The birth and death of candlelight

В руках Хёнджуна вспыхивает свет. Пламя, родившееся на конце спички, делает дыру во тьме гостиной. Пара глаз завороженно наблюдает за тем, как быстро огонь съедает спичечное туловище. Как только он достигает половины, Хёнджун наконец решается подвести его к фитилю холодной свечи. Наблюдает за мгновенным размножением и следом сразу же умертвляет родителя, чтобы не обжечь подушечки пальцев. Воск молочного цвета постепенно расплавляется, скатывается, как капля пота по телу, охваченному горячкой. Руки неторопливо наклоняют свечу вниз. Жидкий воск небольшими каплями падает прямо на дно стакана, из которого ещё днём Хёнджун пил гранатовый сок. В этом Богом забытом доме так много свечей, и так мало подсвечников. Странно. — Хёнджун, если ты и дальше будешь так растрачивать спички, у нас не останется ничего, кроме моей зажигалки. Будь экономнее! — за спиной ворчит голос Сынмина. Он то и дело чиркает колёсиком, стирая кожу на пальце. Всё зовёт огонь наружу и ласкает им нежный податливый воск. Действует Сынмин быстро и решительно. Наверное, все спортсмены такие. — Прости-и, — вяло тянет Хёнджун. Вообще-то в рождественскую ночь он хотел как следует отдохнуть, вкусно поесть и улечься спать, чтобы потом проснуться лишь к обеду. И уж точно не планировал зажигать десятки свечей на скорость, лишь бы увидеть что-то дальше своего носа. В глубине души Хёнджун знал, что праздновать Рождество в доме на отшибе — плохая идея. Но его друзья так вдохновились идеей повеселиться внутри большого особняка, что отговорить их оказалось невозможным. Не то чтобы Хёнджун жалуется — дом действительно красивый, пускай и выглядит слегка заброшенным. Как сказал Джуён, его бабушка под конец жизни слегка «поехала кукухой» и купила этот старый особняк, чтобы провести остаток дней в одиночестве, подальше от родственников (у богатеньких свои причуды). Стоил он весьма недорого по меркам их состоятельной семьи, однако на реставрацию пришлось знатно потратиться. Правда, прожила бабуля здесь недолго — буквально через пару месяцев скончалась от сердечного приступа. Даже сад привести в порядок не успела. С тех пор дом так и не продали, ибо желающих жить в такой глуши оказалось немного. А вернее совсем не оказалось. Поэтому они здесь. — Эй, подсоби-ка, — Джисок, подойдя совсем близко к Сынмину, тянет в его сторону лист, вырванный из какой-то ветхой книги. Зажигалка снова загорается, перебрасывая пламя на бумагу, чьё тельце плавно превращается в пепел. На два завороженных лица падает тёплый свет. Даже он не спасает их от образовавшейся из-за холода бледности. — Спасибо, — одарив впалую щёку Сынмина поцелуем, Джисок осторожно подбирается к камину и перекладывает наполовину сгоревший лист в кучку нарубленных дров. Всё, что им остаётся делать, лишившись электричества — это воскрешать доселе забытые способы выживания. Порывшись немного кочергой, Джисок наконец ловит перепонками сладостный треск, означающий, что сегодня он не замёрзнет насмерть. Как и все здесь собравшиеся. Зима, как назло, в этом году жутко холодная. Спичка вновь трётся о коробок. Порождённый огонь тут же охватывает сразу два фитиля. На третьем Хёнджун чуть не обжигает пальцы. Припаяв свечи к стеклянным банкам, что нашлись в подвале, Хёнджун тяжело вздыхает. Импровизированные подсвечники выглядят совсем не к месту. Особенно на фоне комода в стиле неоклассицизма, на котором они покоятся. Всё равно что сочетать шёлк с полиэстером. За такое в дизайнерском колледже, в котором учился Хёнджун, сразу же исключили бы. Однако, когда настигают подобные неприятные обстоятельства, эстетикой порой приходится жертвовать. Скрестив руки на груди, Хёнджун дрожаще кутается в розовый кашемировый свитер и подходит к окну — непривычно большому, величественному. Хёнджуна уже не удивить панорамными окнами, которые частенько ставят в дорогущих квартирах в центре Лондона. Они стали обыденностью. Даже скорее обыкновенностью. Люди слишком быстро привыкают к так называемой «роскоши». Однако сейчас, смотря на эту округлую деревянную раму, на это пыльное стекло с кучей мелких царапин, Хёнджун невольно задерживает дыхание от восторга. Сложно поверить в то, сколько лет эти окна укрывали людей от холода, дождя, грозной метели, как та, что сейчас заметает лесные тропы. Они пережили многое, постарели. Наверняка видели человеческое рождение. И точно видели человеческую смерть. Хёнджун внимательно всматривается в темноту, скрывающуюся за хлопьями снега и деревьями. Пытается разгадать её жуткую природу. Однако чем дольше глаза удерживают внимание на тьме за окном, тем сильнее Хёнджун проваливается в её бездонное нутро. Тьма заглатывает его сознание, заталкивает поглубже в глотку, чтобы позже переварить и изрыгнуть. Хёнджун с удовольствием поддаётся её воле. — Эй, ты как? — совсем близко звучит знакомый голос. Ухо резко опаляется чужим горячим дыханием. Чьи-то руки мягко обхватывают талию, огладив ладонями худощавый живот. Крепкое тёплое тело прижимается вплотную. Хёнджун непроизвольно дёргает конечностями и оборачивается. — Гониль, Боже, не подкрадывайся так тихо, — встревоженно лепечет Хёнджун, но тут же расслабляется в чужих объятьях. — Напугал тебя? Рот Гониля растягивает озорная ухмылка. Пройдясь кончиком носа по пульсирующей жилке на тонкой шее, Гониль одаривает смуглую кожу нежными поцелуями. Тело Хёнджуна дрожит от ощущения потрясающего контраста прохладного воздуха и горячих губ на своей оболочке. Низ живота охватывает приятное напряжение. — Немного. Голова Хёнджуна поворачивается к лицу Гониля. Он так близко, что видны очертания языков пламени, извивающихся в глубинах его глаз. Хёнджун невольно задерживает дыхание и глядит завороженно, как в детстве глядел на лесной пожар. Есть в этом зрелище нечто, что будоражит внутренние органы. Нечто, что заставляет кожу покрываться мурашками. — Прости, — виновато улыбнувшись, Гониль оставляет на чужих губах мягкий поцелуй. — Ты в порядке? Выглядишь напряжённым. Брови Гониля жалобно приподнимаются. Он внимательно смотрит Хёнджуну в глаза, заползает прямиком внутрь его черепной коробки, явно ожидая вскрыть правду. И, зная чуткость и внимательность Гониля к эмоциям других, правдоподобно соврать ему будет тяжело. — Да конечно он напряжён, тут такой холод собачий! — голос Чонсу заметно дрожит. Проследовав мимо друзей, он стучит зубами в такт своему учащённому сердцебиению и неторопливым шагом направляется к накрытому столу, чтобы поставить на него две свечи — одну толстую, а вторую тонкую, как человеческий палец. — Чонсу прав, я просто замёрз. Всё в порядке, не беспокойся, — Хёнджун изо всех сил пытается звучать искренне, для пущего эффекта натянув на себя мягкую полуулыбку. Глаза Гониля сужаются. Не верит, но отчего-то возразить не решается. — Хорошо. Пойдём за стол, а то, кажись, всё остыло уже. Тепло, источавшееся телом Гониля, неожиданно пропадает. Под подол кофты вновь пробирается прохладное дуновение. Обычно Хёнджун любит холод — он держит сознание в ясности, освежает вечно горячую плоть. Но тот, что бродит по комнатам этого дома, совсем другой. Этот холод пробирает до костей своим зловещим существом. Воздух будто пропитан дыханием мёртвых, неупокоенных. Как на кладбище. Правда, кажись, никто не ощущает того же, что ощущает на себе Хёнджун. Может, оно и к лучшему. Тот всегда был чересчур чувствителен, особенно в отношении всякой старины. — Пойдём, — согласившись, Хёнджун следует за Гонилем до стола, полного рождественских угощений. Тело приземляется на мягкую поверхность стула. Ладонь Хёнджуна оглаживает приятный на ощупь небесно-голубой бархат. Мебель в этом доме наверняка тоже подвергалась реставрации. Иначе Хёнджун не может объяснить, как здесь всё так чудесно сохранилось — будто бы в первоначальном виде. Время в этом месте словно застыло. Гониль садится по соседству, у самого края, и тут же кладёт на свои колени вафельное полотенце, дабы уберечь новые брюки от собственной неуклюжести. Джисок и Сынмин, наконец путно растопив камин, присоединяются к ним. Они усаживаются так близко друг к другу, что их тарелки почти соприкасаются краями, а Джисок с Сынмином — коленями. Даже за столом их сложно друг от друга отсоединить. Пока все располагаются на свои местах, Чонсу разрывает упаковку с салфетками и кладёт по одной на каждую тарелку. Остатки вкладываются в красивую керамическую салфетницу, которую чудом отыскали в одном из кухонных шкафчиков. Когда с приготовлениями оказывается наконец покончено, Чонсу садится у противоположного от Гониля края, рядом с местом, предназначенным для главы стола. Тот появляется незамедлительно. Деревянная дверь хлопает то ли от чужой силы, то ли от сквозняка. Хёнджун вздрагивает всем телом и недовольно морщится. Обращаться с хрупкими старинными вещами, почти что реликвиями, его друга почему-то не научили. Если дом перейдёт тому по наследству, от прежних хозяев тут ничего не останется. Только застоявшаяся в углах пыль. Джуён проходит в комнату следом за ослепляющим светом карманного фонарика, который мгновенно тухнет. — Что ж, есть хорошая новость и плохая. Хорошая — предохранители в порядке, проводка здесь новая, так что внутри дома всё нормально. Плохая — кажись, повредилась линия электропередач из-за сильного ветра. Звонил сейчас в диспетчерскую службу, сказали, электромонтёры приедут только послезавтра. Так что минимум два дня придётся потерпеть неудобства. За столом слышатся громкие стоны разочарования. Сынмин, до этого выкладывающий в тарелку уже остывшую запечённую картошку и кусок индейки в клюквенном соусе, раздражённо гремит вилкой. — Просто прекрасно! Я не так хотел Рождество отпраздновать, — на его груди скрещиваются руки. — Предлагаю плюнуть на всё и поехать домой. Джуён странно усмехается. Будто скалится, как зверь, жаждущий разорвать тело своей несчастной добычи. Он медленной походкой следует вдоль стола и останавливается прямо напротив спины Сынмина. На крепкие плечи опускаются костлявые промёрзшие пальцы. Бледные, словно простыни. Холодные, как могильный камень. — В такую метель? — на винного цвета скатерть со звоном кидают ключи от автомобиля. — Ну рискни, тупица. Желаю не разбиться по дороге. Челюсть Сынмина напряжённо сжимается, как и всё его тело. За столом повисает тягучая тишина. Гониль, который до этого сидел, уткнувшись в тарелку, поднимает на Джуёна взгляд, полный недоумения. Чонсу же показательно закатывает глаза и как ни в чём не бывало продолжает поедать кусок рыбного пирога. — А вообще, что тебе не нравится? — медленно пройдясь к своему месту, Джуён садится за стол и цепляет пальцами пару виноградин. — У нас же тут целый романтический ужин при свечах! Закинув ягоды в ротовую полость, он перемалывает челюстями их сочную мягкость и выплёвывает в ладонь мелкие косточки. Кожу от влаги Джуён обтирает о чёрную водолазку. На вид она выглядит плотной, но, в любом случае, Хёнджун совершенно не понимает, как Джуён ещё не содрогается от холода. — Да мы тут замёрзнем к чёртовой матери! В этих развалинах нет ничего, кроме электрических обогревателей и камина! — взрывается Сынмин. Под тёплым светом свечей его лицо кажется ещё более красным и надутым. Серебряную вилку крепко стискивает кулак. Хёнджун бедром чувствует, как тело Гониля напрягается. Хёнджун знает — он готовится. Чует, что ещё немного, и драки не миновать. — Не знаю, как вы, а я найду способ согреться, — опрокинувшись на спинку стула, Джуён поправляет волосы, стянутые в низкий хвост, и самодовольно улыбается. Взгляд его косится на Чонсу, что на мгновенье перестаёт засовывать в себя развалившийся в тарелке пирог. Посмотрев исподлобья на чужое лицо, он морщится и обнажает белоснежный оскал. Его нога под столом дёргается, а физиономию Джуёна искривляет гримаса боли. Хёнджун до сих пор не понимает, как эти двое могли сойтись. Когда он впервые увидел Чонсу, сразу мысленно ему посочувствовал, боясь, что Джуён непременно его сломает. Только вот, узнав того поближе, Хёнджун понял — Джуён сломается быстрее. — У нас много одеял. Укроетесь ими и будете вместе спать возле камина. Я посторожу, — произносит Джуён неохотно. Или наконец превратится в нормального человека. Конфликт на том исчерпывается. Все вновь возвращаются к ужину, звеня тарелками и бокалами с красным полусладким вином. Хёнджун же наливает себе до краёв гранатовый сок. Почти походит за своего. Аромат свежей ели, заглощённой мраком, смешивается с ароматом алкоголя. Гониль с Джисоком заводят какой-то отвлечённый разговор, в котором Хёнджун не то чтобы хочет участвовать. Он молча ковыряется в своём шоколадном пудинге, не ощущая ничего, помимо отсутствия аппетита. Комната постепенно начинает нагреваться от обилия горящего огня. Понемногу клонит в сон, но Хёнджун старается не склеивать между собой веки. Он фокусирует взгляд на оконном отражении, в котором смотрит на себя самого. Свет свечи ласкает его подбородок. По верхней части лица плавно растекается темень. Вместо своих глаз Хёнджун видит бездонные дыры. Будто выкололи. О стекло бьётся метель, безуспешно пытаясь пробраться внутрь и искусать снегом человечьи щёки. Хёнджун должен ощущать себя внутри дома безопасно, однако его нутро начинает ощущать странное беспокойство. Завороженно перемешивая десертной ложкой склизкую субстанцию, Хёнджун хмурится. Сужая веки, он внимательно разглядывает отражение. По бокам всё так же шевелятся чужие спины, распотрошённая индейка блестит жиром на коже, а свеча ярко горит, освещая половину лица Хёнджуна. Однако что-то не так. Будто в картину добавили лишний штрих. Хёнджун плавно опускает туловище ближе к столу, заглатывая ложку шоколадного пудинга. Взгляд от себя отражённого не уводит. Наконец проглядываются глазные белки. И что-то ещё. Прямо над кудрявой макушкой. Что-то странное. Лишний штрих. Изо всех сил напрягая зрение, Хёнджун начинает ощущать постепенное учащение своего сердцебиения. Над ним висит сгусток тьмы. Тень с людской формой. Плечи и голова. Нечто стоит неподвижно, словно манекен. Хёнджун чувствует, как по его спине скатывается прохладный пот. Тело замирает вместе с дыханием. Рядом с Хёнджуном нет ничего и никого, кто мог бы отбрасывать такую тень. За его спиной — лишь стены, залепленные обоями в мелкий цветок. Впереди же — шевелящиеся человеческие существа. Ему это видится? Пытаясь заглотить панику вместе со слюной, Хёнджун плавно оборачивается. Приоткрыв рот, он извлекает из себя застоявшийся в лёгких воздух. Старается не издать хрип ужаса, чтобы не привлечь чужое внимание. Хёнджун нервно промаргивается, крутит шею до упора и смотрит. Смотрит на пустую стену позади себя. Смотрит на несколько неподвижных теней, сидящих за теневым столом. Их безглазые ответные взгляды наблюдают будто издёвкой, будто всем своим видом заявляют: «Хёнджун, ты — параноик». — Эй, всё в порядке? — сбоку звучит знакомый голос. Тяжело дыша, Хёнджун возвращает своё внимание к рождественскому столу. Его беспокойство разглядывают. Грязные столовые приборы повисают над уже холодной едой. Образовавшаяся тишина начинает резать слух. Хёнджун тяжело сглатывает и промачивает мягким рукавом пот, скатывающийся к переносице. Становится неловко. Он не привык привлекать к себе столько внимания. — Да-да, просто… Показалось. Опустив взгляд, Хёнджун вновь возвращается к пудингу. Кончик десертной ложки спиралевидно замешивает неаппетитного вида субстанцию, размазывая её по стенкам керамической ёмкости. На худощавое бедро опускается крепкая рука, мягко сжимая чужие мышцы. Обычно прикосновения Гониля Хёнджуна немного успокаивают, но почему-то не сейчас. В данную секунду Хёнджун готов на стенку лезть оттого, насколько он напряжён. Наверное, так на нём сказывается продолжительный стресс. Расслабиться. Нужно просто расслабиться. Опустив веки, Хёнджун медленно втягивает в себя кислород, пропахший древесным парфюмом, которым Сынмин постоянно обливает себя с ног до головы, и ванилью. Бабушка Джуёна, судя по всему, имела нездоровую любовь к ванильным ароматическим свечам. Гониль бы назвал такой выбор проверенной классикой. Хёнджун же убеждён в его тривиальности. Но не ему судить мёртвую пожилую женщину. О мёртвых либо хорошо, либо никак, верно? По оголённому участку шеи пробегает холод. Хёнджуна словно коснулись трупным окоченением. Он вздрагивает, но глаза приоткрыть не решается. «Всего лишь сквозняк», — звучит в голове. — «Окна старые, продувает». Глупая попытка усмирить свой же беспочвенный (беспочвенный?) страх. Успокоиться не получается. Холод продолжает гладить Хёнджуна по шейным венам, плавно переходя к горячей коже щёк. Нежно целует, будто на прощанье. Шепчет бессловесные признания то ли в любви, то ли в ненависти. Не имеет значения. Хёнджуну важно лишь, чтобы это закончилось. Следует дуновение. Лёгкое, почти неощутимое и неслышимое. Перед глазами совсем темнеет. Хёнджун мгновенно распахивает ресницы, ожидая увидеть перед собой нечто по-настоящему ужасающее. Но видит лишь темень. Такую, какую видел всего час назад. — Что за чёрт?! — ошарашенно восклицает Джуён. Комната в одно мгновенье погружается во мрак. Каждый её угол. Свечи испускают из себя тонкие полосы дыма. Камин выдыхает остаточное тепло от погасшего огня. Хёнджун знает, что всё это значит. Предчувствует. И оттого до хруста суставов сжимает чужую руку, лежащую на его бедре. Гониль шипит от возникшей боли. Раскрыв рот, Хёнджун жаждет закричать. Так громко, чтобы собственные перепонки лопнули от перенапряжения. Но всё, что он из себя может извлечь — это жалкие хрипы. Язык поразило оцепенение. — Тихо, всё хорошо, ты чего? — успокаивающе шепчет Гониль, второй рукой оглаживая чужую трясущуюся кисть. Хёнджун с удовольствием поругал бы себя за чрезмерно эмоциональную реакцию, за неоправданный страх перед происходящим, которое вполне можно логически объяснить, если постараться. Но Хёнджун знает — он не единственный в этой комнате, кто боится. Он слышит дрожь в чужих голосах, эхо тяжёлого дыхания. Он чувствует, как сидящие рядом тела пропитываются холодным потом и кортизолом. В гуще мрака взрывается искра. Следом ещё одна. И ещё. Потный трясущиеся палец крутит колёсико старой зажигалки до тех пор, пока над ней не возникает рыжий язычок пламени. Он светит совсем слабо, но этого хватает, чтобы пред всеми предстала гримаса ужаса, застывшая на лице Сынмина. Его побледневшая кожа обильно изливается потом, забираясь каплями меж ресниц. Огонь в его руке трепыхается из-за дрожи. Все задерживают дыхание в ожидании зажигания свечи, но Сынмин не движется. Лишь наблюдает за дёрганным танцем пламени, с трудом дыша. Парализованный, он крепко стискивает челюсть и позволяет единственной слезе выпасть из глаза. Все сидят в молчании. Слова будто выкрали из их ртов и запрятали в самых укромных местах этого дома — в чревах цветочных стен. Хёнджун слышит шёпот. Шёпот десятка ртов. Они повсюду и одновременно нигде. Все сидящие за столом не произносят ни звука, напряжённо слушая неразборчивую речь. Речь мертвецов, пришедших на пир. Она затихает в момент, когда пламя в руках Сынмина содрогается. В комнате вновь поднимется ветер. Он выбирается из щелей деревянных полов вместе со смрадом и возвышается над людскими головами, вплетаясь в их волосы. Пахнет смертью. Из-за спины Сынмина показывается нечто. Нечто со смазанным очертанием, безликое, еле осязаемое. Оно плавно опускается над горящим огнём, трепыхаясь от его жара. Слышатся напряжённые вдохи. Хёнджун знает — померкнет свет, и их постигнет незавидная участь. Все они знают. Однако не шевелятся. Не могут. Или не смеют. Нечто раскрывает своё бестелесное чрево. Одно дуновение — и свет погибает. На этот раз безвозвратно. Хёнджун вновь слышит шёпот. Звон разбивающегося стекла. Истошный крик. Крик его друзей. Хёнджун же молчит. Его рот отныне больше никогда не заговорит.