Родной

      Стыд.       Глубокий, проникающий в каждую фибру души и каждую клеточку тела стыд. Ты живешь этим стыдом, завтракаешь, обедаешь и ужинаешь этим стыдом, дышишь этим же стыдом. Каждую секунду своего существования ты чувствуешь стыд, особенно, когда видишь своего ненаглядного и вечно любимого братца. Верно, Логан?       Тебе постоянно стыдно, и от этого стыда ты никуда не можешь деться. Ты не спрячешься от него, не отобьешься, не сможешь попросить у кого-нибудь помощи, не закопаешь в яму, чтобы никогда больше не откапывать. Ты не избавишься от него, Логан. Стыд будет преследовать тебя до конца твоих дней, и с этим ты ничего не сделаешь.       Стыд будет с тобой до твоего последнего вздоха.       Каждый раз глядя на Дэвида, ты чувствуешь то, что не должен чувствовать. То, что должен чувствовать к какой-нибудь девушке или парню, ради бога, к кому угодно, но только не к родному брату. Ведь так нельзя. Это неправильно, это мерзко, это аморально. Так не должно быть, ты это прекрасно знаешь, поэтому стыд, как петля, обернулся вокруг твоей шеи, он душит, душит и душит тебя. Только вот развязать узел или перерезать веревку некому. Даже Дэвид не сможет, ведь чувствует он то же самое. Просто ты, Логан, пока этого не знаешь.       Дэвид сидит рядом с тобой, размеренно дышит, его грудь медленно вздымается и опадает, он периодически моргает и просто существует, но вот твое жалкое сердечко скачет, как умалишенное, от непрошенных, запретных чувств. Ты хочешь прикоснуться к нему, просто сгораешь от искушения, но не можешь. Ты можешь прикоснуться к нему, как брат к брату: сжать плечо, пихнуть локтем в бок, на пару секунд приобнять. Но нет, тебе этого мало. Ты хочешь прижаться к нему как можно крепче, будто он вот-вот исчезнет, не сделай ты этого, слушать его дыхание, коснуться рукой его лица, обвести черты, сказать что-то приторно-сладкое и глупое, и все равно наполненное искренностью, а затем крепко поцеловать его так, чтобы твой брат прочувствовал всю твою безграничную любовь.       Но ты этого не сделаешь. Никогда бы не сделал. Ты ведь ссыкун чертов. Ты просто боишься его реакции. А еще ты думаешь, что Дэвид не такой же, как ты: что он нормальный. Он никогда не влюбится в своего собственного брата.       Тебе определенно стало бы легче, узнай ты, что вы оба больные на голову, Логан.       Умалчивание о своих чувствах ты компенсируешь тем, что называешь Дэвида «родной». И он, кстати, называет тебя так в ответ не потому, что ты так начал делать, а потому, что делает то же, что и ты. То есть, то же компенсирует. Но ты, конечно, и этого не знаешь. Ты не знаешь, и ночами жрешь себя мыслями о том, какой же ты противный, что Дэвид, скорее всего, выстроил бы между вами каменную стену, не подпускал бы больше к себе, если бы узнал. Ты жрешь и жрешь, но ведь ты знаешь, Логан, что еда не вечна. Скоро ты будешь грызть одни кости, а вскоре и их не останется. Что ты будешь жрать тогда?       Возможно, начнешь жрать Дэвида. Каким образом — ты уже не узнаешь, да и братца своего ты больше не увидишь.       — Ты сдохнешь, чувствуя стыд, Логан.       А еще, когда ты покрыт собственной кровью и потом, будто новой одеждой, и желаешь, чтобы тебя наконец добили, ты бредишь. И шепчешь лишь одно слово.       Родной.