Надеяться на лучшее.

...По дороге Пафнутьев решил заглянуть еще в одно место – был у него заветный человек, с которым ему было необходимо переброситься несколькими словами, чтобы вернуться в мир естественных понятий, далеких от кровавых происшествий, которые преследовали неопытного следователя. Это был Аркадий Халандовский, носитель здравого и насмешливого отношения к чему бы то ни было. Если он и приворовывал, то даже с неким чувством правоты, полагая, что обязан это делать, чтобы не выглядеть белой вороной среди других. Он мог быть щедрым и не скрывал того, что это недорого ему обходится. По крайней мере, это было до тех пор, пока не произошло это происшествие в городе. Павел Николаевич собирался навестить лучшего друга и директора гастронома впервые с начала всего этого. Халандовский знал многих влиятельных людей в городе, и далеко не со всеми у него были добрые отношения. Иногда, Аркадий даже боялся их, хоть и не показывал этого, дань высшим платил исправно, на рожон старался не лезть и Пашу от этого также уберечь.       Подойдя к небольшому гастроному, занимавшему первый этаж жилого дома, Пафнутьев воровато оглянулся, втянул голову в плечи, сразу сделавшись меньше и хрупче. В магазине, не оглядываясь по сторонам, прошмыгнул мимо низкого усатого продавца и скрылся за тощей картонной дверью. Продавец покосился на него, но, видимо, повадки Пафнутьева отвечали его представлениям о людях своих, надежных, и он даже не спросил, кто он, куда направляется и вообще по какому такому праву проникает на запретную территорию.       А Пафнутьев бочком, бочком, как это делают люди невысокого положения, но пользующиеся благосклонностью торговых, транспортных, гостиничных и прочих служб, мимо ящиков, коробок, банок протиснулся к двери, на которой была прикреплена маленькая, но добросовестно выполненная фанерная дощечка с надписью: «Директор А. Я. Халандовский». Осторожно толкнув дверь, с выражением шаловливым и самую малость заискивающим, Пафнутьев заглянул внутрь, готовый тут же уйти, если окажется некстати. – А я – Пафнутьев, – сказал следователь. – А я – Халандовский, – ответил смуглый и чуть мохнатый мужчина. Это была их обычная форма приветствия. Произнося «А я – Халандовский», он просто называл свои инициалы и фамилию. – Заходи, Паша, рад тебя видеть, – полноватый директор, влившийся в затертое кресло, сделал попытку подняться, но тут же снова упал на сиденье. – Что-то давно тебя не видать? Все ловишь не лучших представителей общества? Да? Молодец, долг выполнять надо. — Слышал ли ты, Аркаша, о тех событиях, что произошли совсем недавно? — Павел прекрасно знал, что Халандовский не любил особой конкретности, будто где-то за стеной подслушивали его собачонки высших. А может, это было чистейшей правдой, высшие старались держать всё в своих руках и нелестных комментариев насчёт себя не потерпели бы даже в этом кабинете. — Слышал ли я? Ох, Паша, весь город трубит об этом. А я особо не вмешиваюсь, и тебе не советовал бы, но к сожалению, ты уже ввязался, — ответил Аркадий слегка сгорбившись в своем кресле. Говорил он потише, чем обычно. — Аркаша, и не через такое проходили! Народ требует ответа, и он получит ответа, — следователь взглянул слегка глуповато и, мягко говоря, наивно.       Но в конце концов, он всегда придерживался своего образа глуповатого сыщика и специалиста в разводах несчастных пар, ибо по его собственному самолюбию это никак не било. Пафнутьев не боялся употреблять по отношению к себе самые жесткие слова, его самолюбие это нисколько не затрагивало. Он прекрасно знал, что о нем думает тот или иной человек, как оценивает его умственные способности, как относится к его одежде, привычкам, внешности. А Халандовский относился к нему хорошо, можно сказать, бережно. Старался он беречь его, несмотря на то, что это было бесполезно. Предостерегал его словами, хотя знал, что упрямый мужчина не послушает его. — Ты уже знаешь с кем имеешь дело? Это опасно, имей ввиду. — Думаешь, Голдо... — не успел Павел закончить свои слова, не успел он назвать фамилию Голдобова, как Аркадий посмотрел на него своим осуждающим, почти что возмущенным взглядом, и указал пальцем в небо. — Паша, здесь такие фамилии не произносятся. Ни мной, ни работниками, ни моими девочками, — под девочками Халандовский имел ввиду работниц, точнее, продавщиц. — Тогда... Чего ж ты тянешь, Аркаша? — Пафнутьев не смог сдержать своего нетерпения, которое он сдерживал и подавлял весь разговор. Впрочем, его собеседник не обиделся на него, напротив, он был польщён этими словами.       Халандовский лишь молча бросил последний предостерегающий взгляд на своего друга, и через минуту вышел из кабинета. А затем, через маленький промежуток времени, он пришел со стеклянной бутылкой. — Пей, Паша, не бойся. Это наша отечественная "Смирновская", а не американская шваль. Американская водка нужна, чтобы грустить, долг выполняет и служит для этого отлично, а наша, чтобы надеяться на лучшее! Пей, Паша, и надейся, — он сделал глубокий вдох, видимо, лёгкие не особо выдерживали, а затем разлил содержимое по рюмкам. — Если хочешь, можешь забрать хоть 10 таких. Не отказывай себе. Вот принесет нам сейчас моя девочка сала украинского, и будем мы надеяться на лучшее!       Почти одновременно, они сделали глоток. — Будем надеяться на лучшее. — Да.       Где-то слышались прекрасные голоса птиц, а солнце несильно освещало кабинет.