Одинокий волчок

Из дырявого окошечка в деревянной раме сквозило осенней прохладой, она напоминала об ушедшем — такая обычно наступала в середине октября, когда опавшие листья накрывали все вокруг. Да и мир отчего-то стал казаться просто решеткой, в которые даже не залетал золотой засохший листик. Казалось, не было в этом сером унылом, набитым пыльными игрушками, несчастном мире места осеннему счастью. Отец каждую осень устраивал ему сюрпризы, это происходило в сентябре, как он успел запомнить, дарил торт со свечкой и шарик с рисунком собаки. Когда он вырастит, обещал Отец, то обязательно заслужит себе собаку, да хоть восемь, говорил он. Но на дворе уже дожди в перемешку с листьями — октябрь — а ему так и осталось безнадежно сверлить стену взглядом. Сентябрь прошел, отца нет, а он так и не получил подарка. Кажется в тот день пылало жаркое солнце, он точно не помнит, но в голове отчетливые образы отца в машине, его солнечные заляпанные очки, рабочая форма, и легкая улыбка на уставшем лице. Они ведь, кажется, куда-то ехали, ведь так? Пальцы ковыряют шершавую раму, а ногтями он пытается соскребать кусочки пыли, застрявшие между расщелин. Этим он занимался дни напролет, даже палец уже покраснел, возможно будут мозоли. Но несмотря на неприятные ощущения зудящие на подушечке пальца, мальчик и дальше предпочитал этот необычный ряд действий неописуемой боли в глазу. Даже трогать его было страшно, чему он боялся признаться самому себе. На лице тяжелые марли, а этот вес будто бы придавал фантомный боли ясности. Отец обещал забрать его, но снаружи уже летают золотые листья, в которых они обычно играются, пока в ботинки не полезет первая грязь — почему так долго, он на работе? Маленькие пальчики скользят по холодному стеклу, оставляют четкие разводы и вырисовывают нечто наподобие собаки. Получается криво, но это лучшее, чем он может занять себя сейчас, пока чужие голоса в соседней комнате о чем-то усердно спорили. Голоса были незнакомцами, что допрашивали мальчика обо всем, что можно. Они интересовались, как его имя, когда день рождение, где бабушки с дедушками. В иной день юный Какаши ответил бы на все их вопросы с уверенностью, даже с ноткой высокомерия, но то лишь подписывалось от присутствия отца. А отца не было.       — Ничего не болит? — интересуются незнакомцы в теплых одеждах, странно, ведь на улице не так прохладно. Какаши машет головой — врет, глаз под повязками болит жутко, вот только не скажет об этом никому. Ориентироваться с одним глазом намного сложнее, и потому он часто спотыкается, однако гордо поднимает голову вверх. Кровати здесь не такие мягкие, как дома, да и еда странная, однообразная. Отец рассказывал о подобном про тюрьмы, в которые часто доводилось сажать пойманных им преступников. Неужели и он в тюрьме? Это за то, что нагрубил продавцу овощей? Или за то, что обманул отца этим летом?       — Когда меня отведут домой?       — Потерпи еще немного, тебе надо отдохнуть, пока твой глазик не зажил, — отвечала ему чаще миловидная женщина с карими глазами и светлыми волосами, голос у нее был строгий, но мягкий, как у отца, про которого он никогда не спрашивал. Женщина, как и многие другие, всегда поражалась, почему мальчик не интересуется, где же папа.       — А потом домой?       — А потом домой. Она поражалась не только смышленностью, но и умением мальчика внимательно вглядываться в душу, прям до дрожи. Два месяца здесь, а он так и не заплакал, как обычно бывает с такими детьми, раненными, и подавленными. Женщина ступает по коридорам, неся в руках охапку бумаг, которые так и наровили выпасть. Ковры вокруг были заляпаны краской, еще не засохшей, а пачкать важные документы ей сейчас очень не хотелось. Путь до кабинета оказывается самым настоящим квестом, повсюду бегают дети, точно кружат над ней осенней листвой. Завалившись в свое кресло, женщина набирает номер на дисковом телефоне и напряженно вслушивается в тревожные гудки. Красные ногти постукивают по столу в ожидании ответа с другой линии.       — Алло, я по поводу Хатаке… …       — Никого не нашлось, к сожалению, даже в других городах, да… у него был только отец. …       — К счастью у больницы были все его медсправки, — женщина прошлась взглядом по папке с прикрепленной к ней фотографией седого мальчишки с серыми, как облака глазами, — Не думаю, что его нужно переводить в другой город, мы найдем ему семью. …       — Полиция уже закрыла дело, это была случайная авария. …       — Всего доброго. Женщина перечитывает отчеты предоставленные больницей и участком, где красовались страшные фото с аварии. Автомобиль, на котором и ехали отец с сыном, был похож на мятый кусок бумаги — мальчик чудом выжил, понимает она.

***

Золотистый октябрь сменяется серым ноябрем, на улице уныло, тоскливо, подстать ему самому. Седоволосый мальчик почти не разговаривает, больше думает, чем живет, и это пугает многих взрослых. За стенкой все чаще слышится заносчивый шум, а громкие звуки юный Хатаке не любил — все уже поняли, и дело было не только в отстраненности мальчика, но и в страной реакции на какие либо звуки со стороны других детей. Мальчишки постарше шумели меньше, если бесконечную болтовню вообще можно было назвать отсутствием шума. Воспитатели кружили над Какаши сутками напролет, пока не поняли, что ему это вовсе не нужно. Один только вид, один лишь взгляд серого ребенка говорил тысячи слов. А на лице гримаса миллиона мыслей — он понял, что отец не вернется. В середине ноября повязка, которую каждые несколько дней ему меняли добрые женщины в теплых халатах, наконец отправляется в мусорку, а мир становится непривычно ярким. Он слишком привык смотреть на все одним глазом, даже от боли щурит второй. Воспитательницы с немым ужасом рассматривают лицо мальчика, на котором теперь красовался безобразный длинный шрам, достигающий губы, а вокруг радужки загустела кровь, из-за чего левый глаз теперь имел оттенки красного. Да и сам Какаши был похож на грустного побитого оборванца, понимает женщина.       — Болит?       — Нет, — все также уныло отвечает он, а затем возвращается к ежедневному ритуалу царапанья окошек. Нечто удивительное находилось в нем, таком молчаливом и одиноком, а растрепанные вечно лохматые волосы создавали впечатление, что перед глазами не мальчик, а дикий волчонок. Казалось, что для своих пяти лет он был чересчур смышленым и задумчивым. О счастье много не думают, думают о печальном. А разница между ним, и другими детьми, словно бы била в глаза — поразительно. За пару месяцев пребывания здесь Какаши не познакомился ни с одним ребенком, коих всего было три десятка на весь дом. Порой воспитатели гадали, была ли причина такой чрезмерной отчужденности в гибели родителя, либо же мальчик и в самом деле был особенным, не принимающим все детские радости жизни как следует.       — Дайте ему время адаптироваться, он, кажется, все понимает, — терпеливо отвечала светловолосая женщина, когда другие вокруг лишь печально кивали головами, — Мальчик попал в серьезную аварию, ему еще нужно придти в себя.       — Сенджу-сан, мы постараемся конечно найти для него семью, но…       — Но потенциальные родители странно посмотрят на его шрам.       — Вот оно что… Сенджу не без боли разглядывала одинокую пыльную комнату мальчика, что целыми днями разглядывал окошко. Каждая секунда ее нахождения здесь, в доме полном несчастных одиноких детей, заставляла сердце обливаться кровью, раз за разом. Женщина пообещала себе освободить этот дом от одиночества, и найти семью для всех деток.       — Здравствуй еще раз, — она садится на коленки на мягкий ковер, чтобы быть на одном уровне с ребенком, — Ты плохо кушаешь, как ты себя чувствуешь?       — Нормально, — сухо отвечает он.       — Может, ты хочешь выйти?       — Я хочу домой.       — А просто погулять? Она внимательно рассматривает его лицо и ждет реакцию, но в серых глазенках только грусть, намешанная с задумчивостью. Наконец он соглашается, и холодные капли дождя падают на седую макушку, укутанную в отцовский шарф. Сенджу редко давала детям выходить в такую промозглую погоду, боялась, что заболеют, но нынешний же случай подсказывает ей, что решение выйти на улицу — верное. Мальчик не сразу позволяет ей взять себя за руку, и потому, когда маленькая теплая ладошка касается ее, в сердце что-то застучало. Тсунаде решила пройтись чуть дальше детского дома, на котором приветственно висели слова «Кибо». Ветер дул в спину, как бы подгоняя прочь в сторону, отчего женщина вынуждено повернула назад.       — На меня теперь никто не хочет смотреть? — вдруг произносит Хатаке.       — С чего ты взял?       — Из-за этого, — он указывает пальчиком на длиннющий шрам на левой стороне личика.       — Нет, конечно нет… — мягко отвечает она.       — Я слышал, как в коридоре говорили «страшила», это про меня.       — Они не со зла, просто испугались от неожиданности, — уверенно говорит Сенджу, крепко сжимая маленькую ладошку, — Зато ты ничего не боишься, верно? Ты же не испугался? Немного поразмыслив над ответом, он все же сказал:       — Не совсем. Сенджу всегда было тяжело с такими детьми, и дело было не в работе, что требовала от нее всю возможную любовь и ответственность, а тот печальный факт, что у некоторых из детей не оставалось никого живого и родного. Юный Хатаке моментами походил на вполне себе взрослого человека, и отличного собеседника, если решится заговорить первым. Иногда мальчик выдавал занятные вещи, над которыми женщина думала еще очень долго. Однажды мальчик спросил «каков смысл семьи, и в чем различие между подобными заведениями и родителями». Тсунаде не смогла ему тогда ответить.

***

Какаши насчитал полгода пребывания в доме «надежды» и так и не смог заговорить с другими детьми. Воспитательницы утверждали, что будет легче, если он постарается подружиться хоть с кем-то здесь. Хатаке всегда говорил на это «будет легче что?», заставляя взрослых пребывать в замешательстве. Теплый март привлек за собой сезон дождей, какие он видел лишь за окном в родном доме. То были необычные дожди, похожие на штормы из зелени, так говорил ему отец когда-то. В один из таких дождей разбилось стекло его окошечка, которое Какаши отчего-то уже стал считать личным пропуском в мир, несмотря на то, что воспитатели часто выводили их на улицу. Шторм ворвался в помещение, гудел в лицо, и пронизывал сердце прохладой с каплями дождя. Это случилось посреди ночи, все спали, и лишь седовласый мальчика наблюдал за стихийной песней под разбитым стеклом. Чуть позже на шум сбежались взрослые — Сенджу оттащила его подальше от сквозняка, принялась осматривать лицо, руки, ноги, дабы убедиться, что ребенок цел. Отчего-то внезапно тогда у него в сердце что-то заныло, что-то сродни знакомое и приятное, точно рядом оказался отец, подбадривал. Небольшую комнатку в итоге закрыли на ремонт, со словами о том, что юному Хатаке все равно нужно адаптироваться и заводить знакомства, после чего переселили в свободную комнатку абсолютно таких же размеров, если не меньше. Кровати здесь, в Кибо, все до единой были жутко неудобными и жесткими — это он понял только месяц назад, когда за очередным ночным кошмаром пришла боль в шее. Коврик в новой комнате был усыпан узорами журавлей, что летели покорять юга. Сенджу держала его за руку, когда приводила в эту грязную, захламленную разными вещами комнату. Женщина несколько строго оглядела ее обитателя, которого Какаши заметил не сразу. Им был чумазый черноволосый мальчишка, ровесник Хатаке, воспитатель обращалась к нему с особым чувством.       — Почему ты не спишь? — несколько строго спрашивает она, пока мальчонка виновато отводит взгляд и пытается прикрыть ногой дырку в деревянном полу подле ковра. Какаши не без интереса рассматривает ту дырку, что отчаянно прячет мальчик, отводящий все внимание женщины на себя.       — Сплю.       — Не паясничай, Обито, — вздыхает она и мягко поглаживает Хатаке по ладошке, — Знакомься со своим новым соседом — Какаши. Темноволосый мальчик лишь повел плечами, когда Какаши встал в центр комнаты.       — Вы, мальчики, должны подружиться друг с дружкой, — зачем-то по слогам выдает она, на что Обито странно улыбается. И когда наконец она уходит, мальчик убирает ногу с дырки, что так отчаянно прятал все это время. Серый взгляд Хатаке не переставая сверлил черное отверстие в полу, пока то, казалось бы, и вовсе не исчезло с поля зрения, ведь Обито приблизился к нему чуть ли не в плотную.       — Это зажигалка, — горделиво произносит он, и достает ту из заднего кармана пижамы, — Только не говори тетке. Голос у него был неприятно писклявым и больно озорным, что немного не вписывалась в молчаливую атмосферу спокойствия Какаши, который не привык к другим детям. Обито окружил его со всех сторон, крутился и вертелся как только мог, пытаясь показать абсолютно все, с чем играется тут. Юного Хатаке подобный энтузиазм не вдохновлял, а потому он молча залез на неудобную заправленную кровать.       — А ты что, немой? — мальчик подошел ближе, — А что это у тебя на лице?       — Рана.       — Ты подрался с кем-то?       — Нет. Ночь оказалась долгой и нудной, пока не наступил долгожданный рассвет, который засиял с окна. Новое окно открывало вид на лес, густой, зеленый, практически бесконечный. В цвете мартовских дождей казалось, будто тот зазывает, манит. По крайней мере так казалось только Какаши, ведь бесконечную болтовню темноволосого мальчика он уже не мог слушать. За завтраком, где собирались все остальные дети, ему казалось, что шумит стая мух — в седой голове всегда не укладывалось, что такое количество ребят может существовать в одном помещении. За полгода Хатаке так и не решился заговорить хоть с кем-то — дети словно бы чувствовали эту всепоглощающую отстраненность. Иногда в толпе слышалось что-то адресованное ему, а точнее страшному кровяному глазу и шраму на его лице — дети боялись его как проказу, отчего старались не подходить. Для себя же юный Хатаке отметил, что левый глаз видит как-то иначе — смазаннее. Палочки в руках меняли оттенки, стоило ему прикрыть ни то левый, ни то правый глаз, а все остальное вокруг приобретало странную тусклость. Какаши долго рассматривал рис в тарелке, пытаясь определить, каким глазом он видит мир насыщеннее, пока наконец не подошел Обито.       — Играть будешь? — упрямо и настырно начинает он.       — Не хочу…       — Прятки. Давай. Хатаке и сам не понимает, как соглашается на игру — ни то задействовано природное «обаяние» Обито, ни то торчать в одинокой комнатке сутками напролет действительно уже надоело. Счет идет до ста.

***

«Косэки» — важная составляющая японских законов, как считала Сенджу, и оттого долго сидит над документами, чтобы заполнить все верно. На ее совести двадцать три ребенка, двое из которых подростки, которым найти дом куда сложнее. Большую часть своей жизни она посвящает этой безмерной помощи, этим детям. На самом деле, она надеется на то, что однажды у нее не будет работы, потому что у всех детей найдется свое счастье, а она, Тсунаде, сможет наконец закрыть этот дом одиночества и задуматься о создании своей семьи. Ручка выводит аккуратные линии по плотной бумаге, смешивается в слова, пока на алых губах немо произносятся звуки. В дверь неожиданно начали упорно стучать, а затем, недолго думая, ворвались в кабинет.       — Сенджу-сан! — впопыхах произносит одна из воспитательниц, на побледневшем лбу которой уже выступил пот, — Ребенок пропал! Женщина моментально встает из-за стола, опрокидывая рабочее кресло на пол.       — Кто?       — Какаши-кун… Дом «надежды» не так велик, чтобы заплутать в нем, но если знать сквозные пути наружу… Воспитатели повторно оббежали дом в поисках мальчика, пока вдруг на испуганную суету не прибежал заплаканный от криков Обито. По покрасневшим щекам стекали ручьи слез, а сам он едва выговаривал слова, переодически задыхаясь от всхлипов. Сенджу подбежала к нему, вытерла слезы и прижала поближе к себе.       — Ка-кх-аши…       — Что такое, Обито?       — Усами ска-азал, что видел, как он у-убежал в л-лес… Группа воспитателей поспешно направились в изумрудно бесконечный лес, пока март гипнотический приветствовал их. В густой тишине слышалось лишь шуршание листьев деревьев, колышущихся на легком ветру, а в дали приглядывалась завлекающая темнота. В этом лесу не так много зверей, но страха неизвестности достаточно, чтобы переживать за пятилетнего ребенка. Карие глаза бегали по зеленой округе, искали, звали, молились. Сердце барабанило тревогу, а ноги непослушно переплетались в узел, из-за чего каждый шаг давался с трудом. Тсунаде корит себя за все грехи мира, извиняется перед Ками, жалеет о том, что выбрала столь ужасное место для дома надежды. Поиски длились недолго, меньше часа, как могли заносчиво напомнить наручные часы, и того было достаточно, чтобы сойти с ума. И только спустя время, бесконечно долгое и мучительное, в изумрудной хвойной зелени стала проглядываться седая макушка. Этот раненный и одинокий взгляд она узнает за милю. Мальчик сидел на мягкой траве, прижимая к сердцу такой же седой комок. Женщина поспешила к нему, пока вдруг не заметила подле ребенка огромную тушу серого цвета. Камни вокруг были заляпаны кровью, а неподвижное тело внушало небывалый ужас в сердце. Тсунаде медленно подходит с Хатаке, оглядывает то его, то громадных размеров волка, оттенками напоминающего самого мальчика. Взгляд его унылый, еще более чем прежде, а в раненном глазу застывает одинокая слезинка. Комок в его руках внезапно заскулил, а затем из-под куртки вылезла серая мордочка. Щенок, с облегчением понимает Сенджу.       — Какаши… ты заставил нас волноваться.       — Знаю, — отвечает он с мирской печалью и не отрывает глаз от щенка.       — Пойдем обратно, — она тянет ему свою руку, дрожащую от страха.       — Он остался один. Вид у него был растрепанный, и отчего-то обиженный, точно это вселенское одиночество било по нему. Волчонок в руках задрожал.       — Какаши, милый, так нельзя, — Сенджу присаживается рядом, старается не смотреть в сторону павшего волка, — Его дом здесь, в лесу.       — А где мой дом? Это был один из тех вопросов, на которые она ему не ответит. Ни сейчас, ни когда либо еще. А путь до «надежды» оказался самым сложным в ее жизни — Какаши не разговаривал.

***

Зима оказывается заснеженной, точно в сказках, ведь мир вокруг был усыпан белоснежными хлопьями. Иней, рисующийся на окнах домов, напоминал древние узоры — такие обычно изображены на старых свитках с писаниями и мифами. Колокольчики, подвешенные на одиноком окошке дома надежды, не переставая пели свою песнь, звеня и приглашая с собой в лес, на который по прежнему открывался чудный вид. Он часто смотрел в окно, можно сказать, практически не отходил, предпочитая всей жизни вокруг только эту деревянную потрескавшуюся раму.       — Смотри, че могу, — Обито влезает в отчаянную тишину и умиротворение его драгоценного одиночества. В руках у мальчика загорается синее пламя, что окутывает своим слабым светом личный уголок Какаши. Седая бровь вопросительно изгибается под скучающим взглядом, после чего мальчик щелкает по зажигалке, и огонь не увеличивается в два, а то и три раза — теперь же под синим пламенем светилась вся комната.       — И?       — Это Дайсукэ мне дал, крутая, да? — горделиво вертит он в руках замысловатую зажигалку, что подарил ему мальчик постарше, на которой Какаши только сейчас заметил узор с птицей.       — Хватит играть с огнем, не маленький уже, знаешь, — седоволосый мальчик отводит взгляд от лучезарной улыбки соседа и утыкается в книжку.       — А ты не читай в темноте, зрение испортишь, как говорит тетка, — хмыкает Обито, — Дай подсвечу. Мальчик щелкает по зажигалке и спешно подносит ту к занудному другу, что сопротивляющееся отводит от себя огонь. Обито настаивает, а потому валиться на седовласого всем весом, чтобы отстоять свою позицию. Синее пламя, исходящее от зажигалки, касается странички книги, в которую так увлеченно смотрел Хатаке, после чего мгновенно чернеет и загорается. Жар, исходящий от книжки, тут же бьет по лицу, и Обито отпрыгивает.       — Бака! — Какаши вскакивает с места и начинает бить по книжке тапком.       — Я помогу, помогу! — в панике кричит мальчик и открывает окно. Он загребает в руку весь снег, что остался на подоконнике снаружи и бросает в горящую книжку. Пламя угасает, а запах гари до сих пор витает в комнате, пока от бумаги исходит неприятный серый дымок. Если Сенджу узнает — убьет.       — Спасибо… — Какаши недовольно вертит книжку в руке и стряхивает с той влажный снег, который уже собрался под босыми ногами. Он показательно переворачивает мокрые слипшиеся страницы перед соседом, после чего бумага разваливается по кусочкам. — Похоже на кашу… — Именно.       — Ну прости, — виновато тянет он, и прячет зажигалку в дальний карман штанов.       — Твоя страсть к огню уже начинает подбешивать, — спокойно и холодно выдает Хатаке и выходит в коридор.       — Твоя страсть к агню натинает подбефивать. Обито недовольно передразнивает друга и, недолго думая, бежит за ним в след. Была какая-то неописуемая тяга у него, подталкивающая вечно кружить над Хатаке, как назойливая муха. Мальчик с коронными волосами прекрасно понимал, что состоит в отличных отношениях со всеми детьми в доме надежды, однако этот недоступный и непоколебимый упрямец со шрамом на лице — манил больше остальных. Обито не питал надежд когда-нибудь выйти отсюда — знал и видел, как на него смотрели взрослые пары, что приходили сюда, а потому решил направить все свои силы на то, чтобы создать семью вокруг себя из таких же брошенных и одиноких. Хатаке его энтузиазма, похоже, не поддерживал — всегда держался в стороне. И отчего-то эта его излишняя отстраненность порой привлекала куда больше внимания, чем тот хотел. Обито всегда было интересно, откуда у друга такой страшный шрам на половину лица, или, как он вернулся тогда из леса без единой эмоции, в то время как он сам утопал в слезах. Мальчик не любил вспоминать тот день — не хотел видеть перед собой заплаканную напуганную версию себя самого, хотя прекрасно понимал, что был тогда всего лишь пятилетним ребенком. Промчавшись сквозь коридор, прямо на кухню — знает, что искать Какаши иногда следует именно там — находит друга, вовсю собирающего остатки обеденной курицы. Седоволосый одиночка повторял подобный ритуал каждый день, после чего уходил в неизвестность, на протяжении вот уже четырех лет. Какаши, уже заметивший Обито краем глаза, накидывает на себя куртку с пушистым воротником, прячет пакетик с остатками в карман, и уходит вновь.       — Да стой же, — возмущается Обито, — Куда ты?       — Прогуляться.       — В лес? Я все тетке расскажу, — мальчик топает на месте, хотя глазами уже ищет свою куртку.       — Тсунаде-сама знает, — только и говорит он, и прячет руки в карманы. А затем постепенно растворяется в снежном тумане, граничащим между бесконечным лесом и их домом. И так за годом год.

***

В ноябре были свои прелести, которые Обито, видимо, были совсем чужды, как например бесконечные лужи и противные ветра, приходящие откуда-то из леса. Порой ему казалось, что вся плохая погода — вина Какаши, что часами торчит в лесу непонятно зачем, вот и приносит оттуда пургу и грязь. В один из таких противных дней мальчишка заметил у друга странные отпечатки на штанах — он еще удивился, что вечно педантичный и чистый Хатаке умудрился испачкаться. Присмотревшись к пятну понял — собачий след. Смешанные эмоции окутали его с головой, из-за чего он и сам на пару дней замолчал, чему определенно радовался Какаши. Мальчик долго не мог понять, что делать с информацией, ведь стучать на друга не хотелось — а ведь держать собаку в приюте строго настрого запрещено! С другой стороны его накрыла детская обида, Какаши не поделился этой тайной с ним, знает ведь, как он хочет питомца! Из-за своей рассеянности, или, скорее, задумчивости в последние дни, Обито почти перестал есть, что заметила и главная воспитательница.       — Обито, я слышала у тебя проблемы с учебой, — серьезно начинает она, и мальчик понимает, что разговор высосет из него всю энергию, — Почему бы тебе не попросить Какаши помочь тебе? Его перевели на класс выше, он может подсказать тебе.       — Да-да, Бакаши у нас самый умный, — обиженно выдает он, и смотрит куда-то в сторону, куда угодно, но не в эти карие гипнотические глаза женщины.       — А это что? Почему твоя постель не заправлена? — Сенджу оглядывает комнату, что будто бы поделена на две несравнимые части, одна половина в которой просто блестела от порядка, а вторая внушала ужас, — Знаешь, что ёкаи делают с сорванцами?       — Мне уже не пять лет, ну какие ёкаи, — хмыкает он и усаживается свою неряшливую кровать.       — Обито, я всего лишь хочу помочь тебе — не все родители любят непосед.       — Ладно вам, я торчу тут с рождения, я знаю, что никогда не найду семью. У того же Какаши шансов в сто раз больше! Взгляд у Тсунаде вдруг смягчается, а голос превращается в то самое теплое одеяло, каким она накрывала всех детей.       — По правде, некоторые пары побаиваются Какаши из-за его шрама и отстраненности, — нежно и осторожно произносит она, — Ты же знаешь, как его сторонились дети.       — А что с ним случилось?       — Он попал в аварию со своим отцом, и после этого остался совсем один. Что-то цокнуло внутри, что заставило скрыть слезу от внимательных и теплых глаз Сенджу.       — Не воспринимай его как своего соперника, воспринимай как брата. Вместе с теплым ощущением появилось и странное чувство ревности, ведь для Какаши женщина опускала глаза на многие вещи. Он не был брошенной сироткой, как он, Обито, у него была семья — оттого ему сложнее, ведь так? Следующие дни Обито провел также тихо, но уже старался заправить постель для дорогой Тсунаде.

***

Почему-то в школе Хатаке напрочь отказывался снимать медицинскую маску, что служила ему прикрытием и лишним поводом отстраниться от людей. От всех, кроме Обито, что замечал подозрительные взгляды друга на кого-то в толпе. В четырнадцать лет самая пора заводить новые знакомства — твердил ему Обито. Но когда случайно увидел, как друг бросает розовую записку в чужой шкафчик, задумался. Может, это ему пора заводить новые знакомства, раз у Хатаке все хорошо?       — Не, ну тебе намного проще будет устроиться на работу, чем мне, у тебя то хоть бумаги есть, что семья была, да и фамилия че то значит, — черноволосый парниша вертел в руках тонкую сигаретку, что пахла персиком — удивительно.       — Не рано тебе судить о работе?       — Брат, нам уже четырнадцать, еще год-два, и нас выселят, как старых сирот. Пора вести себя по-взрослому, — причмокивает он сигаретой.       — Отличная идея — умереть как старый курильщик со стажем, — презрительно отвечает Какаши и потирает раненный глаз, что за долгие годы так и не побелел. Рядом с сигаретным дымом друга всегда зудело лицо, это он понял еще в прошлом году.       — Ну на могиле в таком случае должна быть и фамилия, — задумывается он, — Я буду Учиха.       — Учиха?       — Да, у меня почему-то такое чувство, что мне подойдет Учиха. Хатаке вопросительно окидывает взглядом друга, пока в поле зрение не появляется розовое пятнышко, преследующее его который месяц. Какаши не верил в чувства, описанные в его излюбленных романах, или фильмах, он мало во что верил, да и в Ками тоже, любовь к которым пытались привить ему все взрослые в «надежде». Если же у Ками и был свой план на жизнь людей, они явно прошли мимо Какаши с Обито — по крайней мере так он считал. И потому девушка, скрытая за туманной — а точнее сигаретной пеленой друга — кажется ничем иным, как реальностью. Никаких наваждений или мечтаний, ведь он знает, что она пристально наблюдает за ним. Глаза у Какаши были облачные, один из них точно, в то время как у нее были яблочно зеленые, яркие. Это, почему-то, привлекало его, хотя всю свою жизнь он посвятил унылым оттенкам. Удивительно. И когда ее оживленный игривый взгляд пропадает за зданием школы, он вновь приходит в себя, а табачный дым бьет в лицо. Хатаке откашливается.       — Как ты надоел со своим курением, — скучающе выдает он, и собирает рюкзак.       — Ну это моя тайна, я с тобой делюсь, — Обито странно прищуривается и заглядывает прямо в душу своими черными, как смоль, глазами. Хатаке Старательно делает вид, что не замечает его.       — Признавайся.       — Хм?       — Я знаю, что ты несколько лет прячешь где-то собаку, и тетка тоже видимо знает. Так что рассказывай. Сероолосый сиротка устало мычит и тихо уходит в сторону. Обито недоумевающе смотрит в ответ.       — Пойдем. Это была самая теплая весна из всех, что когда либо давались Японии. Вокруг танцевали лепестки сакуры, а небо играло самыми яркими красками. Пора любви — как принято считать в литературе. Путь в неизвестность, которым распоряжается Какаши, оказывается долгим и нудным — конечно, ведь в его понимании не принято разговаривать дольше пяти минут. По высоким деревьям, закрывающим вид на небо, Обито узнает лес рядом с их «надеждой», а потому немного осторожничает. В приюте гуляли разные слухи про это место, а главные это те, что среди сирот. Некоторые любили говорить, что, когда пятилетний Хатаке зашел туда, его подменили ёкай, и с тех пор тот наблюдает за детьми в облике седовласого сиротки. Этим байкам Обито конечно же не верил, по крайней мере старался не думать. Но порой поведение друга говорило за себя — чрезмерная загадочность будили кучу сомнений. Какаши, точно читающий его мысли, зачем-то стал потешаться над ним, а именно — произносит странные молитвы от ёкаев. Голос его почему-то слышится со всех сторон, а жуткий красный глаз отчего-то стал смотреть в неизвестность, а затем в душу Обито. Парень замедлил шаг, а когда Хатаке внезапно и громко хлопнул в ладоши, и вовсе свалился на траву.       — Придурок! — воет Обито. Какаши тонет в безумном смехе, какой друг не слышал никого прежде.       — Как тебя легко напугать, — утирает он слезу с глаза.       — Ну конечно, ты же произносишь какие-то страшные молитвы… — парень спешно встает на ноги и продолжает идти вперед.       — Это были не молитвы, а детские четверостишья и сказки, ты бы знал, если бы слушал Тсунаде-сама.       — Да она помешана на всяких ёкаях и прочем, — краснеет вмиг Обито. Спустя время Хатаке останавливается, и достает из рюкзака пахнущий сверток с едой, половину он берет в руки, а другую кладет на плоский камень под деревом. Парень складывает ладонь трубой и зачем-то начинает выть. Обито непонимающе косится на друга, медленно отступая назад — ну точно сошел с ума, думает он. Какаши недолго пришлось завывать, ведь рядом послышалось шуршание, аиз густых кустов показались седые макушки с ушами. На встречу Хатаке выбежали два серых щенка, спотыкаясь и завывая друг на друга. Щенята тут же подбежали к ногам парня, покусали того за обувь и принялись за еду на камне. Через какое-то время из-за кустов вышел взрослый волк, размерами превосходящий любую известную Обито собаку. Парень попятился назад с дрожащими от страха коленками, пока волк продолжал подходить ближе.       — Я думал у тебя собака дикая какая-нибудь, а не волк… Бакаши, ты совсем?       — Я нашел его в лесу тогда, меня еще искали все воспитатели, — поясняет Хатаке и приглаживает взрослого зверя. Волк довольно слизывает с руки все угощения и благодарно рычит, пока Обито наблюдает за непонятной картиной. Друг открывается с новой стороны, когда на его вечно холодном лице расцветает счастливая улыбка, а в глазах больше не оказывается той унылой жути.

***

      — Почему всегда происходят эти неприятности? Обито! — Сенджу сверлила своим огненным взглядом не только все окружение и души парней, но и нечто за пределами их понимания.       — Гомэн, Тсунаде-сама, — Какаши склоняется ниже, — Это было недоразумение, я и Обито…       — Молчать! Обито, я с тобой разговариваю. Самопровозглашенный Учиха злобно поглядывал в пол, когда внутри все закипало, а кулаки дрожали от чувств.       — Они первые начали… — почти шепотом произносит он.       — Что?       — Они первые начали.       — И это повод избивать своих одноклассников? Ты видел во что превратилось его лицо?!       — Он заслуж… Парень не успевает договорить, как Какаши с силой хватает того за шею и склоняет голову ниже.       — Извинись, — неслышно шипит Хатаке.       — Гомэн. Слова даются ему с невероятной тяжестью, такой, что написана на лице — презренная и ненавистная. Сенджу оказывается недостаточно этих извинений, но взгляд ее немного смягчился — по крайней мере сейчас под ним не хотелось сгореть заживо.       — Мальчики, вам вот-вот придется выйти во взрослую жизнь, и как прикажете мне отпускать вас с таким уровнем ответственности? — женщина стоит над ними грозной тенью, с толикой сочувствия в голосе, что ловит, кажется, только седоволосый, — Обито. Я думала твои драки закончились в начальной школе. Он ничего не ответил.       — Какаши. А ты как полез в драку?       — Этого больше не повторится. Они покидают кабинет Сенджу точно побитые щенята, понимает Обито, а ведь они с серьезной драки вышли в более опрятном виде, не считая пары синяков. Парни молча плетутся до спальни, что уже успела стать для них несчастной каморкой без лишнего сантиметра. По крайней мере кровати кажутся уже не такими жесткими.       — Обито достает мятую пачку сигарет, находит в тайнике новую зажигалку — на этот раз с узором дракона — и закуривает.       — Совсем что ли? Щас на запах придет.       — Не придет, она к нам еще день подходить не будет после этого, поверь, — невозмутимо отвечает парень, вдыхая никотиновую прелесть глубже. Какаши опять закашлял. Открыл форточку. Тишина длилась около пяти минут, пока вдруг серьезный Обито не заискрил смехом. Парень давится в собственном дыму и продолжает истерически смеяться, пока Хатаке все же не спрашивает, в чем дело.       — Все таки хорошо, что она не поняла, что драку ты начал, — задыхается он, — Видела бы она какой ты свирепый. Даже я не ожидал. Какаши слабо улыбается, едва пошевелив устами — только родинка под побитой губой дала понять, что исказилась полуулыбка.       — Они обидели Сакуру, я же не мог иначе.       — Какой же ты романтик, фу, — ухмыляется Учиха. Братские отношения с Хатаке, которые он ценил больше всего, последний год стали теряться в розовом тумане с зелеными глазами. Обито всегда боялся отойти на второй план, но делать что-то или жаловаться — не собирался. На самом деле незамысловатая драка, из которой они едва ли вышли победителями — дала понять ему, что их крепкие узы все еще целы. Сигарета летит прямо вниз на землю, парень стряхивает с рук пепел, он помнит, с какой нежностью девушка осматривала раны Какаши, и с какой искренней радостью тогда понял друга. Сакура была младше на пару лет, что значительно мешало Хатаке видеться с ней, ведь уроки разделяло разное время и расписание. Часто Оби приходилось врываться в класс Какаши и отпрашивать того с уроков по причине «болезни». Получалось почти всегда, а потому друг всегда был благодарен ему.       — А знаешь, я рад, что на этот раз у нас проблемы из-за тебя, а не из-за меня, — отчего-то вдруг серьезно произносит он, и былая радость сходит на нет, — Не вечно же мне быть бедоносным придурком.       — Я просто стараюсь избегать конфликтов, — холодно отвечает Хатаке.       — Думаю, если бы у меня были родители, — хмыкает он, — Точно вернули сюда.       — Хах… — тянет Какаши, — Думаю, нам пора собираться.       — Точно. Через неделю Хатаке исполнится шестнадцать, а это уже непосильно много и долго для приюта. Как итог — парням выделят квартирку в спокойном районе Токио. Обито отметил свои шестнадцать еще в феврале, но напрочь отказался покидать дом «надежды» без друга, а потому терпеливо и тревожно ждал именины Какаши.       — Не думал, что ждет впереди? — задумчиво поинтересовался Учиха.       — Ничего особенного, разве что больше ответственности.       — Да я не в этом смысле, а в том, что… Этот большой мир, все дела, и мы — крохотные сиротки в этой мешанине всего.       — Дай закурить. Какаши не хотел думать над его словами, но отчего-то те оставили след на душе — болезненный и горящий.

***

Был очередной цветущий март, когда традиционные украшения раскрасили здание школы. Везде летала сакура, тепло и любовь. Сплошная романтика. Какаши не без радости в глазах наблюдал за тем, как складывались учебные книжки друга на стол. Это финал. Окончание школы всегда сказывается незабвенной болью в сердце, это Какаши понял еще в прошлом году, когда и сам выпустился. Сакура рядом крепко ухватилась за руку — стало легче дышать. А когда зеленые глаза словно бы нашептали ему свои секреты, и вовсе захотелось жить дальше. Порой он считал, что и в самом деле всего лишь маленький человек в этой большой жизни, с такой нежной и красивой, всепоглощающей любовью. Да, он маленький в этом мире, но хотя бы не один. На вручение Обито, как и на его в прошлом году, пришла Тсунаде — со слезами на глазах и лицом, преисполненным гордостью. И хотя он понимал, что они у Сенджу не единственные дети, женщина питала ко сем невероятную любовь и ласку, точно родные. Расставаться с ней было действительно тяжело.       — Охаё, Бакаши, охаё, Сакура-чан, — вдруг к ним подбежал Обито, чтобы похвастаться документом о выпуске, — Видали?       — Теперь еще пять лет учебы, и точно все, — с издевкой отвечает ему Хатаке.       — Не хочу даже думать об этом, — мучительно воет парень, — Поэтому хочу на днях отпраздновать.       — В нашей квартире? — Какаши поднимает бровь.       — Ты приглашен, и ты, Сакура-чан. Весна прекрасна — для них всех уж точно. В воздухе витают ароматы новых начал и влюбленности — второе Обито днями напролет чувствовал от Сакуры с Какаши. На то, чтобы обустроить их милую квартирку, в которой Хатаке просто не терпел бардак, уходит почти день — Обито решил позвать всех одноклассников. Харуно была очень мила, когда предложила парням свою стряпню вместо заказной еды, что значительно облегчило задачу Обито. И когда пришли все, кого он ждал, в сердце заиграла мелодия. Обито скрылся в толпе, заглушил все мысли и переживания в шуме и алкоголе — думать о роли сиротки в этом мире сейчас совершенно не хотелось. Какаши тоже скрылся. С Сакурой. Он почему-то решил, что крыша дома будет самым лучшим местом в этой «вечеринке», а потому без лишних слов уволок за собой и девушку. Влажные поцелуи закружили голову, затуманили разум, а в сердце что-то отчаянно рвалось наружу. Девушка не переставая водила руками по его лицу, шее, спускалась куда-то вниз, не забывая про горячие поцелуи. Какаши громко выдыхал, когда нежные ладони Харуно дразнили его внизу. Парень нетерпеливо вцепился зубами в мягкие губы и с силой сжал ягодицы Сакуры, такие упругие и прелестные. Она не могла дышать, становилось все жарче и жарче, а потому Какаши, точно прочитавший ее мысли — снял надоедливую блузку с узорами цветов. Харуно одаривала его лицо поцелуями, нежно и аккуратно касалась губами его розового шершавого шрама, что поражал саму душу.       — Какаши… — протяжно шепчет Сакура. Парень почти не слышит, когда девичьи пальчики хватают его внизу, почти не дышит — сам и не знает, как поступать.       — Какаши! — на крышу врывается Обито, неся за собой шум и вопли других. Пара вскакивает с места и озлобленно глядит на друга.       — Какаши, пожалуйста, молю, сходи в магазин за соком, я это… — пьяный язык переплетается с мыслями, но речь выходит у него на удивление четкой.       — Понял.       — Я пойду с тобой, — девушка спешно хватает его за горячую руку, щеки у нее все еще розовые.       — Я быстро, — с нежностью опускает он ее ладонь и спускается вниз. У них тихий район, никто не шумит, не приносит неприятностей. Хатаке вдумчиво расплачивается за фруктовый сок в соседнем магазинчике и выходит на свежий воздух. Зачем-то он выбрал магазин чуть дальше от дома — сам не понял, почему. Было ли дело в его бесконечных мыслях, что преследовали его всю его жизнь, или в том, что виды обагренной закатом улицы действительно будили в нем какие-то иные чувства. Какаши ненадолго застыл посреди дороги, прислушался — тишина — впервые захотелось закурить. Он часто думал об отце, чей тихий голос не пропадал из памяти, думал о Тсунаде, которая оставила множество его вопросов неотвеченнными. Где его дом? Там где сердце.       — Братик, прос-сти за беспокойство, — незнакомый голос прерывает его мысли.       — Хм?       — У тебя не будет, что поесть? — молодой мужчина робко бросает взгляд на руки Хатаке.       — К сожалению, у меня только сок, — пожимает плечами он. В красном глазу застывает отраженный свет стали. Похоже на звезды. Вмиг немеет что-то в области живота, он будто бы соприкоснулся со звездой. У звезды острый конец, пронзающий, дурманящий. Но дурман вскоре проходит, а звезда в глазах превращается в испачканное чем-то красным лезвие. Какаши замирает, внутри что-то звучит. Закатное солнце сменяется луной и облаками, почему-то ноги перестают его держать. Сейчас март, да? Потому лепестки Сакуры падают ему прямо на лицо? Сакура… За свою недолгую жизнь он все же понял, что любовь есть, и делится она на несколько видов. В этом ему помогли отец, Тсунаде, Сакура и Обито. В тот день они играли с Обито в прятки, в тот день он увидел прекрасного зверя, из которого сочилась кровь. Хатаке не понимает, перед глазами видение, или же это его кровь стекает по тротуару, превращается в багровую лужицу, на которой отражается восходящая луна. Что значила его одинокая жизнь в этом неодинаков мире? В конечном итоге это всего лишь маленькая жизнь и история сиротки, познавшей счастье в конце и в начале.