back to the stars

      Джисок задыхается, когда лёгкие его горят, угнетаемые токсичными испарениями, дымом. Дым этот попадает через ноздри в носоглотку, вниз к альвеолам и разъедает всё на своём пути с каждым вдохом-выдохом.              Раз-два — и горло дерёт.              Три-четыре — он заходится в кашле.              Пять — отхаркивает капли крови, оседающие металлом на языке.              Джисок шарахается по узкому коридору, ощущая помутнение сознания и внезапную слабость. Наваливается на стену, стараясь передохнуть хоть чуть-чуть, пока сердце заходится в неистовой гонке за жизнь, заглушает своими ударами даже дребезжащие мысли в голове.              Раздаётся треск, вой металла, и Джисок тут же прянет от стены, распахивая глаза — неподалёку расположенную трубу пробивает, и из неё с шипением начинает хлестать сквозь трещину горячая вода.              Джисок матерится, собираясь с силами и ныряя под пробоиной. Кипятком его всё равно обжигает: капли попадают на затылок, дерут ожогами предплечья и закатываются за шиворот.              Горячо-горячо-горячо, но Джисок всё никак не может взять в толк: это полетела система терморегуляции на корабле или его собственное тело? Он успел надышатся всякой дряни за время, пока пробирался от одного крыла до другого, что неудивительно, если его организм дал сбой.              Щёки печёт и даже не от заливающего медленно пол кипятка. Что-то не так и не только с самим Джисоком, но и внутренними системами: на его коже выступает пот, много. Он дёргает молнию на рабочем комбинезоне и стаскивает верхнюю часть, повязывая за рукава на поясе и оставаясь лишь в майке. Кожа в тех местах, куда попали раскалённые капли, нагревается и зудит.              Джисок снова проверяет электронный браслет связи на руке, в надежде, что радиомолчание от остальных членов экипажа сменится на что-то другое. Однако ничего. Он начинает подозревать, что их всех отключило от сети ещё в момент столкновения, и то начальное барахление было не попыткой запустится, а последним издыханием прибора.              Чёрт.              Джисок облизывает губы, ощущая подсыхающий алый металл кончиком языка.              Ему нужно пробраться к сердцу корабля в отсек с головными системами, чтобы попытаться вручную отрегулировать неполадки и изолировать повреждённый блок. Возможно, Джисоку повезёт, и всё не настолько серьёзно, как кажется. Возможно, у него получится выйти из этой критической ситуации так же, как много раз до этого. Он довольно удачлив.              Поправочка лишь в том, что ему ещё никогда не приходилось иметь дело с корпусом, насквозь пробитым от столкновения с космическим мусором.              На самом деле, Джисок понятия не имеет насколько всё плохо, но по всем признакам ничего хорошего его, как главного инженера, не ждёт. Корабль ведёт себя странно и нездорово. Корабль болен, и Джисок должен вместе с остальными механиками и техниками экипажа исправить это в срочном порядке, иначе они все рискуют больше не ступить на землю родной планеты.              Голова всё ещё кружится, одолеваемая слабостью. Джисок жмурится на мгновение, прежде чем собраться с силами и набрать пароль для входа, толкнув массивную дверь в конце коридора.              Системный блок встречает его миганием тусклой аварийной лампочки и едким запахом машинной смазки. Джисок снова заходится в кашле и опирается на трубы неподалёку. Его тело пронизывает болезненная слабость и жар, а по коже стекает солёный пот, которым пропиталась вся футболка. Губы горят и трескаются от сухости, слизистая носа выедена токсичным химикатом, медленно заполняющим секцию позади. Там тоже трещина и последствия серьёзной встряски от пробития, а ещё непрекращающийся сигнальный вой по всему кораблю, в каждом его уголке. Он стоит уже комом в горле — и так понятно, что ситуация не балует, а тут ещё постоянное гудение над ухом:              «Внимание, внимание, красный уровень опасности...»              — ...автоматическое управление некоторыми системами отключено, — бурчит Джисок себе под нос и пробирается вглубь отсека, морща нос. Мигающий красный свет давит на глаза и слабую голову, зудит тошнотой на дне желудка.              Он попадает к пульту управления системами и выводит перед собой голографическую карту корабля. Запускает сканирование его состояния.              Повреждения. Множественные. Некоторые системы недоступны из-за серьёзности поломки и полностью отключены.              Джисок фыркает — чего ещё он мог ожидать?              Быстро увеличивает масштаб наиболее поврежденного отсека и тыкает, чтобы узнать подробную информацию о неполадках. На экране тут же вспыхивает красными подрагивающими буквами: «Пробит корпус. Трещина во внешней и внутренней обшивках. Уровень кислорода: 9%. Критический».              Джисок хмурится сильнее, сканирует ближайшие к повреждению коридоры и блоки, понимая, что уровень кислорода с каждой минутой понижается и там. Он переходит в управление автодверьми и пытается закрыть ведущую в поврежденный отсек. На всю голограмму насмешливым плевком в лицо вылазит сообщение об ошибке.              Что-то препятствует закрытию дверей.              — Чёрт, — он шипит, потирая покрасневший ожог на предплечье. Перед глазами вдруг на мгновенье всё мутнеет, картинка смазывается, и тьма только холодно-методично озаряется аварийным светом. На коже выступает пот, и к горлу подкатывает ком тошноты. Джисок сглатывает кислинку на языке, промаргиваясь. Ему откровенно плохо, но будет ещё хуже, если он так ничего и не предпримет.              Джисок утирает пот со лба тыльной стороной руки об рабочую перчатку и снова возвращается к голографической карте корабля. Он слистывает её, находя систему камер, охватывающих почти каждый уголок. Впервые за сегодня Джисоку везёт, и камера, выходящая на нужные ему автодвери, в рабочем состоянии, хоть картинка и барахлит.              Он выдыхает: металлический обломок внутренней части обшивки застрял между тисками дверей, не давая им полностью закрыться. Такое дистанционное не исправишь — обломок надо убирать вручную, чтобы наконец изолировать блок и не дать большему количеству кислорода утечь в космос.              Джисок снова проверяет уровень кислорода рядом с повреждённым блоком.              15%.              Уровень близок к критическому.              Джисок сворачивает голографическую карту и отходит. Он нащупывает в полумраке на стене систему вещания по всему кораблю и зажимает кнопку. Оттуда раздаётся только шипение. Не работает. Повреждена. Палец соскальзывает с кнопки, и шипение замолкает.              Если бы он только мог оповестить членов экипажа о застрявшем куске обшивки между дверей, быть может, кто-то, находящийся поблизости, устранил бы эту неполадку. Теперь же вся ноша легла полностью на Джисока.              Либо он, либо никто.              Джисок выходит из механического отсека, промакивая перчаткой пот на затылке. Голова гудит от подвывания сирены и бесконечного: «Внимание, внимание. Красный уровень опасности. Автоматическое управление некоторыми системами отключено. Внимание...».              Он осторожно обходит прорванную трубу, замечая, что пол залит горячей водой уже на пару сантиметров. Ноги слабые, когда Джисок бросается бежать дальше, и его шаги эхом раздаются по длинному коридору. Он сейчас в блоке D, а ему надо в соседний — блок C.              С каждым метром Джисок ощущает, что силы покидают его, но ещё более пугающее — чувство какой-то лёгкости. Невесомости даже. Тело холодеет.              Ослабление гравитации.              Гравитационные системы — основные, глубинные в корабле, на них держится почти весь быт. И если они повреждены, кто знает, что ещё могло пойти под откос, о чём Джисок пока даже не догадывается.              Соседний блок встречает его холодом. Леденящим, и как Джисок догадывается, космическим. Волосы на руках встают дыбом, а капли пота начинают хладеть. Тело становится всё легче и легче, дышать — труднее с каждым разом.              Джисок делает глубокие вдохи, пытаясь максимально наполнить лёгкие, урвать побольше кислорода, но чувствует, как голов начинает кружиться, а перед глазами бегать чёрные мушки. Свет моргает и потухает в конце. Сердце Джисока подскакивает в груди.              Он наконец замечает горящий красным датчик над дверью, в которой застрял обломок, и добегает до нужного места. Выдыхает.              Обломок увесистый, тяжёлый, с облезшим покрытием и торчащими змейками-проводами. На камерах он выглядел не так масштабно, и даже с ослабленной гравитацией Джисоку, еле держащемуся на ногах, его не сдвинуть.              Но он всё равно пытается.              Вцепляется в острые сломы и толкает, пихает сначала в одну сторону, потом другую. Падает на пол, обессилев, и снова заходится в кашле, задыхается. В повреждённом блоке не только критически низкий уровень кислорода, но и утечка химикатов из прорванных труб, того же самого газа. На окраине сознания лениво проскальзывает мысль, что единый щелчок огня — и всё в этой секции подлетит на воздух. Выскользнет в космос, если застрявший в обшивке обломок, сейчас выполняющий некую роль затычки, сдвинется хоть на сантиметр.              Голова раскалывается, пульсирует и вместе с каждым биением жилки: «Внимание, внимание, внимание...». Хочется спать, веки невыносимо тяжёлые и холод, кажется, отступает. Джисок знает, что так сказывается недостаток кислорода, и пытается противится этому, начинает выталкивать обломок ногами. Но тот словно приклеен намертво.              Внезапно что-то касается Джисока, подхватывает подмышки и оттягивает от обломка. Сердце сначала пропускает удар, а потом обливается теплом и надеждой, когда он оборачивается и сталкивается взглядом с Джуёном.              — Ты в порядке? — Джисок вцепляется в чужие тощие плечи пальцами. У Джуёна зеркально испуганный взгляд, наполнившейся крупицей надежды, и помятый вид. Поблёскивающий влажно пот на висках и лицо, измазанное в чём-то тёмном.              Джуён быстро кивает, облизывает пересохшие губы, а потом хватает Джисока за запястье и тянет на себя:              — Пойдём! — зовёт он торопливо, но Джисок стопорится.              — Нет, мне надо вытащить обломок, чтобы изолировать отсек и...              — Джисок, — Джуён перестаёт тянуть его и замирает. Смотрит прямо в глаза. Все звуки на фоне внезапно глохнуть и тонут будто под толщей воды — есть лишь чужой голос. — Я уже пытался его сдвинуть, это бесполезно. Сейчас надо уходить, пробит не только этот отсек.              Всё в мире замирает, Джисок размыкает губы и хочет что-то сказать. Свет мигает и тухнет на несколько долгих секунд во всём коридоре, а потом наконец загораются аварийные огни. Они мигают красным в полутьме, углубляют тени, ложатся опасно алым на обеспокоенное лицо Джуёна и складочку меж бровей. Джисок хочет отбросить на мгновение жужжащее беспокойство, сделать шаг и коснуться сухими губами чужого лба, чтобы эта складочка наконец исчезла.              Но он ничего не делает.              — Ещё один отсек? — тупо повторяет Джисок, лихорадочно вспоминая голографическую карту корабля. — Но на карте отображались серьёзные поломки только в этом блоке, я не понимаю...              — Блок E. Туда тоже попал обломок, но он полностью обесточен и, скорее всего, не отображается на голографической карте. Корабль его просто не видит.              — Это топливный блок... — начинает Джисок и тут же замолкает, когда осознает смысл своих слов. Он снова поднимает взгляд на Джуёна.              Одна искра из-за любого замыкания — и им конец.              — Пойдём, — Джуён почти умоляет, и на этот раз Джисок поддаётся, позволяя себя вести. Голова его переполнена мельтешащими мыслями, от которых не избавиться, не зацепиться.              — Ты видел кого-нибудь ещё из экипажа? — спрашивает Джисок, когда они пробираются по тёмным переходам к выходу из блока, и космический холод постепенно отступает, снова сменяясь на жару.              — Да, — Джуён на мгновение оглядывается. — Гониля зацепило обломком, когда он работал в топливном блоке, и Сынмин повёл его в лазарет.              — Подожди, ты ведь тоже... — Джисок обрывается и застывает. Он принюхивается ещё раз.              Дым.              Пахнет дымом.              Переглядываются: у обоих нескрываемая паника на лице. Они начинают бежать.              Когда за их спинами раздаются звуки взрыва, Джисок заталкивает их в первый попавшийся отсек. Запирает дверь поплотнее и оседает на пол, только тогда оглядываясь. Они в смотровой.              Оглушающие взрывы и ударные волны ощущаются даже через плотное железо. Джисок живо представляет себе блок E и соседний D сейчас: обугленное, покоряченное железо и застилающий всё дым, жар, пекло. При каждом скрежете обрушений сердце Джисока обливается кровью.              Он смахивает пот со лба и подползает к прилёгшему прямо у панорамного окна Джуёну. Смотровая тесная и небольшая, но вид с неё захватывает душу. На всю стену — толстое стекло из сверхпрочного материала, открывающее черноту бескрайнего космоса и его светил. Для кого-то это лишь куча мигающих точек в небе, но для Джисока — целая жизнь, и он умеет читать её полотно.              — Смотри, — шелестит он негромко сухими губами и тычет пальцем в ближайшее скопление огней, чтобы хоть немного отвлечься. — Это галактика Андромеды.              Джуён кивает.              — Красивая.              Он механик и про окружающие их звёзды знает значительно меньше, чем про обшивку и внутренние системы корабля. Джуён плохо ориентируется на космической карте, зато прекрасно понимает, что им конец.              А Джисоку известно и то, и другое.              Джуён вдруг заходится в кашле, прикрывая рот рукой, а когда отнимает — на рабочей перчатке подсыхают тёмные пятна. Он слабеет буквально на глазах, и уже не сидит, а полуложится на холодный пол.              Джисок заходится в беспокойстве и подползает близко-близко, помогает Джуёну устроить голову на своих коленях.              — Ты ведь тоже был вместе с Гонилем в топливном блоке в момент столкновения, — выдыхает Джисок и осторожно смахивает чёлку с чужого лба. Джуён дышит поверхностно и едва-едва, чуть разомкнув бледнеющие губы.              Он виновато улыбается с какой-то обрывистой осторожностью:              — Да, но меня отбросило в стену, а Гониля — на панель управления с рычагами. У него был как минимум перелом руки.              — А у тебя?              — А у меня только ушиб, но сейчас мне кажется, что я просчитался... — у Джуёна на лице слабая натянутая усмешка. Он чуть прикрывает глаза и длинные ресницы щекотят кожу.              Раздаётся ещё один взрыв, и весь корабль заметно встряхивает. Джисок сжимается и не дышит почти. Когда всё наконец стихает, он замечает, что мягкие, пушащиеся волосы Джуёна не лежат на плечах, а теперь парят в нескольких сантиметрах от кожи. Джисок приглаживает их, заправляет за уши:              — Только не засыпай, — просит он, пытаясь скрыть отчаяние в голосе. На его глазах лицо Джуёна бледнеет, истекает жизнью и красками. Возможно, у него внутреннее кровотечение или что похуже. Джисок воет от отчаяния: он инженер, а не медик и без понятия, как помочь угасающему Джуёну, когда у него самого кружит голову и слабость одолевает конечности.              Джисок стаскивает свои рабочие перчатки и избавляет от них руки Джуёна тоже. Они переплетают пальцы.              Руки Джуёна чуть грубее из-за его работы механиком, а лёгкий шлейф машинного масла и ещё чего-то, кажется, впитался в кожу и уже не отмоется. Джисок осторожно касается поцелуем их сцепленные руки.              Клонит в сон, он зевает. Его волосы тоже начинают легко-легко парить: гравитация становится ни к чёрту.              Серьёзные неполадки внутренних систем, непрекращающееся: «Внимание, внимание, красный уровень опасности...».              Джуён вдруг тихо спрашивает:              — Что бы ты сделал, если бы должен был умереть завтра?              Джисок на секунду задумывается, ведёт плечом:              — Не знаю. Поцеловал бы тебя.              Они переглядываются и не выдерживают — смеются. Джисок склоняется и целует Джуёна в губы, а их поцелуй имеет вкус крови на кончике языка.              До этого они тоже делили совершенно разные поцелуи: сонные с терпкими остатками мятной пасты на зубах. Смешные, когда какого-то чёрта вплеталась примесь машинной смазки (из-за неряшливости Джуёна, очевидно). Послеобеденные, горячие, липкие или мокрые, когда они вместе принимали душ.              Последний поцелуй, который они делят, со вкусом самого звонкого металла, и Джисок думает, что он может с этим смирится, что это в порядке вещей.              Когда они отстраняются, гравитация уже ослаблена настолько, что Джисок чуть-чуть отрывается от пола при резких движениях. Он ощущает неимоверную слабость и усталость, которые не испытывал никогда, и наваливается на холодное панорамное окно, устремляя через него взгляд.              Их сцепленные руки лежат на груди Джуёна, и Джисока это очень успокаивает: он ощущает, как чужая грудная клетка поднимается и опускается при выдохе, как слабо тюкает сердце Джуёна сквозь.              Джисока это очень напрягает: он чувствует, как чужие пальцы хладеют в его руках, как постепенно ослабевают, расслабляя хватку.              Корабль снова потряхивает, и сигнальный вой наконец затыкается, остаётся мигать красноватым только аварийная лампа. За толстым стеклом космос, как и всегда: холодно-смиренный, отстранённый, спокойный. Его ничто не колышет: ни рождение новых планет, ни смерть старых, ни тихое угасание маленького корабля на бесконечных просторах. Они — лишь песчинка в необъятности.              Джисок в очередной раз зевает и прикрывает глаза, ощущая ледяное стекло виском. Рука Джуёна в его окончательно расслабляется и безвольно опадает вдоль туловища.              Когда Джисок медленно погружается в сон без снов, космос по-прежнему продолжает пульсировать своим равнодушным холодом.              Всё такой же неприступный, молчаливый.              Прекрасный.              И губительный.