Змей-искуситель

Пальто сегодня пришлось кстати. «Со временем станет легче». Станет легче врать, что ты смирилась с смертью своего близнеца? Джиюн уже и не помнила имя человека, который имел наглость сказать ей подобную нелепицу спустя неделю после похорон сестры. Он оказался не прав, как и все те, что повторяли ей одни и те же заученные слова поддержки, лишь бы не молчать рядом с ней. Неловко было находится около куклы, чьё фарфоровое лицо дало основательную трещину, открывая любопытным взглядам не вылизанный образ Луны, а тревожную, ранимую душу Джиюн. Они наслаждались моментом её слабости, смаковали уязвимость и поражение, словно волки, напавшие на труп ягнёнка. Плели интриги, распускали сплетни. Джиюн не любила мысленно возвращаться в тот жуткий период своей жизни, но когда делала это, то чувствовала лишь гнездо вселенской усталости, что сплело горе в её растерзанной груди. Она никак не реагировала на безумные обвинения, старалась не обращать внимания на неадекватных преследователей, называющих себя фанатами, но легче не становилось. Джиюн решительно хотела спрятаться от всего мира, стать невидимкой, переместиться в реальность, где не существует ни единой человеческой души, где она сможет на обрести реальный покой, а не его лживую иллюзию. Но от таких помыслов легче не становилось. Закрываясь от жестокой правды и идя на поводу у стада, жаждущего зрелищ, Джиюн всё сильнее теряла себя. Боялась. Ненавидела. Упивалась болью до тех пор, пока она не достигла выносимого предела, и лишь тогда поняла – чтобы Джиюн продолжала жить, Луне необходимо выйти из тени заточения, в которое она сама себя вогнала, дабы защитить. Душа без образа, и образ без души – вот почему в последнее время у неё ничего не клеилось. С этими мыслями Хон Джиюн в конце апреля этого набрала номер госпожи Пак, сообщая, что возвращается на сцену. Зная, что возвращается в смертельную игру. На улице стояла яркая осень. Теплые деньки сменялись холодными ночами, с моря переодически дули ветры. Прохожие накидывали пальто поверх кардиганов и вышагивали по аккуратным парковым дорожкам, наслаждаясь лучами солнца, которые ещё пока что давали тепло. Джиюн усмехнулась, вспомнив, как госпожа Пак в жару закутывала её и девочек, чтобы скрыть от «пагубного, чудовищного» влияния радиоактивных излучений на белоснежную кожу лица. На самом деле такая участь постигала не только Джиюн, и других айдолов. Простые смертные тоже боялись загореть, поэтому летом укутывались в непроницаемые балахоны. Джиюн подумала, что будь она на их месте, то забила бы на все ограничения и просто жила в свое удовольствие. Но сейчас уже поздно жалеть. Она вскинула ярмо контракта на свою тонкую шею и была вынуждена тащить его до победного окончания. Только неизвестно было кто победит – она или смерть. «Я устала думать о смерти» — Джиюн прикрыла глаза. Она отдыхала в парке вечером после рабочего дня, наблюдая за тем, как солнце неумолимо катится вниз по небосводу к линии горизонта, испещренной силуэтами стеклянных высоток. Раскидистые ветви старого клёна укрывали её от последних лучей, а яркие, словно резные по форме своей, листья, то и дело падали вокруг, кружась в тихом природном танце. Джиюн поднесла к губам большой стаканчик с латте на миндальном молоке и сделала пару глотков. Горячий кофе разлился во рту ореховым послевкусием, и Джиюн удовлетворенно улыбнулась. Ни одна из назначенных ей диет не запрещала кофе. Хоть что-то радует. Если б можно было сделать из кофе капельницу, Джиюн ежедневно пускала бы его себе по венам в качестве профилактики. — Выглядишь не так уж плохо, как для особы, что полтора часа без умолку отвечала на вопросы радио-репортеров, — заметил позади неё низкий, с проникновенной хрипотцой голос. — Поразительно, господин Чхон, как вы ненавязчиво умеете испортить мне отличный вечер, — отозвалась Джиюн. — Скажи спасибо, что дал тебе битый час тишины и одиночества. Джиюн встрепенулась. — Снова следили за мной? — Нет, отчего же, — пожал плечами Минхёк, присаживаясь рядом на лавочку. — Я интеллигентно восседал на скамье по ту сторону клёна. Он указал куда-то за свою спину. «Подлец». — Не нужно проклинать меня в мыслях, я это слышу так, будто научился их читать, — сказал Минхёк, откидываясь назад и глядя вверх сквозь темные стекла солнцезащитных очков. — Проклинать вас вслух у меня ещё нет полномочий, — огрызнулась Джиён. — Плюс в копилку с целями на жизнь, — в ответ усмехнулся Минхёк, скосив на неё привычный расслабленный взгляд. — Ты напряжена. Джиюн минуту молчала. Не любила показывать другим, особенно мужчинам, свою слабость. Но этот мужчина был другим, с ним её связывал договор о честности. — Я словно побывала на допросе, — призналась Джиюн. — Когда вышла из студии, чувствовала себя прескверно, но вот купила кофе и теперь осталась только усталость. — Воссоединяешься с природой после общения с людьми? — с усмешкой переспросил Минхёк. — Что ж, схема рабочая. И место здесь неплохое. — Неплохое? Вы самый настоящий узник каменных джунглей, если не замечаете, что это место изумительное, — строго сказала Джиюн, но через мгновение её взгляд смягчился. — Напоминает о доме. Если б Хон Джиюн спросили с чем ей основательно повезло в жизни, она не задумываясь ответила бы – с родителями. И сейчас, сидя в парке под вековым деревом, она невольно вспоминала их уютную усадьбу невдалеке от Сеула, куда они переехали вдаль от городской суеты. И чтоб быть ближе к могиле одной из дочерей. Странно, но сейчас думая о упокоении Союн, Джиюн не чувствовала той бури тревожных мыслей, что мучила её раньше. Острую боль сменила тихая скорбь и желание докопаться до сути. Отчасти, она ненавидела это желание хотя бы потому, что из-за него рядом с ней сидел этот самовлюбленный тип. — Сантименты чужды моей натуре, — говорит этот тип, бессовестно поворачивая к ней голову и сверкая двойными колечками пирсинга на губе в лучах заходящего солнца. — Поэтому я спрошу: как прошла премьера долгожданной киноленты? Джиюн закатила глаза. — Сантименты чужды, а вот драматизм нисколько, — промолвила она, делая ещё несколько глотков кофе, чтобы спрятать довольную улыбку. Премьера первой серии дорамы прошла вчера и значительно подняла рейтинги телеканалов, чему все, включая съемочную группу и актёрский состав, были чрезвычайно рады. Сегодня утром, спустившись на кухню для завтрака, Джиюн обнаружила на кухонном столе корзину с цветами. Сто и одна роза. Красная. Безупречная от диаметра бутона до насыщенного цвета крайнего лепестка. Букет занял весь стол, чем вызвал очевидное недовольство её напарниц. Но помимо недовольства к их взглядам с недавних пор стало примешиваться еще какое-то чувство, глубинность которого Джиюн нутром понимала, но ещё толком не сознавала. Меж восхитительными цветами Джиюн нашла записку. — Твой напарник, конечно же, поздравил тебя самым оригинальным способом, — язвительно улыбнулся Минхёк. — «Самой доброй злодейке от преданного друга». Как мило. Уверен, он присылает такие знаки внимания далеко не каждой женщине, с которой снимается в одном кадре. Джиюн уже устала злиться на Минхёка за его вездесущесть. Он проникал во все сферы её жизни, не чураясь потемков личной жизни. Порой ей казалось, что вся её комната напичкана микроскопическими камерами слежения, с которых он наблюдает за ней круглосуточно, недели напролет. Но содержание записки, если думать логически, он узнал с языка её дорогих подруг. Они обсуждали утренний подарок, и, надо думать, не только с Минхёком. С каждым днем в Джиюн всё сильнее крепла уверенность – в этой индустрии нельзя верить никому. Она не отрицала, что сначала после возвращения к карьере её стремления слегка мешали освоиться с ролью новоиспеченного лидера, но после Луна делала всё возможное, дабы соответствовать образу. Заботилась о здоровье Ёны, чтобы та не падала в обмороки во время публичных выступлений. Всячески скрывала опасные отношения Арии, зная, что если позволить крупице запретной информации просочится в сеть, то скандала не избежать. Он словно лавина захлестнет их и похоронит в ледяном холоде общественного порицания. Джиюн делала все, чтобы его избежать и уберечь тех, кого считала подругами. Но взамен получала не поддержку, а лишь раздражённое отторжение. Временами у неё просто руки опускались, бесплодные старания истощали и без того малый запас энергии, оставляя непризнанного лидера в пучине отчаяния. — Господин Джин не просто мой напарник, за несколько месяцев он стал мне другом, — ровным голосом произнесла Луна. — Другом? — насмешливо переспросил Минхёк. — Вроде тех мальчишек из агенства, что глаз от тебя оторвать не могут? Кстати, о них. Когда собираешься сообщить им, что тебя привлекают мужчины постарше? — Вы бестактный наглец, — отчеканила Джиюн, вставая с лавки. — А ты чокнутая идиотка, — Минхёк согнал с лица всякий намек на ухмылку. Теперь он смотрел на неё пристально и неотрывно. — Сядь обратно. Джиюн не хотелось признавать, что Минхёк имел над ней власть, но при таком взгляде она не могла ему не повиноваться. Минхёк излучал какую-то необъяснимую, магнетическую силу, и Джиюн иногда казалось, что при желании он мог бы управлять людьми с помощью телепатии. Села на лавку, стиснув зубы. На землю опускались сумерки. — Тебе стоит сосредоточиться на другом, — сказал он решительным тоном. — О чем это вы? — Джиюн беспокойно заерзала на месте. — Предлагаете мне оборвать моё расследование? — Мне отказали в приглашении, — Минхёк обратил к ней взгляд чернильных глаз, сняв наконец темные очки. — Ухёку тоже. Джиюн стоило больших усилий удержать свою челюсть. — Значит я должна попробовать подать заявку, — промолвила она, оправившись от потрясения. — Вот, — Минхёк устало откинул кудрявую голову на спинку скамьи. — Вот об этом упорстве я и говорил. «Отвага сродни безумию», слышала такую пословицу? Мы объединились главным образом из-за общего расследования, и было бы глупо говорить тебе прекратить, но хотя бы ослабь попытки разнюхать больше про Эдем, пока не закончится шумиха с Queendom. Да и вообще... Ты давно мечтаешь о сольной карьере? Последний вопрос застал врасплох и Джиюн, и Луну. Она часто слышала его на интервью или развлекательных шоу, задавался он ведущими и обычно в формулировке, близкой к «Не планируете ли перейти к сольному исполнению после окончания контракта?». Джиюн улыбалась и отвечала, что будет делать всё ради продвижения её группы и стараться на благо дела, начатого её сестрой, но в глубине души мыслила гораздо более эгоистично. Часто оставалась недовольной работой Арии и Ёны, чувствовала, что больше не нуждается в них и готова двигаться вперед самостоятельно. Её грызло чувство вины, и одновременно с этим она чувствовала злость за эту вину. Луна, как лидер, итак делала всё возможное. Жаль, что её соратницы не старались достичь таких же идеальных результатов. «С господином Туёном они бы не сработались, зная его привычку делать все на высшем уровне» — вдруг подумалось Луне. — Ты ведь часто ловишь себя на мысли, что лучше своих подруг, я прав? — продолжал Минхёк. — Нет, — отрицательно мотнул головой Джиюн. — Я не считаю себя лучше их, просто думаю, что наши пути с каждым днем все основательнее расходятся. — Это заметно. Поэтому в вашей группе такие неприятные взаимоотношения. Они завидуют тебе, а ты не пытаешься их разубеждать в обратном. Зависть укореняется, и будь осторожна. Конкуренция на таком фоне прекращает быть здоровой. — Это что же, дружеское предостережение? — сверкнула взглядом Джиюн. — Скорее, вынужденное одолжение, — прицокнул языком Минхёк. — Хоть ты и надоедливая, болтливая дама, должен признать, собирать некоторые данные ты всё же умеешь. Я не обрадуюсь, если один из моих главных информаторов отбросит коньки. — Вы милейший человек, вам это кто-то говорил? — поинтересовалась Джиюн. — Ты первая, — улыбнулся Минхёк. — Это большая честь, — кивнула Джиюн, допивая латте. Осень имела способность сгущать краски быстрее ленивого лета, сумерки накрыли сеульский парк одеялом прохладного тумана, из-за чего создавалось ложное впечатление некой потерянности. Звуки автомобильных сирен, вопли мегаполиса и громкая музыка сюда доносились сквозь осязаемую толщу белесого тумана. Отсюда не хотелось уходить. Минхёк не спешил гнать её домой, сидел, засунув руки в карманы привычного темно-зеленого костюма, забросив ногу на ногу, и просто ждал. Кого? Может быть её саму, Хон Джиюн? Он первый в агентстве с момента своего появления звал лидера группы SIRENS по имени. Бестактно, фамильярно? Безусловно. Но Джиюн замечала в этом ту вольность, которую он мог бы, но не позволял себе по отношению к другим людям. Он напоминал ей змея, что смотрит, гипнотизируя вертикальными черточками зрачков. Нацеленный на неё наводкой Миён, и водимый желанием узнать её поближе, он начисто стирал рамки приличия. Пару раз даже вгонял Джиюн в краску, но черту дозволенного не переступал никогда. Вот как сейчас. — Ты с детства занималась вокалом, — он даже не спрашивал, лишь спокойно утверждал. — С пяти лет, — добавила Джиюн, просто, к сведению. — Заметно, — кивнул Минхёк. — Такой впечатляющий голос нельзя получить по щелчку пальцев. — Спасибо. — С чего ты взяла, что это комплимент? Я констатирую всем известный факт. — Тогда спасибо, что констатируете и без того всем известный факт. — Пожалуйста. Ещё минута молчания, и диалог возродился вновь. — У нас получится сработаться, — заявил вдруг Минхёк. — Что за предположения? — нахмурилась Джиюн. — Наши характеры хорошо гармонируют. Ты поешь – я пишу музыку. Ты ненавидишь – я избавляюсь от тела. Несмотря на уголовную мрачность этой реплики, Джиюн искренне улыбнулся. Такой друг рядом был ей жизненно необходим. — По рукам, партнер, — сказала Джиюн, протягивая ему руку. Минхёк, не задумываясь, пожал её. Затем они безмолвно поднялись с облюбованной скамьи и пошли к выходу, туда, где на парковке стоял его автомобиль. Они шагали размеренно, нога в ногу, вздымая шуршащие огненные листья и наслаждаясь краткими мгновениями покоя. — Но если будем рассматривать варианты сотрудничества, я двумя руками буду держаться за госпожу Пак – без нее, как без воздуха, — поставила ультиматум Джиюн. — Когда я говорил, что наши личности создают незабываемый тандем, я хотел добавить, что нам не помешает нейтральная сторона, способная уравновесить крайности. Госпожа Пак – превосходная кандидатура. — Рада, что мы сошлись на мнении, — улыбнулась Джиюн, открывая дверцу переднего сидения машины. — Хоть где-то, это уже прогресс. Но командовать собой не позволю, будет умерять твой пыл.