает он, — что случилось с чудовищем потом? — В день его рождения в саду дворца за одну ночь выросла слива. Она была высокая, кривая и такая некрасивая, что садовники в тот же час вознамерились ее срубить. Но слива не поддавалась. Сколько ни рубили ее, сколько ни пилили, сколько ни резали, каждую ночь она вырастала заново. Однажды отец чудовища повелел даже выкорчевать сливу с корнем, но на утро та выросла еще больше и уродливее, чем прежде. А весной расцвела она алыми, словно кровь, цветами, чтобы летом на месте их не появилось ни единого плода. Но самое страшное, что кровавые цветы не осыпались с дерева и по осени. Даже самой холодной зимой они пламенели средь снегов, нарушая гармонию дворцового сада. Женщина замолкает, вынимает из рукава сливу и отдает ее Лань Сичэню. Тот принимает угощение с восторгом. Потирает о ханьфу. Стирает белый налет. — А что же чудовище? — Он вгрызается в блестящий бок. Слива сочная. Сок течет по пальцам и капает на подол. — Оно тоже хотело срубить дерево? — Чудовище не замечало сливу, как не замечало ничего вокруг. Пораженное самым страшным во всей своей семье недугом, оно было слепо и глухо ко всему, кроме книг и музыки. — Но почему? Почему чудовище страдало от проклятья сильнее всех? Это несправедливо! — Чудовище страдало сильнее всех лишь потому, что именно ему досталась судьба стать спасителем своего проклятого рода. Но и проблема чудовища была отлична от проблемы остальной его семьи. Тогда как другие чудовища не могли добиться от людей взаимности, у этого чудовища не получалось искренне влюбиться самому…   Лань Сичэнь просыпается от бьющего по глазам света. Он резко и совсем неизящно поднимается на постели и вертит головой. Замечает темное дерево, белые шторы, книги, курильницу, гуцинь. Шум за окном. Отзвуки печальной мелодии. Почти безжизненные, но все равно слишком громкие для Облачных Глубин голоса с ланьлинским акцентом. Он прислушивается. Привычно ждет, когда к этим ланьлинским выговорам прибавится еще один — внезапный тут — юньмэнский. Выговора не звучит. Две реальности, в которых он мог бы проснуться, рассыпаются искрами. Искры кружатся среди крупиц пыли золотящихся в луче полуденного солнца, струящегося сквозь широко распахнутые шторы. Искры скачут по золоченой крыше, что видна из круглого окна его не-ханьши. Это не прошлое, в котором Лань Сичэнь подолгу гостил в Башне Кои и где А-Яо мог целую луну провести в Облачных глубинах. Это настоящее. И тут нет «Эргэ» и «А-Яо», но есть господин Верховный заклинатель, загнавший под пяту Ланьлин Цзинь остальные кланы, и глава Лань — обеспечивающий лояльность Гусу Лань заложник. Лань Сичэнь поднимается с кровати и нетвердым шагом идет к небольшому зеркалу, в точности повторяющему такое же в Облачных Глубинах. Он набирает в сложенные ладони тепловатой воды из кувшина, брызгает в лицо. После странного сна, что не оставил никаких воспоминаний, кроме смутного ощущения тревоги, ему никак не удается прийти в себя. Печальная мелодия за окном начинает играть громче. Лань Сичэнь одевается и выходит из не-ханьши, игнорируя стоящий на столике на крыльце поднос с обедом. Он ожидает, что снаружи его будет ждать охрана, но сад пуст. Лань Сичэнь без труда раздвигает двери, ведущие в Башню Кои. Не встречая ни единого человека, поднимается на пару пролетов.  По коридору семенит безликий слуга. Он замечает Лань Сичэня. Коротко кланяется, скрывается за поворотом. Лань Сичэнь обходит башню целиком. Поднимается на третий этаж. Останавливается у личного кабинета Верховного заклинателя. Изнутри не доносится ни звука. Лань Сичэнь кладет ладонь на ручку и тянет дверь в сторону. Та не поддается. Это повергает его в смятение. А затем, почти сразу же, вырывается из груди облегченным вздохом. Лань Сичэнь хотел бы увидеть Верховного заклинателя, но Лань Сичэнь не готов. Это — выйти из не-ханьши, дойти до Башни Кои, подняться на четвертый этаж, попытаться открыть дверь в кабинет Верховного Заклинателя, обрадоваться тому, что она заперта — становится его своеобразным ритуалом. Иногда к нему прибавляются прогулки по саду, иногда — выходы в город. Довольно скоро Лань Сичэнь понимает, что никто его не караулит и, если и следит, то очень-очень деликатно. Ему позволяют ходить где угодно. Его комфорт старательно берегут. В какой-то мере, находиться в плену в Ланьлин Цзинь для него облегчение. Пока Лань Сичэнь был в Облачных глубинах, он не мог избавиться от грызущего изнутри чувства вины, сходил с ума от беспокойства за брата, горел под укоризненными взглядами Вэй Усяня. Теперь же он получал по заслугам. Наконец начал платить по счетам. Это освобождает. И от этого странно. Беспокойно. Слуги продолжают быть незаметными и бессловесными, словно мебель. Башня Кои стоит безжизненной золотой махиной. Жирные карпы в пруду выпрашивают у Лань Сичэня остатки ужина. Он бросает им раскрошенные куски паровой булки, втягивает носом воздух, сладкий от воскуряемых где-то поминальных благовоний. Ему становится любопытно. Настолько любопытно, что он поднимается на ноги и шагает в дальний, не исследованный еще конец сада. Его ведет странное предчувствие. Предвкушение встречи. Бьющийся во всполошившемся пульсе страх. Он раздвигает ветви, спешит по узкой дорожке, набредает на пять могильных камней. Четыре из них выглядят совсем новыми. Пятый — так, будто его не единожды пинали ногами, пытаясь то ли сбить, то ли и вовсе выкорчевать с корнем. Рядом с могилами никого нет. О чьем-то недавнем присутствии говорят лишь остатки возжигавшихся тут совсем недавно ритуальных денег. Откуда-то Лань Сичэнь точно знает, чьи имена увидит на надгробиях. Цзинь Гуаньшань, Цинь Су, Мэн Ши, Цзинь Жусун. Удивляет лишь камень в память Су Шэ. Лань Сичэнь был убежден, что тело главы Молин Су покоится в землях его собственного клана. Кто-то поставил для него надгробие и в Ланьлине. Кто-то, кто возжигал на этом маленьком кладбище благовония и ритуальные деньги. Лань Сичэнь идет совершать свой обычный ритуал. Пересекает сад, заходит в Башню Кои, поднимается на четвертый этаж. Дверь в кабинет Верховного заклинателя не заперта. Внутри горит свет. Внутри все рябит от кланового золота. — Добрый вечер, глава Лань, — приветствует откуда-то из-за стола усталый и такой же безжизненный, как слуги, башня и весь мир вокруг голос. От этого голоса Лань Сичэню становится сначала тепло, а затем очень-очень холодно. Этот голос ему знаком и незнаком. В нем нет ни капли приязни. Вежливости. Ласки. Таким голосом Верховный заклинатель никогда не говорил с Лань Сичэнем. Таким голосом он говорил лишь с окружившими его в храме Гуаньинь заклинателями. Незадолго до того, как оглушить их каким-то неизвестным талисманом. Незадолго до того, как сообщить, что у ворот их главных резиденций стоит цзиньская армия. — Верховный заклинатель, — Лань Сичэнь вытягивает перед собой сложенные полукругом руки, — вы, наконец, приехали. — Я не мог не… Не в день смерти А-Суна. И все становится на свои места. И ритуальные деньги. И запинанное надгробие. И три кувшина вина на столе. Лань Сичэню от этого странно. В его голове не вяжется одно с другим. То, как спокойно Верховный заклинатель говорил о смерти сына в Гуаньинь, и то, каким разбитым тот выглядит сейчас. Это так сложно. Он вообще слишком сложный. Разный. Непонятный. Незнакомый. — Мне жаль, — говорит Лань Сичэнь банальное и глупое. — Ох. Правда? Кого? А-Суна? Себя? Ханьгуан-цзюня, пробывшего моим заложником десять лун? Саньду Шэншоу, лишившегося права видеть племянника? Главу Не, оставшегося без мести? — Всех. Всех сразу. — Но не меня? — Не…не…я не знаю. — Боги, какие же вы все одинаковые. Ты. Старший брат. Вся эта заклинательская шушера. Для вас все так очевидно. Так просто. Есть черное. Есть белое. Есть благородные господа. А есть те, кто им подражает. Одним можно все. Мучить в застенках невинных людей по подозрению в темном заклинательстве. Проводить кровавые ритуалы ради мести чужими руками. Скидывать друзей с лестницы. Другим же… другим… А в общем-то, другим тоже все можно. Вот только цену за это приходится платить непомерную. — А-Яо, я… — Глава Цзинь, если позволите. Вы сами запретили мне зваться для вас иначе. Лань Сичэнь снова сгибается в церемонном поклоне и ныряет обратно в коридор. Его щеки пылают. Уход похож на бегство, а последние слова Верховного заклинателя на пощечину. Почему тот так зол на него? Почему человек, добившийся безграничной власти, несчастлив? Почему не видит собственного морального несовершенства? Почему с такой уверенностью обвиняет других? Вопросы не дают покоя и ночью. Лань Сичэнь лежит на постели среди обратившихся в темных монстров теней и думает, думает, думает. Тени скользят и танцуют. Обволакивают.  Путают. Мысли Лань Сичэня путаются вслед за ними. За окном падает снег. На снегу горит раздавленными цветами красный. Уродливое дерево вторит ему сверху. Плачет лепестками. Осыпает ими застывшую меж торчащих наружу корней женщину. Ленты в ее косах больше не яркие. И одежды не яркие. И в лице красок совсем не осталось. Все они будто стекли на грудь, обнимая стиснутое в белых пальцах белое лезвие. — Почему она здесь? — вопрошает ледяной мужской голос. — Как она вышла? Кто ее выпустил? Тишина отзывается недоуменными возгласами. Уродливое дерево сбрасывает листья. За окном, прогоняя жару, начинается дождь. Лань Сичэнь смотрит на мутную взвесь, в которой теряется мертвая золотая громада, и пытается соединить в своих мыслях картинки. На закрытых веках отпечатался талый от крови снег. Перед открытыми глазами — серое в мелких каплях небо. У могильных камней в дальнем углу сада маленькая беседка. В ее центре декоративная каменная чаша с водой с плавающими внутри, выложенными по спирали, лепестками. Лепестки белые. Траурные. Остро и сладко пахнущие пионом. Лань Сичэнь вдыхает их аромат и хмурится. Пионы всегда ассоциировались с Ланьлин Цзинь, но никогда — с А-Яо. Тот вообще остался в памяти Лань Сичэня кем-то другим. В серых одеждах. С мягким, робким взглядом. Такой податливый. Плавящийся словно лед на жаре от его — Лань Сичэня — внимания. Нынешний Верховный заклинатель совсем не такой. Когда он так изменился? В Цишань Вэнь? В Ланьлин Цзин? В Гуаньинь? После? А может быть, он и не менялся вовсе? Может быть, это вечно незрячий, что нефритовая статуя у храма предков, Лань Сичэнь, наконец, целиком его разглядел. Незаметный, молчаливый, златогрудый слуга ставит прямо в беседке поднос с едой. Лань Сичэнь обедает один. Компанию ему составляют лишь могилы. Под вечер он совершает свой обычный ритуал. Сад, башня, лестница, четвертый этаж. Он замирает посреди коридора. Из-под дверей кабинета Верховного заклинателя выбивается полоска рыжего света. Лань Сичэнь поворачивает обратно. Пересчитывает шагами ступеньки. Он не может найти в себе сил на новый разговор. Он не уверен, что выдержит даже столкновение взглядов. Появление в Башне Кои хозяина ничего не меняет в ее жизни. Слуги все так же безмолвно скользят по коридорам, рыбы выпрашивают еду, солнце золотит крыши. Сюда больше не прибывают ежедневно сотни просителей, не собираются на советы кланы, не остаются погостить друзья. Лань Сичэнь доходит до клановой библиотеки и привычно погружается в книги. Библиотека Ланьлин Цзинь отличается от библиотеки в Облачных глубинах. Тут куда больше сомнительного чтива и целое собрание, посвященное Темному пути. Лань Сичэнь просматривает одну книгу за другой, сам не понимая, что именно пытается там отыскать. Трактаты о проклятьях, книги посвященные садоводству, фривольные романы о любви, заморские сказки. На одной из них его взгляд застревает. Лань Сичэнь не может разобрать написанного — текст набран странными закорючками, а не привычными иероглифами, — его привлекает иллюстрация. Черно-белые линии, алый, как кровь, цветок и чудовище… В эту ночь Лань Сичэнь вязнет в своих снах. Они душные и пугающие. Он не может разглядеть в них четкой картинки, но чувствует смутную тревогу. Что-то важное. Ускользающее. Прячущееся среди белых облаков, сдержанных улыбок, правил. Он открывает глаза в темноте. Жаркий пот струится по вискам. Нижние одежды липнут к разгоряченному телу. Из окна тянет прохладой и запахом дождя. Легкая занавеска, подхваченная ветром, колышется в воздухе, словно хвост белого хули-цзина.  Лань Сичэнь поднимается с постели и идёт к кувшину с водой у небольшого медного зеркала. Набирает в сложенные лодочкой ладони воду, плещет ее себе на лицо. Зеркало отражает уставшего человека. Без роскошного гуаня, без ленты с облаками, в серо-черном мире ночного полумрака Лань Сичэнь едва себя узнает. На первый взгляд он кажется похожим на Лань Цижэня. Не чертами лица, не прической, лишь  измученным уставшим выражением. Если всмотреться глубже, это сходство теряется. В зеркале перед Лань Сичэнем просто кто-то. Кто-то внезапно старый, растерявший красоту и очень-очень разочарованный.  К запаху дождя примешивается аромат поминальных благовоний. Лань Сичэнь накидывает на плечи верхнее ханьфу и выходит из своего дома-тюрьмы.  Верховный заклинатель, что ожидаемо, обнаруживается у могил. Его плечи укутаны клановым золотом, голова увенчана неизменным ушамао, однако это — единственное, что осталось от его обычного величественного облика. Все остальное — сплошная уязвимость, одиночество и боль. Ими пропитано и его застывшее лицо, и сгорбленная спина, и почти до судороги сжатые кулаки.  — Это должны были быть вы, — приветствует он Лань Сичэня неожиданным сообщением. — Тогда в храме. По задумке Не Хуайсана именно вы должны были убить меня.  — Я не...  — Он ненавидит вас так же, как и меня. Считает виновным в смерти своего брата.  — Откуда вы знаете? Вы... Вы пытали его.   — Пытал? — Верховный заклинатель отзывается горьким смешком. — Демоны, да за кого вы все меня держите? За все время нашего знакомства я не тронул его и пальцем. Напоминаю, что это он создал план моего уничтожения, выкрал тело моей матери, убил единственного друга...  Лань Сичэнь не сразу понимает, о ком говорит Верховный заклинатель. Он привык считать его другом себя. Может, и не единственным, но точно самым близким. Однако он — жив. А значит, Верховный заклинатель ведет речь о ком-то другом. Взгляд Лань Сичэня скользит по могильным камням. Задерживается на имени Су Ше.  — Я тоже ваш друг, я...  — Друг? Вы — друг? Полноте, глава Лань, вы меня даже не знаете. Вы не друг мне сейчас. Вы моим другом никогда и не были. Вы покровительствовали нищему мальчишке, гордились собой и своим выбором, когда он стал героем «Выстрела в солнце», пользовались его деньгами и властью, едва он достиг вершин. Вам никогда не было интересно, как дался ему путь с бордельного дна до трона на вершине Башни Кои. Вам всегда нравилось представлять на его месте кого-то другого. Вашего выдуманного А-Яо. Благородного, милосердного, добившегося всего одним лишь упорным трудом. Вы придумали человека, которого нет, и поместили его в мир, которого не существует. Вы знаете хоть одного главу клана, что не замарал бы рук? Вы можете назвать хоть кого-то, кому не пришлось бы идти к вершине по головам? Лань Сичэнь не отвечает, но Верховный заклинатель и не ждет ответа. Он опаляет его отчаянно злым взглядом и, не прощаясь, уходит по направлению к Башне Кои. Лань Сичэнь остается один. Он смотрит на могильные камни, пока глаза не начинают слипаться, а небо над его головой не окрашивается в розовый цвет. Где-то на границе между сном и явью он видит множество полупризрачных рук, залитых вполне себе реальной кровью, да маленького мальчика, что сидит в углу комнаты, зажмурив глаза. Руки подбираются все ближе, пачкают белизну его одежд, трогают кожу, тянут за волосы. Мальчик лишь сильнее зажмуривается. «Если я не буду смотреть, они исчезнут!» — как заведенный, все повторяет и повторяет он. Лань Сичэнь просыпается только к вечеру. Странно: за весь день его не разбудили ни шаги в саду, ни голоса, ни стук в дверь, который должен был сопровождать оставленные на столике веранды подносы с едой. Его пробуждает взрыв фейерверка.  Один, затем второй, третий. Стены комнаты переливаются цветами. Они то ярко-зеленые, то алые, то фиолетовые. Чаще всего стены золотые. Даже не глядя на небо за окном, Лань Сичэнь знает, что его чернота сейчас цветет пионами. Где-то далеко — кажется, в городе — на особенно яркий залп реагируют аплодисментами. Где-то рядом — в громаде мертвой башни — раздаются неожиданно громкие, почти истеричные голоса. Смысл слов разобрать почти невозможно — звуки разносит ветер, и прерывают все бьющие и бьющие в небо взрывы, — но Лань Сичэню чудится произносимое с паникой «Верховный заклинатель». Эта паника в незнакомых голосах отчего-то пугает Лань Сичэня. Он подскакивает с кровати и как был — в нижней рубахе и штанах — выбегает из дома. Дорога до четвертого этажа кажется непривычно долгой. По лестницам, гуевым нескончаемым лестницам, мешая Лань Сичэню, снуют люди. Он лавирует между ними, перескакивает через ступеньки, кого-то даже отталкивает. Дверь в кабинет оказывается закрытой. Прямоугольник яркого света отпечатывается на стене в другом конце коридора — там, где Верховный заклинатель еще в бытность младшим наследником обустроил себе спальню.  Лань Сичэнь спешит туда. Ему приходится протискиваться через толпу слуг, чтобы попасть внутрь.  В комнате светло. Не от фейерверков за окном: на потолке, на столах, вдоль стен горят фонари и свечи.  Спальня Верховного не похожа на его кабинет. Тут нет роскоши, нет клановых символов. Она обычная и скромная настолько, что Лань Сичэня накрывает дежавю. Когда-то он уже делил подобную комнату с А-Яо. Тогда за окном сновали люди в алых солнцах Вэней, а за тонкой стеной стонали продажные женщины. Сейчас же и за окном, и за стенкой лишь неистребимое цзиньское золото. В комнате же… в комнате Верховный заклинатель. Он лежит поверх серого покрывала на собственной кровати, застывший и безжизненный, будто погребальная бумажная кукла. — Что с ним? — слышит Лань Сичэнь свой громкий и неожиданно властный голос. — Что произошло с Верховным заклинателем? Слуги — бесчисленные, бессловесные, вышколенные словно псы слуги — оборачиваются на его голос. Они смотрят на него десятками темных блестящих глаз и не произносят ни слова. Наверное, они силятся понять: стоит ли отвечать человеку, не носящему цветов их клана. С другой стороны, сейчас — в этот момент внезапной потери того самого Главного — слуги растеряны. Человек, наделенной властью, пусть и номинальной, давным-давно ничего не значащей, кажется им авторитетом. — Верховному заклинателю стало плохо, — произносит один из слуг, — во время церемонии распития вина по случаю Праздника середины осени Верховный заклинатель потерял сознание. Лань Сичэнь шагает в комнату, одним взглядом заставляет расступиться всю эту массу обряженных в шелка людей и падает на колени у кровати. Пульс Верховного заклинателя суматошный и прерывистый. Течение духовных сил по слабым меридианам едва заметное.  Лань Сичэнь усаживается на постели, поднимает его за плечи, кладет ладони на лопатки. Он прикрывает глаза и запускает по чужим каналам собственную энергию. Она струится по ним и почти тут же распадается, словно вода, вылитая в решето. Лань Сичэнь запускает энергию еще раз. И еще раз. И еще. Толку от этого почти никакого. Пульс Верховного заклинателя по-прежнему едва заметен, лицо Верховного заклинателя по-прежнему может конкурировать бледностью с белизной подушки. Что бы ни произошло с ним во время церемонии — это серьезно ударило по меридианам. — Принесите мне гуцинь, — приказывает Лань Сичэнь отрывисто, — какой угодно! Только быстро.  Слуги бросаются за порог. В комнате остается лишь старый, убеленный сединами мужчина, которого Сичэнь помнит едва ли не с «Выстрела в солнце». Он одаривает Лань Сичэня тяжелым взглядом. — Что вы собираетесь делать? Лань Сичэнь ищет ответ несколько коротких мгновений. За это время по краю его сознания проносится целый шквал мыслей. Среди них есть и понимание того, что гибель Верховного заклинателя могла бы избавить и его самого, и клан Лань от многих проблем, и осознание, что в его руках сейчас судьба Поднебесной. Всех их затмевает страх за А-Яо. С внезапной, неуместной, нежданной ни сегодня, ни вообще четкостью Лань Сичэнь осознает, что не может отпустить его за край. Что бы между ними ни происходило, как бы ни разочаровывал его Верховный заклинатель, и как бы сам Лань Сичэнь не разочаровал уже его, А-Яо навсегда останется Лань Сичэню дорог. Очень дорог. Всего в этом мире дороже. Это понимание вовсе не удивляет Лань Сичэня. Напротив, ему очевидно, что уж об этом то он точно всегда знал. Гуцинь, что дают Лань Сичэню, покрыт черным лаком и украшен неизменным золотом.  Пальцы Лань Сичэня ложатся на струны. Сознание мягко утягивает в Сопереживание.  Мир вокруг кружит и шатается, затягивается темным туманом, расползается точками и пятнами. Лань Сичэнь видит чужой гроб, кровь на полу, подбрасываемые в воздух резкими порывами полотнища ткани.  А еще себя.  Лань Сичэнь не сразу понимает, что он — это он, потому что себя никогда таким не представлял и не видел. У Лань Сичэня в сознании А-Яо ледяные глаза, жестокая складка между бровей и настолько злое лицо, что при взгляде на него становится жутко. Он стоит над коленопреклоненным А-Яо и возносит правую руку. Его замах силен. Удар обрушивающийся на щеку А-Яо страшен. Тот падает ничком, а на лице Лань Сичэня разливается удовлетворение. Он будто рад творить правосудие своими руками. Он будто только счастлив наказать виновных.  А-Яо смотрит на него умоляющим взглядом. Его глаза кажутся остекленевшими, а белое, растерявшее краски лицо подобострастным. Лань Сичэню хочется броситься к нему, поймать руки своими и попросить раз и навсегда оставить эту униженную манеру, но тело его не слушается.   Лань Сичэнь вскрикивает в ужасе, но крика своего не слышит — его заглушают похабные стоны. — Вы простите меня за это… — шепчет рядом А-Яо. — Так унизительно… Хотел бы я предоставить молодому господину Лань куда лучшую комнату.  Лань Сичэнь оборачивается на голос и натыкается на такой знакомый взгляд. А-Яо лежит сейчас очень близко — на узкой койке в задней комнате Весеннего дома даже толком друг от друга не отодвинуться — и кажется бесконечно смущенным. Лань Сичэнь не может удержать улыбки. Его рука сама собой тянется погладить теплую кожу и стереть с лица А-Яо это скованное выражение.  — Тебе не за что извиняться, — шепчет он, касаясь пальцем ямочки на щеке. — Это я должен умолять тебя о прощении, ведь ради меня ты терпишь столько лишений: делишь со мной еду и кров, рискуешь жизнью. А-Яо выглядит восторженным. Он льнет к ладони Лань Сичэня, как не льнул никогда в реальности, и прикрывает глаза. — Это все пустяки. Я и не на такое готов, чтобы быть рядом с вами. Чего не сделает ничтожный сорняк, лишь бы погреться в холодном свете луны? — А-Яо, нет… — Лань Сичэнь придвигается еще ближе, даже через ткани своего и А-Яо ханьфу чувствует жар чужого тела. — Даже не думай так говорить. Я не луна, а ты не нич… — …тожество! — рык Не Минцзюэ грохочет над тронным залом Вэньского дворца в Безночном городе.  Не Минцзюэ замахивается саблей над А-Яо, но тот, кажется, даже не смотрит в ее сторону. Все его внимание сосредоточено на Лань Сичэне. Будто ни обвинения, ни возможная смерть не имеют значения.  Важно лишь мнение Лань Сичэня. Алые отблески жаровен танцуют внутри темных зрачков А-Яо, делая взгляд выразительнее и ярче. Алые отблески в глазах оттеняет алая же кровь. На руках, темной одежде, даже лице…  О, сколько еще будет ее — этой крови? Лань Сичэню почему-то наплевать. Кровь врагов, союзников, друзей — все это оставит его равнодушным. Заденет его лишь, если прольется кровь А-Яо. Бася с резким звуком рассекает воздух, Шоюэ вылетает из ножен ей наперез. Защитить А-Яо Лань Сичэнь не успевает — тот разлетается на тысячу осколков, чтобы через мгновение воплотиться в новом месте. Лань Сичэнь оглядывается вокруг. Тронный зал исчезает. Теперь Лань Сичэня обнимают за плечи туманы горных вершин клана Молин Су. — Порой я тебя не понимаю, — Су Шэ разливает по крохотным пиалам белый чай, — ты столько сделал и столького достиг, а все равно оглядываешься на этого человека. И ведь на кого… На главу Лань. Ему ведь ни до тебя, ни до других и дела нет. Он сух и безразличен. Порой я сомневаюсь, что в этом идеальном теле хоть где-то прячется душа… — Миншань, — А-Яо прерывает Су Шэ жестом,  — не надо… я знаю, ты его ненавидишь…  — Не ненавижу, нет. — Су Шэ с силой зажмуривается. — Я… я его боюсь. Он ведь словно и не живой вовсе. Он что холеный лютый мертвец… Реальность врывается в сознание горьким запахом горящих трав и непонятной ноющей болью в груди. Лань Сичэнь распахивает глаза, отрешенно смотрит перед собой, но ничего не видит. Перед внутренним взором проносятся увиденные воспоминания, и что-то в них царапает, будто Лань Сичэнь упускает нечто важное. Но у него нет времени сосредоточено все обдумать — с кровати доносится слабый стон. Лань Сичэнь отбрасывает в сторону гуцинь и хватает мертвенно-бледного А-Яо за плечи. Пульс его немного выровнялся, но он все еще очень плох. Лань Сичэнь возобновляет передачу ци, и чем больше ци утекает, тем сильнее его накрывает тьма. У тьмы мягкая улыбка и блестящие волосы. Тьма смотрит ласково и прикасается нежно. Тьма называет его эргэ, и сердце Лань Сичэня сжимается в страхе. Ему слишком хорошо знаком этот голос. Внутри все покрывается инеем от мысли, что, возможно, он больше никогда не услышит его вживую. В спальне Верховного заклинателя кроме них никого больше нет — даже слуга-старик покинул их. Но Лань Сичэню кажется, что здесь вовсе нет свободного пространства: вокруг, словно болотная мошкара, кишат мысли, сомнения и вопросы. Что он должен сделать? Что? Почему он вообще об этом думает — он же знает, как поступить правильно? Почему он не может просто оставить А-Яо и дать ему осчастливить всю Поднебесную своей смертью? Лань Сичэнь кончиками пальцев обводит острые скулы А-Яо, вглядывается в измученное лицо, будто надеется найти в нем ответы. Тонкие, словно рисовая бумага, веки сомкнуты, бескровные губы беспокойно подрагивают. У Лань Сичэня что-то сжимается внутри от этого вида. Ему хочется, чтобы А-Яо снова улыбался, чтобы смотрел уверенно, а иногда застенчиво, чтобы был рядом, как раньше. Чтобы А-Яо жил… Чтобы как прежде любил его… Что? Лань Сичэнь оторопело моргает, пытаясь разогнать туман в голове. В памяти проносятся моменты из прошлого вперемешку с подсмотренными воспоминаниями и грезами, кружатся в хаосе — Лань Сичэнь захлебывается ими. Постепенно они, как кусочки изящной мозаики, складываются в цельную картинку, и все становится кристально ясно. А-Яо действительно любил его. Иначе не вел бы себя так, не держался за Лань Сичэня до последнего. А что он?.. Сердце колотится о ребра — оно никогда в жизни так быстро не билось. Лань Сичэнь в панике, в ужасе, в отчаянье. Словно под действием дурманящих трав, он склоняется к бледному лицу и целует беспокойные губы. В голове вдруг воцаряется пустота, в груди растекается жар. Лань Сичэнь впервые чувствует… что-то.  В ушах постепенно нарастает звон, это плохой знак — его ци скоро иссякнет. Но он не отпускает плечи А-Яо, не прекращает целовать его, не прекращает вливать в него ци. Лань Сичэнь просто не может, не имеет права останавливаться. Ледяные щупальца тянутся к его внутренностям, сжимают их, не давая нормально вдохнуть — он не хочет оставаться в этом мире без А-Яо. Это и есть любовь? Остатки ци тонкой струйкой покидают тело, в глазах темно, будто их заливает тушью. Лань Сичэнь из последних сил цепляется за реальность, за чужие плечи, за того, кого никогда и не знал на самом деле, но очень хотел бы узнать. Того, кто пробудил ото сна его сердце. «Надеюсь, мы встретимся в следующей жизни», — возникает мысль в угасающем сознании перед тем, как его полностью поглощает тьма.  Лань Сичэнь уже не чувствует движения губ навстречу, не чувствует, как прохладные пальцы несмело убирают волосы с его лба. С уродливой сливы начинают алым дождем осыпаться цветы, затем листья. Дерево скукоживается, ссыхается, крученые ветви ломаются под собственным весом, корни прячутся под землю. Кора превращается в пыль и укрывает ровным слоем ковер из листьев и цветов. Когда Лань Сичэнь распахивает глаза в следующий раз, комнату Верховного заклинателя солнечными пятнами заливает рассвет. Совсем рядом на кровати А-Яо — Лань Сичэнь чувствует жар его тела сквозь одежды. Он тянется к нему, зарывается ладонью в темные блестящие волосы и вдруг встречается с внимательным взглядом. В нем нет больше разочарования, нет злости, а главное — нет безразличия. В нем одно лишь тепло и капелька нежности. — Доброе утро, эргэ. На губах расцветает счастливая улыбка.