Даже если я умру?

      Аха резко высунулся из-за угла, зная, что застал своих новых знакомых врасплох. Пом-пом тут же принялась что-то бурчать, остальные безымянные же лишь косо на него посмотрели. На экспрессе не все встретили эона радости радушно. Впрочем, оно и понятно. Он появился внезапно, сразу на экспрессе, а после принялся упорно доказывать, что он лишь странствующий весельчак, который хочет найти друзей. И пусть пассажиры безоговорочно доверяли Акивили, и прислушались к его словам о том, что их новый гость не так плох, но некоторые никак не могли побороть сомнения насчёт их нового друга. Который, мало того, что невероятно скрытый и непонятный, так ещё и беззастенчиво липнет к их Акивили, к их Эону! Эону! Где ж это видано?! Аха, впрочем, и не переживал на сей счёт. Мало ли, что там думают жалкие смертные. Так даже веселее. В любом случае, сейчас ему нужно было к ним, дабы узнать где же сейчас его любимый Акивили.       — Дамы и господа, я ненадолго. У меня вопрос, а где наш прекрасный Акивили? — на прекрасном лице расцвела широкая улыбка, а следом за ней с губ эона сорвался благовейный вздох, что, впрочем, неудивительно, ведь он говорил о эоне, самом прекрасном и великолепном, после него, разумеется, но из толпы тем временем послышались звуки отвращения, и даже Пом-пом рассерженно сжала метлу.       — Клянусь, не приглянись бы ты Акивили - вышвырнула бы с экспресса прямиком в пасть какого-нибудь отродья роя! — рассерженно воскликнула веснушка, ну, по крайней мере так ее называл сам Аха, поскольку он не удосужился запомнить ее имя и даже прозвище.       — Санни, — раздался спокойный мужской голос, после чего девушку заключили в легкие объятия, и та, вроде как, поуспокоилась. — Акивили на планете... Ночью поступил сигнал бедствия. Мы спешили как могли, но опоздали... Сигнал был отправлен несколько месяцев назад. Планета мертва. Надо бы узнать ее название, а то неудобно как-то... — юноша разомкнул руки и направился к спальному вагону, собираясь узнать название планеты, но Аха, впрочем, уже не обращал на это внимание, важно было другое, что пока он спал, пользуясь человеческими благами, несвойственными эонам, Акивили уже успел во что-то влипнуть, а после нагло свалить, даже не позвав его, и это уже беспредел настоящий, особенно учитывая, что на планете случилось бедствие, которое уже не сулило ничего хорошего, особенно по такому то времени, когда с одной стороны рой, с другой ненасытная Ороборос, а с третьей всевозможные людские распри!       Аха не долго думал, вернее, не думал вообще. Спустя мгновение он уже оказался на только погибшей планете. Печальное зрелище. Он привык к тому, что планеты, системы и галактики разрывают на части. Но он никогда не видел это с точки человеческого взгляда. Когда уничтоженная планета не просто раздавленный камушек, а мир, прекративший своё существование. Всюду стоял запах гнили. Разрушенные здания, разорванные трупы, которые во всю разлагались. Следом он заметил и остатки роя. Это было неожиданно. Обычно рой едвали-ли оставлял после себя и клочок земли. Не то что целую планету. Но, после нескольких минут изучения, аха пришел к выводу, что это просто небольшая частичка выводка, отбившаяся от основного. Малолетки заплутали, проголодались, и вот итог. Аха вновь огляделся. Он чувствовал, что Акивили где-то рядом, но не видел его. Эон двинулся дальше, изучая остатки здешней цивилизации. Судя по всему, она была достаточно развитая, чтобы уничтожить напавших, но слишком недалёкая, чтобы перебороть болячки, которые они принесли. Ведь по мере продвижения, Аха начал находить целые трупы. Никаких признаков насильственной смерти. Лишь долгие муки от болезни, принесенной великой заразой. Видимо, они жители этой планеты только покинули свой мир, установив контакт. Но к болячкам из самых дальних уголков вселенной они были явно не готовы. Аха лишь пожал плечами, двинувшись дальше. Зрелище печальное, но для него смерть это лишь очередной способ посмеяться. Он эон, а вселенная - жестокое место. Здесь постоянно кто-то умирает, и что ж теперь, по каждому убогому мирку слезы лить? Вздор!       Аха широко ухмыльнулся, весело подпрыгнув. Акивили был прямо по курсу. Ну, по крайней мере так было для него. Судя по обстановке, они находились в каком-то мегаполисе. Эон освоения обнаружился на его самой высокой точке. Обычный человек бы никогда его не заметил. Но Аха не человек. Мгновение и он уже стоит за спиной друга, широко улыбаясь, готовясь отпустить какую-то нелепую шуточку, да поднять вили-вили настроение. Но не успевает он сделать и шагу, как раздаётся всхлип. Следом эон радости замечает чужие дрожащие плечи. Он мог бы подумать, что его друг смеётся. Ранее его плечи всегда дрожали, когда Аха рассказывал свои шутки, да гримасничал. Но теперь причина была явно не в этом. Акивили плакал. Такая свойственная людям эмоция. Эмоция, с которой эон радости хохотал, называя это несуразицей. Он всегда считал слезы смешными, грусть - веселой, а людишек, рыдающих из-за чего-то - посмешищем. Но теперь перед ним сидел не человек. Эон. И он рыдал, оплакивая ушедший мир. Следуя старым принципам, Аха должен был расхохотаться, толкнуть друга в плечо, сказать, что это всё ерунда, что миров - миллиарды, и какая разница, если один умер? Но он молчит. Он не двигается, судорожно размышляя. Он должен помочь, должен утешить, но как? Как он может это сделать, если всю вечность презирал и насмехался над людьми и слезами, а теперь, на те вам, пожалуйста? Акивили, впрочем, всегда делал девять из десяти шагов, посему он оборачивается, пусть и не полностью. На его лице отображается удивление и некий стыд, посему он тут же прячет лицо. Аха никогда не признаётся, что, несмотря на то, как он насмехается над людьми, что беспомощны и незначительны в сравнении с эонами, ему нравится, что Акивили выглядит как человек. Это придает ему особый шарм, это делает его самим собой. Он видел настоящий лик освоения, он помнит его в совершенстве, даже несмотря на то, что это было так давно, что уже ни один эон кроме него не упомнит. Это было на заре времен, тогда не было роя, ненасытности, порядка, охоты и изобилия, как и многих других, впрочем. Вселенная была молода, но они сами - уже стары. Все за исключением Акивили. Новый эон. Не похожий на остальных. Освоение. Вкус новизны. Это был единственный раз, когда аха видел его в истинном обличии, их самая первая встреча. Впрочем, тот облик уже давно перестал считаться его натурой. Акивили - эон, которому можно пожать руку, эон, изучающий миры, эон, который понимает людей лучше, чем порой сами люди. Эон, ставший человеком. Но Аха никогда не был таким. Безумный, презираемый даже иными эонами, словно эти сопляки хоть что-то смыслят в настоящем веселье. Он не понимает людей, он слишком далек от них. Но ведь люди умудряются побывать на далеких звездах, так чем он хуже? Почему они могут достичь непостижимое, а он - нет?       Аха нерасторопно шагает вперёд. Прямиком к Акивили. Неважно, получится ли у него поддержать друга. В любом случае он попытается. Он должен. В конце концов, не хотелось бы, чтобы его верный слушатель и поклонник утонул в море печали. Аха аккуратно кладёт руку на чужое плечо. Акивили вздрагивает, ошарашенно оглядываясь на него. Эону радости никогда не достигнуть таких высот, его собственное лицо едвали способно выразить что-то, кроме извечного веселья и пренебрежения. Но Акивили - он другой. На его лице отражаются сотни эмоций, его жесты, точно у людей, произвольные, живущие своей жизнью. Когда он волнуется, он царапает тыльную сторону ладони ногтями. Когда он хохочет - непременно подносит руку к глазам, готовый смахнуть слезы. Когда он злится - недовольно стучит ногой по полу, да пальцами по собственным предплечьям, пока руки сложены на груди. Теперь Аха заметил новую особенность. Когда он печален - он закусывает губу, да царапает колени.       — Поднимайся на экспресс, я скоро вернусь, — голос хриплый, тихий, разбитый и слишком грустный, но при этом он отдаёт детской молодостью, напоминая о старых временах, когда был молод мир, а вместе с ним - освоение.       — Нет, — спокойно отвечает Аха, не язвит, не шутит, лишь отвечает, тихо, спокойно, удивляя Акивили. — Это не твоя вина. Ты не можешь спасти всех, — спустя несколько мгновений произносит он вновь, после чего слышит громкий всхлип, а далее видит неописуемое выражение лица, после которого все его мысли о слабости людей развеиваются в пух и прах, ибо это выражение лица способно заставить его подняться и прямо сейчас пойти и уничтожить всех выродков роя, прямиком с их неразумным эоном, позорящим всю вселенную.       — Нет... Ты не знаешь, это... Это моя вина, — голос дрожит, как и он сам, впрочем, а Аха лишь пододвигается ближе, внимательно прислушиваясь, и, клянётся он древом мнимости, даже если освоение не молвит ни слова, он все равно услышит, поймёт, и убедит в обратном, ведь Акивили это последний эон, которого стоит винить в чей-нибудь гибели. — Я... Я был уже здесь. Десять лет назад. Я рассказал им про другие миры, а когда у них появились сомнения, я убедил их, что стоит им только позвать - я примчусь и помогу. Но я опоздал. Они все мертвы. Что я за эон такой?! Зачем мне сила, способная разрушать и творить миры, если я даже кучку людей спасти не могу?! — Акивили уткнулся носом в собственные ладони, плечи его неистово задрожали, а сам он беззастенчиво рыдал, Аха, впрочем, никогда бы не смог его за это осудить, пусть такое зрелище предстало перед ним впервые, впрочем, он, вероятно, никогда не смог бы осудить Акивили хоть в чем-то.       — Ты не виноват, и ты не можешь быть везде и спасти всех. Мы сильны, но не всесильны. Однажды расплата настигнет и нас. Завершенность ждет своего часа, уж поверь, у этой твари терпения много, — Аха колебался несколько секунд, прежде чем сделать новый шаг для него - прижать Акивили к себе, заключая в объятия.       Они и раньше были близки, но тогда это ощущалось иначе. Он помнит, как юный Акивили цеплялся за него, настойчиво расспрашивая, обучаясь. Аха был первым, кого он узрел. Совершенно новое освоение. И пусть Акивили стар почти как мир, но радость все равно появилась раньше, чем освоение. Дальше, впрочем, они стали неразлучными спутникам. Аха помнит их вечера. Каждый вечер он наблюдает, как Акивили, ведомый привычками людей, засыпает. Недавно это вышло и у самого Ахи. Они лежали в обнимку, и сам Аха не напрасно прослыл бесстыдником экспресса, положившим глаз на эона, словно этот эон не был его эоном. Но теперь это было иначе. Теперь инициатором был не Акивили, теперь это не была нелепая шутка или ужасный флирт. Это был знак утешения и поддержки. Акивили шокированно замер, но, впрочем, спустя несколько мгновений его руки легли на чужую спину, а лицо уткнулось в подствленное плечо.       — Тише, освоение, тише, — Акивили с силой сжал ткань чужого плаща, Аха, впрочем, и не возражал, он довольно редко называл друга освоением, эоном освоения, но даже когда это случалось - Акивили не был против, вот и сейчас он лишь утыкался ему в плечо, рыдая от горя, оплакивая погибший мир, друзей, очередную погаснувшую звезду на небосводе.       — Спасибо тебе, — прошептал Акивили спустя несколько минут, Аха, впрочем, лишь кивнул, проводя по его волосам, заметно отросшим, за последние пол года.       — Обращайся. Я никогда не оставлю освоение и экспресс, — хихикает Аха, нежно улыбаясь, в глазах Акивили, впрочем, лишь серьезность.       — Даже если я умру? — неуверенно шепчет он, и в этот момент Аха сильнее сжимает его в объятиях, словно это убережёт эона, его эона, от гибели.       — Всегда, — коротко отвечает он.       Спустя несколько часов они поднимаются на экспресс. В вагоне - гробовая тишина. Все знают, что эон переживает из-за погибшей планеты. Оплакивает ее. Впрочем, он не один. Многие безымянные так же знали сей мир. Мир, которому они так и не дали название, ограничившись расплывчатым " моря цветов " , но тем не менее понятным для каждого, кто там был. Акивили, впрочем, выглядит уже значительно лучше. Но мертвая, разлагающаяся планета за окном - не самое приятное зрелище. А все мысли эона уже забиты этой планетой, словно ничего иного в мире нет. Аху такой расклад не устраивает. Он медленно оглядывается, убеждаясь, что все члены экипажа собрались в одном вагоне. Все шестнадцать человек, включая его самого, ведь он, как никак, отныне и до конца вселенной - безымянный. Он хлопает Акивили по плечу, а тот, слегка заторможенно, оглядывается на него. На губах Ахи появляется широкая улыбка. Прежде чем Акивили успевает что-то предпринять, раздаётся щелчок, не столько необходимый, сколько сделанный для эффекта. Мертвой планеты больше нет, как и половины Экспресса. Тут же начинается паника, безымянные, поднимаясь с пола после хорошей встряски, все как один оскалились, взглянув на него. Проводник лежит на полу, забавно размахивая руками и ногами.       — Какой ты, рой тебя сожри, эон радости! По твоему это смешно, Аха?! — вопит проводник, а все безымянные замирают, шокированно уставившись на своего товарища.       — Понятия радости - у всех разные. В любом случае, Вили-Вили, тебе есть чем заняться, не скучай, — Акивили тяжко вздыхает, проводя рукой по лицу, но теперь, по крайне мере, его мысли заняты разрешением проблем, устроенных Ахой и его внезапной шалостью.       Безымянные же стоят, не двигаются, даже не зная, как быть. Они привыкли к Акивили, и слишком часто забывают, что он - эон, поэтому наличие второго эона на экспрессе, уничтожившего планету ради забавы, сбивает с толку. Аха, впрочем, пользуясь заминкой, поддаётся мгновенному порыву. Секунда - легкий поцелуй остаётся на щеке освоения, и тот тут же ошарашенно смотрит на друга, но Ахи уже и след простыл. Он видел такие в фильмах, которые они вместе смотрели по вечерам. На прощание парень целует девушку. Впрочем, как и наоборот. А после лишь поддался мгновенному порыву, но ему, определённо, понравилось, и он намерен повторить это позже, а пока, пожалуй, следует заняться более весёлыми и полезными делами. Сыграть в игру " прихлопни жука".       Аха медленно ступает по знакомому вагону. Прошло слишком много времени с тех пор, как поезд был в ходу. Будь Акивили здесь, то его хватил бы удар. Но, к счастью, экспресс вновь на рельсах, и вновь готов прокладывать путь во тьме вселенной. Аха слышит, как с боку ошарашенно вздыхает Пом-пом. Впрочем, проводник ничего не говорит. Она прекрасно знает, кто перед ней. Но не собирается его прогонять. Игнорирует. Продолжает монотонно убираться в угнетающей тишине. Это неправильно. На экспрессе не должно быть тихо. Акивили бы этого не допустил. Сзади раздаётся стук каблуков. Новый штурман Экспресса, дама, ответственная за то, что он вновь в ходу, входит в вагон. Она шокированно вздыхает, но не успевает вопрос сорваться с ее губ, как Аха ее перебивает.       — Нет нужды волноваться, Госпожа Химеко. Я пришел навестить старый дом. Раз ступив на борт экспресса - останешься безымянным навсегда, — Аха разворачивается, наблюдая за подозрительным взглядом женщины, которая оценивающе его осматривает, но, тем не менее, он не дает ей вставить ни единого слова. — Аха, моё имя Аха. Эон радости, госпожа Химеко. Хочу отметить, что вы великий мастер. Но кое-чего не хватает, — Аха нерасторопно шагает по всему вагону, прямиком к Химеко, медленно, разглядывая всё, и пусть он не утруждал себя тем, чтобы запомнить имена членов своей команды, он помнит всё, что произошло за тот год, помнит каждый уголок, помнит каждый их разговор, помнит каждое приключение и каждого встреченного ими человека, и самое главное - помнит каким экспресс был раньше, каким было освоение, каким был его Акивили.       — И чего же? — с опаской спрашивает Химеко, поворачиваясь к проводнику, которая лишь кивает, подтверждая тот факт, что перед ней сам эон.       — Экипажа. На экспрессе не должно быть так тихо. Я помню времена, когда Акивили впервые отправился в путь. Поначалу ему не везло, а на экспрессе царила гробовая тишина. Впрочем, этот вопрос он решил, а вскоре появились и люди, — Аха смотрит на Пом-Пом, которая, впрочем, в миг теряет свой суровый миг, всхлипывая, и от этого Аха улыбается, нежно, вспоминая самого Акивили, на которого создание похоже, но, впрочем, в такой же степени оно похоже и на него самого, на первого, кого встретило освоение - радость.       — Господин Аха, я бы хотела спросить, — начинает Химеко, но это жестом ее обрывает, а взгляд его меняется, становясь поистене свирепым.       — Он. Не. Умер, — чеканит эон, сквозь зубы, на что Химеко покорно кивает, принимая слова она на веру, ведь даже в ее мире слышали легенду о радости и освоении, идущих рука к руке.       — Господин Аха, вы всегда будете желанным гостем на экспрессе, но позвольте узнать, как же так случилось, что его оставили? — Аха ухмыляется, всматриваясь в черты лица Химеко, про себя отмечая, что она воистину достойна зваться безымянной: упрямая, стойкая, умная, доброжелательная, и самое главное - любопытная.       — Я не знаю, но я обязательно докопаюсь до правды. Но Акивили не мертв. Никому не позволяй в это верить, слышишь? Он не умер.