Судья

Какая ирония – он снова здесь. Не было, кажется, ни одного года, в который Искандер не приезжал бы выступать в Москву. И почти каждый год он пересекался здесь, на главном беговом событии России, со Степаном. Ключевое слово – почти. За последние несколько лет Киселёв вовсе пропал со всех радаров. Его изредка, конечно, можно было заметить на интервью, в качестве спортивного аналитика или комментатора, но никак не действующего атлета. Некогда самый лучший марафонец страны, казалось, ушёл в небытие. И это тревожило Искандера. Да, его, того самого, не раз бросавшего спортивные вызовы Степану, жаждущего занять его место под солнцем, дерзкого и бесстыжего Искандера Ядгарова тревожило исчезновение своего извечного и, по сути, главного конкурента со всех возможных стартов. Ещё каких-то два года назад – он помнил – они бежали здесь плечом к плечу свои сорок два километра, оставив далеко позади остальных парней из элиты. А теперь он один. Бежит, дыша в спину Попову, который, в свою очередь, наступал на пятки Ахмадеева. Ядгарова обжигало дурное чувство тоски, смешанное с аморфным предзнаменованием бесполезности всего происходящего. Осознание того, что Ринас победит только потому, что Киселёв сегодня не приехал в столицу, вызывало приступы тошноты у Ядгарова, что не мог да и не хотел прибавлять ходу. Ради кого ему это делать? Ради себя? Да ему, в самом-то деле, весь этот бег уже давным-давно не нужен. Ради фанатов? А им что, его прошлых побед мало? Ради близких людей? А вот это можно было бы устроить... Если бы эти самые близкие люди, конечно, приехали сюда. Он отлично помнил телефонный разговор с Киселёвым за несколько дней до московской десятки. Он спросил у Степана, приедет ли тот, в ответ получив только абстрактное «Не знаю». Искандера до скрежета зубов бесили подобные колебания. Впрочем, тогда Степан, немного поразмыслив, всё же развеял большинство сомнений. «Нет, наверное, не приеду.» Искандер после этого не стал расспрашивать дальше, лишь тактично перевёл тему. А по завершению разговора, первым положив трубку, сделал – для себя и всех окружающих его в те дни людей – видимость того, что ему всё равно. Сам себе заткнул рот, заткнул душу. И в состоянии этой кислой неопределённости проходил все дни, остававшиеся до старта в Москве. Ядгаров не мог сказать, чем его так подкосили слова Степана. Но мог понять. Он, если на чистоту, уже давно это понял. Ещё в Киргизии, в двадцать втором, когда готовился под руководством Киселёва к Марафону, тому самому, на котором они выступали вместе, и на котором, если верить тем, кому верить нельзя, Степан просто-напросто поддался Искандеру, дабы тот пришёл первым. Ядгаров понял, что любит своего Стёпку. Не его тренировки, не его бег, не его речь, не что-то ещё его, а только его. Всего его. Любит. В чём никогда и ни за что не сознается вслух. Искандер бежал теперь всё с этим же грузом, осевшем в душе. Боль шмелиным роем гудела где-то глубоко в груди – достаточно тихо, чтобы Ядгаров не разрыдался прямо на бегу, терпимо, но при этом непрерывно, кажется, с каждым новым шагом, приближающим парня к финишу, всё больше нарастая на его сердце колючими и сухими ветками терновника. И вот скоро выход на финишную прямую. Темп бешеный. С измученных лиц капал пот, в висках стучала кровь, а ноги совсем переставали слушаться. Осталось потерпеть ещё немного, ещё метров триста. Впереди поворот, а дальше финишная арка, лента, крики болельщиков... Ринас уходит в отрыв, за ним выстреливает Попов, а у Ядгарова нет сил на то, чтобы поддержать диктуемый лидерами пейс. Он секундно роняет голову на грудь от усталости, а когда поднимает видит, как за контрольным поворотом скрываются отдалившиеся силуэты Ахмадеева и Попова. Шансов догнать их у Искандера больше не было. Он решает просто добежать, так, как сможет, просто показать хорошее время. Ядгаров по мере приближения к повороту на финишную прямую заметил стоящего у него человека в огромной тёплой куртке, поверх которой был надет кислотно-оранжевый жилет, напоминающий те, в которых ходят уличные работники вроде дворников, строителей и регулировщиков движения. Человек у поворота, впрочем, и являлся таким регулировщиком. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу от холода, с отведённой в сторону рукой, которой он показывал бегущим атлетам путь к финишной арке. И Искандер не обратил бы никакого внимания на этого замёрзшего человека в куртке и жилете – тут таких, как он, без преувеличения, сотни – если бы не заметил в его лице что-то знакомое. Ядгаров прищурился, ребром приставив ладонь ко лбу, дабы не слепило осеннее солнце, присмотрелся... В этот момент человек в жилете повернул голову в сторону, и тем самым моментально разрушил все сомнения Искандера. Он узнает этот живописный профиль из тысячи. –Стёпка-а! Стёпка!– восторженно заорал Ядгаров, прибавив в скорости и не до конца ещё веря в своё счастье. Киселёв, закутанный так, будто собирался восходить на Эверест, не сразу среагировал на радостные крики. Подумал, что это фанаты орут ему из-за ограждающих беговую трассу заборов, украшенных эмблемой Московского Марафона. Степан, слыша, как кто-то зовёт его, но не придавая этому особого значения, никак не мог ожидать того, что буквально через несколько секунд после того, как холодный воздух пронзил обрадованный оклик, в него на всех парах влетит бегун, чуть не сшибая с ног и заключая в крепкие объятия. Киселёв уже было начал отпихиваться от этого Шумахера, но вдруг внезапно понял, кто перед ним. –И-Искан-дер..?– голос потрясённого такой встречей Киселёва дрожал то ли от холода, то ли от радости, то ли от испуга. Большие карие глаза бегали по лицу словно чем-то обеспокоенного Искандера, прижавшегося поближе к любимому человеку, как к последней надежде. –Что-то случилось? Я-я могу чем-то помочь?– всё также, слегка заикаясь, протараторил Степан, оглядывая влетевшего в него Искандера, часто моргающего мокрыми от слёз счастья глазами. –Стёпка! Ты случился!– с этими словами Ядгаров, положив вспревшие от воления ладони на затылок старого приятеля, притянул его лицо к своему и на радостях крепко-крепко поцеловал в губы. Толпа за ограждением взревела, защёлкали камеры фоторепортёров, послышались охи-ахи, улюлюканья, счастливый писк и недовольный гундёж – атлетам было всё равно. Они простояли так ещё секунды три, после чего всё же вынуждены были отдалиться друг от друга. –Сукин ты сын, Стёпка! Сукин ты сын! «Не знаю», «Не приеду»..! Пошёл ты!– без тени злобы приговаривал Искандер, поглаживая Стёпу по затылку. Ядгаров соприкоснулся своим лбом со лбом Киселёва, посмотрел ему в глаза – всё те же, такие глубокие, тёмные.. –Как ты докатился до этого? Судья? Серьезно?– засыпал вопросами Искандер, прочитавший надпись на оранжевом жилете. Он никогда до сегодняшнего дня не смог бы представить себе Степана в роли регулировщика движения на стартах. –Я потом всё расскажу, давай? Потом,– лаконично и мягко ответил Киселёв, ответно потрепав Ядгарова по патлатому затылку. –а теперь давай, вперёд, побежал! Не теряй время!– Степан хлопнул Искандера по плечу, вновь отправляя в путь к почётному третьему месту. Ядгаров, довольный и обескураженный одновременно и равносильно, спотыкаясь, продолжил свой бег, напоследок помахав Киселёву рукой. Степан, не менее потрясённый и счастливый, криво-косо улыбнулся вслед Искандеру, направившемуся к финишу. Ближайший его преследователь только подбирался к последнему повороту, у которого развернулась сегодня целая трагикомедия, посему за результат своего когда-то подопечного Степан мог быть спокоен. На остальное : на всё орущую то разгневано, то раздосадовано, то радостно толпу зрителей, на холодный ветер, задувавший в шею, на общую сомнительность пережитого несколько секунд назад – Киселёву было всё равно. Искандер в тот день поставил свой новый личный рекорд, ювелирно выйдя из двадцати девяти минут, и был несказанно счастлив от этого. Ещё больше он был рад неожиданной встрече с Киселёвым, которого в вечеру позвал отпраздновать своё попадание в ТОП-3. Сидели на личной кухне в гостиничном номере Ядгарова, обсуждая всё и вся, они тогда до глубокой ночи. И плевать им хотелось на то, какими заголовками будут пестреть все статьи о Московской Десятке.