Созависимость

      Полицейский участок Сондона с самого раннего утра стоит на ушах. Казалось, к приходу детектива, назначенного самим комиссаром на новое дело, не была готова только одиноко жужжащая возле кофейного автомата муха, да и та поспешила ретироваться с глаз хранителей правопорядка Сеула настолько быстро, что от неё не осталось ни одного следа.       Череда происшествий, что потрясли общественность на прошлой неделе, спать не давала никому. Особенно районному управлению полиции, прокуратуре и родственникам погибших, которых только за прошедшую неделю насчитали шесть человек. Последнее столь громкое дело город помнит трехлетней давности. Тогда точно так же каждая живая душа не могла обрести долгое время покой из-за бесчинства представителей Сондон Групп – мерзких, гнилых, ушлых людей.       Кто-то их чтит. Кто-то откровенно ненавидит. Влияние, слава, ежедневные публичные выступления со слишком добросердечными высказываниями о будущем страны, будущем города и каждого жителя великой Южной Кореи.       Для мирного населения эти лозунги – надежда на процветание и смытую с дорог грязь вперемешку с кровью.       Для чиновников – крупная сумма в карман и строгие указания, как поступать в той или иной ситуации.       И… вроде бы, все остаются в плюсе.       А по итогу выходит один сплошной минус.       Ким Намджун входит в главные двери участка с гордо поднятой головой, осматривая каждого, кто вежливо склоняет голову перед новым в этих стенах лицом, и молча проходит по длинным коридорам, заранее зная, где именно находится комиссар, что выдернул его из долгожданного отпуска ради новой работы, что принесёт ему немалую сумму, ещё больше уважения и возможное повышение в должности, которое в любом случае ему не видать, если он возьмётся именно за это дело, что касается председателя Сондон Групп.       Здесь под его началом ходит почти каждая вторая крыса. «Что здесь забыл Намджун?» – вопрос второстепенной важности.       — Детектив Ким! — комиссар встречает его радостной улыбкой на морщинистом лице, стоит только Намджуну войти в просторный светлый кабинет и остановиться на пороге, вежливо поздоровавшись кротким поклоном. — Что же вы стоите? Проходите, присаживайтесь!       Вежливости и почтения ему не занимать. Намджун осматривает кабинет и самого комиссара слишком внимательно. Об этом достаточно тучном на вид мужчине с залысиной на голове и глупыми круглыми очками он слышал слишком много и не самое приятное. Ещё начиная студентом полицейской академии, он интересовался районами, в каком из них лучше раскрываемость, статистикой, комиссарами и лучшими детективами… Выбирал себе пристанище, если говорить проще. И именно он, Сон И Хва, никогда не вызывал у него доверия, особенно на фоне слухов.       Коррупция, сокрытие преступлений, соучастие во многих из них…       И это только первые три строки из ста, которые он насобирал вручную около семи лет назад.       — Спасибо за приглашение, комиссар Сон, — говорит Намджун за кружкой горячего зелёного чая, что принесла секретарша с три минуты назад. — Но я не совсем всё же понимаю, для чего я здесь?       На самом деле, понимает прекрасно. Им нужна громкая огласка на этот раз. Вылезти из норы за его счёт и показать, что даже лучшие из лучших не справятся с Сондон Групп и не смогут ничего найти на председателя.       Видимо, слишком важно именно сейчас очистить репутацию Чон Чонгука.       — Вы серьёзно? — хмурится И Хва, делая небольшой глоток ароматного чая. — Я думал, что вы достаточно умны для того, чтобы понять, зачем именно я вас пригласил для работы над этим делом.       Шесть убийств, нападения на бедные жилые районы, очередное взятничество и распространение наркотиков приспешниками главы Сондон Групп.       Намджун далеко не идиот, он прекрасно осознаёт, для чего он здесь. Просто немного играет для утешения самолюбия комиссара.       — Я понимаю, — кивает он, складывая руки на животе. — Только поясните-ка мне одну крошечную формальность: есть ли во всём этом смысл?       Сон И Хва вдруг давится. Мог бы Намджун сейчас иронично хмыкнуть, он бы непременно так и сделал, но эмоции приходится уверенно держать при себе. Только не рядом с этим человеком стоит показывать свою надменность в этом вопросе. Он может стать следующим.       Расчищать пути от неугодных душ можно ведь любыми путями, если ты всё равно выйдешь безнаказанным?       — А разве его нет? — откашлявшись, спрашивает мужчина.       Намджун его не видит.       — Чон Чонгук вновь выйдет из этой игры победителем, как и три года назад, комиссар. Вспомните, сколько длился над ним суд? Около…двух недель? — припоминает он. Тогда детективом, что вёл это дело, был не он, но наблюдать никто и никогда не запрещал. Тем более, когда об этом трубил каждый второй чайник и утюг, сотрясая страну новыми подробностями с каждым заседанием. — И что вышло по итогу? Его освободили из-под стражи и публично извинялись, чуть ли не целуя мыски его лакированных туфель.       Кажется, извинения приносил даже… президент? Намджун не хочет соврать, но он точно слышал в выпусках новостей, что кто-то из представителей власти признавали свою неправоту.       Что только не делают с людьми деньги.       Комиссар морщится, будто этими словами Намджун влепил ему пощёчину, и качает головой, рассыпая по ней редкие седые волосинки.       — В тот раз причастности господина Чона в совершённых преступлениях точно не было, — торопливо щебечет он. — Вы же знаете, что в основном все злодеяния стараются сбросить на более почтенные лица. Людям важно раздуть скандал на ровном месте. Привлечь внимание. Особенно репортёрам, — и кивает сам себе. Убеждает. И точно не Намджуна, скептически выгнувшего бровь. — Это была несусветная глупость. И моя вина в том, что я недоглядел за своими подчинёнными, что продолжали выставлять господина Чона виноватым во всех смертных грехах.        «Вот оно», – думает Намджун.       Сокрытие улик, коррупция и соучастие в одном флаконе бестолковой лжи.       Он же далеко не идиот. Наблюдать за судебным процессом трёхлетней давности ему никто не запрещал, и проводить своё мини-расследование тоже. У него была собрана небольшая такая коллекция улик и прямых доказательств вины достопочтенного господина Чона, а смысла в этом не было практически никакого. Всё было известно ещё на стадии зачатия: суд проиграет чужой власти.       Так и произошло. Абсолютно ничего удивительного.       — Хорошо, — кивает всё же Намджун, не собираясь сейчас разводить бессмысленную полемику, когда действительно важно хоть немного подыграть, а потом, может, и сыграть по-своему. — Но… вы хотите сказать, что в этот раз вина Сондон Групп в случившемся всё же присутствует? — хмыкает он. — И поэтому я тут, чтобы точно доказать причастность?       — Вы как никогда правы, детектив Ким! — довольно улыбается Сон И Хва, вновь потянувшись за чашкой чая. — Мы абсолютно уверены, у нас есть вся база для того, чтобы в этот раз господина Чона упечь за решётку. Детализация звонков, записи разговоров, видеозаписи с камер наблюдения ночного клуба, в котором его приспешники продавали наркотики несовершеннолетним студентам, мужчинам, женщинам…       Сомнительно. Это всё, что понимает Намджун, пока его ведут почти под руку в сторону временно выделенного рабочего кабинета. Он совершенно не видит и не понимает связи в двух совершенно разных высказываниях комиссара, но пытается совместить эти противоречия во что-то более-менее напоминающее правду: оба раза его откровенно купили. И если три года назад сумма на его счету стала вдруг поразительно неприличной только ради того, чтобы выпустить Чон Чонгука на свободу и очистить его имя, то в этот раз – наоборот, привлечь внимание к его персоне, к Сондон Групп, увеличить влияние достаточно непонятным и сложным образом.       Не смыть всю грязь с его лица, а наоборот, облить ею с ног до головы.       Намджуну этих криминальных стратегий не понять. Он, впрочем, и не собирается. Для него важнее всего выполнить свою работу и остаться в живых, а потому, усевшись на мягкое кресло и пододвинувшись поближе к столу, он принимается просматривать материалы всех дел, связанных с Чон Чонгуком и Сондон Групп, пока вокруг вьётся приставленный к нему офицер, что и должен был познакомить его с этим всем безумством.       — Кто был прокурором, что был на стороне истца три года назад? — устав за час бездумного листания папок, наконец спрашивает Намджун, откинувшись на спинку кресла.       Офицер, что стоял с ним рядом почти всё это время, вздрагивает, но тут же возвращает своему лицу бывалую серьёзность и отвечает:       — Ким Тэхён, кажется…       Намджун тут же растягивает губы в полуулыбке и качает головой.       Как же всё очевидно.       — Теперь понятно, почему сторона ответчика осталась в выигрыше.       — Что вы имеете в виду? — хмурится офицер.       — У меня два варианта: либо Ким Тэхён куплен Чон Чонгуком, либо спит с ним.       Слишком простая истина. О Ким Тэхёне Намджун тоже наслышан.       — Откуда вы знаете?! — выходит как-то слишком громко.       И если бы лицо офицера в данный момент можно было бы использовать в качестве стикера удивления, он бы им и был, а не стандартным из набора эмодзи.       Брови заползли почти на макушку.       Конечно. Не каждый день подобное узнаёшь. И не каждый день услышишь такое в этих стенах.       Зато у Намджуна в ответ эмоций ноль. Он пожимает плечами и складывает руки перед собой на столе.       — Я предполагаю, — говорит он честно. — Я не знаком ни с одним, ни с другим. — «И слава Богу», – хочется добавить мысленно. — Как Чон Чонгук, так и Ким Тэхён для меня – чистый лист.       Потому что связывать себя с этими двумя личностями сродни добровольному шагу в пасть кровожадного хищника.       Намджун и правда не знает их лично, лишь по слухам, и он, если честно, не слишком горит желанием встречаться с обоими, чтобы обезопасить себя и не играть в игры, что не стоят свеч.       Зато вот знакомство Чон Чонгука и Ким Тэхёна случилось задолго до того, как оба вступили в свои должности и обрели звучные статусы в этом бренном обществе. И, вероятно, эта история могла бы стать чем-то романтичным, красивым, ранее невиданным, если бы не была окрашена в слёзы, горячую кровь и мольбы о пощаде.       Тэхёну едва исполнилось девятнадцать в тот самый вечер, когда он, подвыпивший, легкомысленный и до ужаса наивный, познакомился с двадцатипятилетним соблазнительным парнем, в которого влюбился, кажется, с самого первого взгляда.       Он в молодости жутко любил ночные клубы, тусовки, алкоголь и красивых мужчин. С ровесниками ему было до ужаса скучно, а вот такие, как Чон Чонгук – с уложенными на один бок иссиня чёрными волосами, пирсингом в губе и брови, татуировках, что виднелись из-под закатанных рукавов чёрной приталенной рубашки и из-под её ворота – во вкусе Тэхёна были однозначно. В ту ночь его не смущали ни его статус, ни три внушительных охранника, что следовали за ним по пятам, ни аромат опасности, что он вкусил, стоило только оказаться рядом.       Тэхён всего лишь мечтал с ним познакомиться. Желательно переспать. Закрыть свой личный гештальт, поставить жирную галочку. А вышло так, что он чуть не оставил свою жизнь на окраине города, в заброшенной многоэтажке, потому что смотрел слишком пристально, вился вокруг него и обхаживал, как только мог, ловя на себе не самые доброжелательные взгляды телохранителей.       На Чон Чонгука нельзя было смотреть. О нём можно было только мечтать, потому что эти самые взгляды Тэхёна оказались слишком пагубной провокацией. Его ошибочно приняли за шпиона. Чьего? За чем? Для чего? Он не знал и не понимал, но допрашивали его с пристрастием.       С болью. Кровью. Слезами.       — Умоляю, — шептал тогда Тэхён, привязанный жёсткой бичёвкой к какому-то дряхлому грязному стулу в тёмной пыльной ободранной комнате. — Я… Я ничего не знаю. Я не слежу за вами, клянусь! — и захлёбывался слезами. Кровью из разбитых губ.       Терпел боль ссадин и фиолетовых гематом.       За свой интерес к красивому мужчине.       Он ведь правда ничего дурного не сделал. Всего лишь хотел горячего секса, чтобы было что вспоминать в глубокой старости.       Впрочем, ему потом доходчиво объяснили: этого делать не стоило. У богатых, избалованных и уродливых душой свои причуды.       — Тогда, — хмыкнул тогда Чонгук, стоя напротив него, забитого и жалкого, чуть склонившись вперёд, — что же так вился вокруг меня? Кто-то же, вероятно, тебя подослал. Только вопрос: кто? Прокуратура? Полиция? Или мой папенька отправил за мной следить, чтобы я не натворил херни?       Тэхён ничего из этого не знал. Он судорожно мотал головой, вновь обливаясь горечью слёз. Молил:       — Отпустите! Я клянусь, я не при чём! Я просто хотел познакомиться с вами! И всё…       Лишь бы остаться в живых, потому что на шутки это уже было не похоже. Слишком жёсткими и пугающими они бы тогда были. А жизнь прожить хотелось очень сильно.       — Правда? — только вот зловещая ухмылка на тонких, но привлекательных губах по-прежнему не вселяла успокоения. — Тогда давай познакомимся. Я Чонгук, а ты?       — Тэхён, — проблеял он, чуть дёрнувшись от потянувшейся к его грязному окровавленному лицу руки.       — Тэхён, значит… — а имя он будто пробовал на вкус, больше не пытаясь тронуть. — Мы обязательно ещё увидимся. Отпустите.       Бежал ли тогда Тэхён, куда глаза глядят, лишь бы больше никогда в своей жизни не видеть этого человека? Несомненно. Его безрассудство и юношеский максимализм в ту ночь сыграли роковую шутку, а потому и напуган он был до одури впервые в жизни. С неделю сидел в общежитии, взяв больничный, чтобы не видели одногруппники, родители и учителя его слишком измученного и фиолетового лица, которое, в принципе, после той встречи могли больше не увидеть никогда.       А после решил, что несомненно станет прокурором. Хотелось воздаяния всем тем, кто мог себя вести так же отвратительно, подло и низко, считая, что им, детям богатых ублюдков, всё сходит с рук.       Он учился усердно. Чтобы стать лучшим. Чтобы найти управу. Чтобы лишить Чон Чонгука карт-бланша и стать его карателем.       Тэхён не желал видеть его больше никогда. Но следить за ставшим через пять лет новым главой Сондон Групп ему было в наслаждение. Потому что Тэхён его помнил. Он знал, кто такой Чон Чонгук. И ему ничуть было не жаль его супругу и сына, что появились вдруг из ниоткуда. О личной жизни Чон Чонгука не существовало никакой информации. Но она на самом деле волновала его меньше всего.       Ему был важен только он.       Тэхён словно обрёл из своего страха непосильную его сознанию зависимость.       Стокгольмский синдром? Не имело значения.       Для Тэхёна Чон Чонгук был самым противоречивым предметом обожания и ненависти одновременно, и каково было его удивление, когда через долгих и изнурительных одиннадцать лет они встретились вновь. В самом злачном месте, в котором только можно было: в суде.       — Я же говорил, что мы ещё определённо встретимся, Тэхён, — сказал ему тогда Чонгук, стоило только пройти мимо.       И первый вопрос, который возник в голове у уже достаточно опытного прокурора, взрослого мужчины с осознанным мышлением и строгостью к самому себе: «Он меня помнит?».       Прошло чёртовых одиннадцать лет, а Чон Чонгук его по-прежнему помнил и просил встречи в следственном изоляторе. Зачем? Тэхён опять же не понимал. Но делал ставки на то, что прокурором со стороны истца был именно он.       Он пришёл к нему следующим днём. Ночью ломал голову, сам себя корил за это желание, что взялось вдруг так резко, неожиданно, мешало закрыть глаза и расслабиться, а утром принял это не особо здоровое решение: взглянуть в глаза человеку, что поздней ночью, одиннадцать лет назад, изменил его судьбу и мышление своим импульсивным, эгоистичным поступком.       — Ты сильно изменился, — сказал ему тогда Чонгук, облизнув всё те же тонкие губы, в которых уже не было тогда слишком сексуального пирсинга. Его не было и в брови.       — А ты не очень, — съязвил абсолютно ровным тоном Тэхён, сложив руки на груди.       Когда-то он и вправду боялся этого человека, а теперь смотрел на него и понимал, что нет. Страха не было. Был слишком губительный интерес.       — Это комплимент? — усмехнулся Чонгук.       — Констатация факта. Что ты от меня хотел?       — Встречи.       Вот так просто. Тэхён бы мог рассмеяться, но это было бы как-то по-скотски и унизительно. Так ему совершенно не хотелось.       — Конкретнее можно? У меня не так много времени. Прохлаждаешься тут только ты.       Тэхён знал о влиянии Сондон Групп в Южной Корее, знал о влиянии человека, что сидел напротив него, по-прежнему играя примерного бизнесмена, сильного управленца и любящего семьянина, несмотря на то, что жена покинула этот мир два года назад из-за ишемической болезни сердца – Тэхён не хотел задумываться о том, как на самом деле погибла или куда пропала госпожа Ли, не его это было дело. Но сейчас позволял говорить себе на равных.       Он больше не боялся.       — Дерзко, — улыбнулся ему мужчина, чуть склонившись вперёд к стеклу. — Но раз ты так занят, то перейду сразу к делу. Два миллиона вон, и ты проиграешь это дело.       Хорошо, Тэхён всё же рассмеялся.       — Нагло, — хмыкнув, озвучил он, покачав головой. За четыре года подкупить его пытались множество раз, но и его репутация росла не на взятках. А оттого и смешно было до ужаса. Неужели он и вправду думал… — Я не продаюсь, господин Чон.       — Можно просто Чонгук, мой дорогой, — прозвучало вдруг приторно ласково. Тэхён скривился. — Мы ведь уже знакомы и очень давно.       — Я и не думал, что ты меня помнишь, — признался Тэхён, но надменным тоном, со смешком. Лишь бы не показать своей глупой заинтересованности в таком нелепом факте. — Неужели не смог забыть моих слёз и крови, что ты пролил?       — Я тебя и пальцем не тронул, одумайся.       — И я очень этому рад, — фыркнул он, поднявшись с не слишком удобного стула. — Раз на этом наш диалог окончен, — потому что после предложения о взятке разговаривать он больше не горел желанием, — я пойду, пожалуй. Всего доброго, господин Чон.       Теперь откровенно презрительно.       Тэхён понимал изначально, что ничего толкового из этой встречи не выйдет, но увидеть человека, который изменил его жизнь, отчего-то хотелось крайне сильно. Это желание зудело в нём целую ночь, но удовлетворения он не получил. Это было вовсе не то, чего он так желал. И поэтому на втором заседании суда он не мог отвести от него взгляда.       Смотрел, наблюдал, анализировал. Поведение, слова, эмоции, которых на по-прежнему красивом лице, на которое запал когда-то девятнадцатилетний Тэхён, практически не было. Только уверенность, спокойствие, равнодушие. Чонгук прекрасно знал исход этого дела. Его честь останется нетронутой. Тогда для чего был подкуп Тэхёна?       После второго заседания он отправился в бар. Друзей у Тэхёна особо и не было – в политике их априори быть не может, когда каждый второй – продажная крыса, пляшущая под дудку таких вот гнилых людей, как Чон Чонгук, а потому и сидел он один, распивая виски и выкуривая пачку сигарет, будто это был его ужин, обед и завтрак на десять лет вперёд.       Видеть не хотелось никого. А одиночество всё равно было нарушено, когда к нему ненавязчиво подсел незнакомый ему молодой человек и протянул чёрный конверт, как какое-то приглашение на частный закрытый бал.       — Что это? — поинтересовался он у симпатичного незнакомца, бросив на конверт скептический взгляд.       В ответ получил:       — Просили передать лично вам в руки, прокурор Ким.       Он криво усмехнулся, наблюдая за тем, как этот незнакомец так же молча уходит, как и появился, и повертел в руках конверт. От кого он был, гадать уже было бессмысленно. Записка и вложенная в это «подношение» чёрная карта, гласили одно: отправитель – Чон Чонгук.        «Завтра в шесть часов вечера мой водитель заберёт тебя. Будь готов. И не бойся пользоваться картой. Это моё примирение».       Смешно. До абсурда. Тэхён, запрокинув голову, смеялся во весь голос, даже не заботясь о том, что рядом сидящие постояльцы бара могли счесть его безумцем. Он считал себя точно таким же, когда следующим вечером всё же сел в массивный тонированный внедорожник и через полчаса оказался в достаточно дорогом и приличном ресторане, на который когда-то он смотрел, проезжая мимо.       Откуда Чонгук знал, где живёт Тэхён, тоже спрашивать было крайне бесполезно.       — Есть ли смысл спрашивать, почему ты не в изоляторе и даже без браслета на лодыжке? — усмехнулся Тэхён, пригубливая красное вино какого-то доселе неизвестного ему сорта.       Он и так достаточно себя корил за то, что почему-то шёл на поводу у этого мужчины и отчего-то уже во второй раз исполнял его прихоти, поэтому корить себя за неиспробованное вино дорогих сортов было бы верхом его идиотизма, в котором он и так стал преисполняться.       — Попробуй спроси, — улыбнулся ему Чонгук, что выглядел так, будто не он сейчас под следствием. Как минимум, только что вышел со светского раута. — Но ответ ты и так знаешь, поэтому это будет бессмысленно.       Действительно, и о чём только Тэхён думал.       — Что на этот раз тебе от меня надо? — спросил он прямо, уперевшись локтями в стол. — Я не продаюсь, Чонгук, я уже говорил.       — Правда? А карту забрал.       И, ох, эта едкая ухмылка. Бесила и привлекала одновременно.       Тэхён достал карту из нагрудного кармана пиджака и положил её перед владельцем, прищурив глаза.       — Забери свой «подарок». Он мне не нужен.       — А ты мне нужен, — ошарашили его слишком резко.       Тэхён, что тянулся вновь за бокалом вина, так и застыл с поднятой над столом рукой, вскинув бровь в самом искреннем удивлении.       В неверии спросил:       — Что?       — Знаешь, — Чонгук зато был крайне непринуждённым, будто так всё и действительно должно было быть, — я действительно жалею, что одиннадцать лет назад подпортил твоё симпатичное смазливое личико. Надо было его тогда приласкать, а я совершил ужасную ошибку. Хочу её исправить, мой дорогой.       Какой глупый и нелепый цирк. Тэхён сходил с ума и не верил, что действительно это слышит. Может, он всё же уснул за рабочим столом, пока перебирал все эти ненавистные бумажки, в которых его имя прописано слишком часто и большими буквами? Впору было бы себя ущипнуть, влепить пощёчину, чтобы проснуться и больше не слышать этого бреда, но выглядело бы это крайне глупо и безумно.       — Не верю, — всё, что оставалось ответить.       — Жаль, — Чонгук хмыкнул слишком расстроенно. Будто и правда ответ Тэхёна ввёл его в непроглядную депрессию. — Видишь, я ведь помню тебя. Значит, ты меня правда тогда зацепил, Тэхён. Обычно я не запоминаю даже имён своих любовников.       — Я не твой любовник! — рявкнул гневно Тэхён.       Что за несусветная чушь? Быть может, если бы тогда его не отвезли на окраину города и не разбили ему лицо, он бы и мог им стать, прыгнув в постель к красивому ублюдку, как оказалось, но что было говорить об этом сейчас?       Тэхён бесился. Хотелось встать и уйти. Закончить весь этот детский сад и больше никогда не вестись на эти ужасные провокации, но он отчего-то сидел. Сидел и ждал, что ему скажут дальше.       — Можешь им стать, — и он точно ждал не этого. — Одна ночь, Тэхён. Ты ведь её тогда хотел одиннадцать лет назад? Чтобы я с тобой переспал, так? Сегодня я, как видишь, свободен и весь в твоём распоряжении.       Идиотизм. Тэхён его ненавидел. Злость внутри свербела, от неё скрипели зубы, когда он пил вино, даже не чувствуя его вкуса; глаза застилала пелена раздражения и отрицания: как только хватает наглости и самолюбия? Сколько же самого отвратительного в этом человеке?       Хотелось всё забыть. А в итоге Тэхён себя помнит той же ночью на просторной холодной кровати в роскошном загородном коттедже Чон Чонгука. Под ним, со слезами на глазах от безумного удовольствия и дрожащими ногами. Сердце в тот момент трепетало. Оно попросту просилось из груди наружу, пробивало рёбра, пока в голове не оставалось ничего, кроме его имени, его рук, что блуждали по телу, пробираясь под кожу и раздражая каждое нервное окончание, чтобы довести до пика.       Стыдно и мерзко. От самого себя, от своей слабости.       Он пресмыкнулся. Перешагнул какой-то невидимый ни для кого порог.       Проиграл дело в угоду тому, кого глубоко внутри своей не такой уже и чистой души ненавидел и обожал одновременно.       Тэхён жил теперь не тем воспоминанием одиннадцатилетней давности, что пугало его и вгоняло в апатию. Он жил тем моментом, когда всё, что он мог ему сказать: «Не останавливайся. Ещё, прошу…»       Идиот.       Идиот, что продолжает это делать и по сей день, вдруг открыв в себе совершенно нездоровое чувство, что сводит с ума: зависимость.       И утро холодного ноября нынешнего года встречает его раздражающим телефонным звонком. Тэхён нехотя открывает глаза, встречая окружающую его темноту от плотно занавешенных блэк-аут штор, и наощупь тянется к перевёрнутому экраном вниз мобильнику. Кто соизволил звонить ему, он уверен, в ужасную рань, знать не слишком-то хотелось, поэтому отвечает он не глядя, и, притянув телефон к уху, сонно бормочет:       — Слушаю.       Смешок на том конце даже не бодрит.       — Всё ещё спишь? — интересуется Сокджин, очевидно, уже бодрее некоторых.       — Ты время видел? — вновь бормочет Тэхён. Переворачивается с живота на спину и пялится в потолок. Пытается хотя бы отойти от крепкого сна. — Конечно, сплю.       — Вообще-то уже половина девятого. Rise and shine, sleepy ass, — с противным акцентом хихикает Сокджин.       Тэхён считает, что за семь лет жизни в Соединённых Штатах Джин так и не научился более-менее нормальному произношению.       — Тебе кто-нибудь говорил, что твой английский невыносимо хреновый?       — Я тоже тебя люблю, дружище, — совсем не обижается коллега. — Но я бы и не стал тебе звонить в такую ранищу, как ты выразился, если бы не новость особой важности.       — Это ещё какая? — вздыхает Тэхён, потирая лицо свободной рукой.       Спать ему всё ещё хочется невыносимо. Кажется, пора действительно перестать засиживаться за работой допоздна, иначе просыпаться он скоро начнёт не раньше обеда.       — Правда не слышал? — удивляется Сокджин так, словно Тэхёну кто-то что-то докладывает в обход общества. Увы, нет. — Снова Чон Чонгук.       От до боли знакомого имени по позвоночнику пробегают мурашки.       Тэхён сразу же садится на постели, теряя остатки сонливости, что он желал сохранить, чтобы после завершения этого не слишком-то интересного диалога вновь лечь спать, и промаргивается, закусывая нижнюю губу. Ладони потеют.       — А я здесь при чём? — спрашивает он, сглотнув.       Так хочется оставаться безучастным…       — Понятия не имею, но тебя ждут в прокуратуре и желательно побыстрее, — хмыкает Сокджин. — Я уже слышал, что в полицейском участке Сондон всё вверх дном стоит. Комиссар даже какого-то нового детектива вызвал ради этого дела, а уж что и как там оста…       — Скоро буду.       Тэхён не дослушивает. Бормочет своё и сбрасывает звонок, ощущая, как после пробуждения сухо во рту и как сильно вяжет язык, что даже слова произнести больше не получается.       Или это совершенно не из-за пробуждения?       С постели он практически сползает и плетётся в душ, чтобы смыть с себя внезапное утреннее наваждение.       Казалось бы, с Чон Чонгуком его практически ничего и не связывает. Всего лишь редкие встречи за ужином вдвоём, без посторонних глаз. Квартира, в которой Тэхён живёт второй год, потому что это «просто подарок, я тебя не покупаю, не подумай». И хороший секс, от которого он отказываться не собирается.       Тэхёну нравится секс. Даже если он с таким мужчиной, как Чонгук. Какая разница, кому отдавать себя без остатка, делить одно дыхание на двоих и чьё имя шептать, будто оно способно спасти от всех ненастий?       Правильно. Совершенно никакой.       У Тэхёна к Чон Чонгуку нет никаких чувств и не было, несмотря на то, что каждый чёртов раз он идёт у него на поводу и нарушает все свои принципы и морали, но в прокуратуру он приезжает менее, чем через час, и первым делом направляется в кабинет Сокджина, что встречает его какой-то подозрительной ухмылкой и взглядом, полным заинтересованности.       — Ты быстро, — констатирует факт он, откинувшись на спинку рабочего кресла.       И правда, быстро. Обычно Тэхён приезжает ближе к полудню, а то и к третьему часу дня, просто потому, что без особой надобности здесь ему делать нечего. А сегодня он даже не завтракал. И кофе тоже не пил. Одно только имя взбодрило его подобно хлёсткой пощёчине.       — И что там такого? — спрашивает Тэхён без лишних сантиментов.       Он занимает кресло напротив Сокджина и упирается локтями в стол. Старается выглядеть не настолько взвинченным, насколько является, но, вероятно, выходит у него просто отвратительно, когда Джин чуть подаётся вперёд и вздыхает, прося:       — Успокойся ты, пока ничего. Но, чувствую, скоро что-то будет.       И это ничуть не успокаивает.       — О чём ты?       — Очередные грязные делишки нашего прекрасного председателя вылезли наружу. Имеются все доказательства, их никто не удалял, как было в прошлый раз. Это даже… странно? Не знаю, — мотает он головой. — Думаю, в этот раз Чон Чонгуку не отвертеться. Тебя ждёт генеральный прокурор. С утра сам не свой ходит.       Иронично. Тэхён с самого утра тоже сам не свой. У него всё ещё потные ладони, а сердце застряло где-то в глотке и норовит вот-вот выйти через рот одной только желчью. Совершенно необоснованные волнения.       Зачем?       Чонгук ведь не его… кто-либо. Они просто давние знакомые. Какие-то мимолётные любовники, друг другу ничего не обещавшие. У Тэхёна таких в молодости было много. И он не переживал ни за кого. Только в кабинет генерального прокурора Ча Дон Хи он входит, гулко сглотнув. Мужчина лет пятидесяти приветствует его далеко не широкой улыбкой и привычным: «Доброе утро, прокурор Ким», а усталым вздохом и суровым взглядом, от которого сжимается желудок.       И не потому, что он так боится генерального прокурора – по факту, его не слишком колышет начальство, – а потому, что этот настрой в глазах Ча Дон Хи не предвещает ничего хорошего.       — Ты ведь вёл дело Чон Чонгука три года назад? — серьёзно спрашивает мужчина, пригласив Тэхёна присесть.       — Да, — Тэхён такое вряд ли забудет. Три года назад его дорога вдруг свернула совершенно не туда, куда так хотелось, когда он брался за это несчастное дело. — Что-то серьёзное?       — На этот раз да, — и «бум» в ушах вместе с этими словами будто оглушает. — Меня слишком тревожит его беспечность.       Тэхёна отчего-то тоже. Но показывать этого совершенно нельзя. Это не тот человек. В принципе, каждый знакомый Тэхёна не тот человек, кому он может смело рассказать о том, что его на самом деле связывает с подсудимым три года назад. Об этом никому нельзя рассказывать. И показывать тоже нельзя. Тэхён – прокурор. Его главная маска – невозмутимость. Должна быть всегда. Он отключает трепещущее сердце. Включает здравый рассудок.       Он должен превалировать, а не его жалкая человеческая зависимость.       — А мы здесь при чём? — спрашивает безразлично Тэхён.       Его это и правда волновать не должно. Почему он так завёлся с самого утра? Он ведь и правда Чон Чонгука не любит. С того самого момента, как оказался выброшенным на окраине города с разбитым лицом и чувством сильнейшего страха. Тэхёну бы впору думать, что его наконец-то посадят. Воздадут за все грехи. Сотрут с лица земли. Освободят его душу и разум.       Может, он наконец-то забудет, как жить вдалеке от этого чувства?       Разъедающего, угнетающего.       — Мы-то особо не при чём, — отвечает спокойно Дон Хи. — Но ты работал с Чон Чонгуком три года назад…       — Я работал со стороной истца, а не подсудимого, господин Ча, — даже не даёт договорить Тэхён. Он ведь и правда совершенно никак не был связан с Чонгуком, если смотреть с рабочей стороны. — И совершенно не понимаю, зачем вам понадобился я.       Зачем сейчас трепать его нервы?       Тэхён и дальше бы спал себе спокойно, не задумываясь о том, что какого-то там председателя Сондон Групп вновь собираются упечь за решётку, а он теперь этому даже не противится, если верить словам коллег. Он бы сейчас не надевал на себя ничтожную маску равнодушия, не убивая в себе какое-то странное волнение и страх за чужую, совсем ему не интересную судьбу, не ломал себе голову.       Он бы, блять, просто дышал свободно, а не ощущал жжение в груди из-за сжавшихся в раз лёгких.       — Хорошо, — Ча Дон Хи кивает и подаётся вперёд, упираясь локтями в колени. Выражение его лица практически не меняется, разве что брови чуть сводятся к переносице, когда он говорит: — Мне нужно, чтобы ты лично с ним встретился и разузнал, что он там задумал. Я хочу верить, что в этот раз нам всё же удастся избавиться от этого ублюдка, и не на один десяток лет. Я мог бы послать кого угодно, даже того же Сокджина, но ты, пожалуй, на эту роль подходишь больше всех. Ты всё же с ним работал. Должен что-то да знать.       Тэхён криво усмехается, борясь с желанием встать и выплеснуть остатки чая в своей кружке Дон Хи в лицо.       Он что-то да знает? Тэхён знает, какая размером кровать в коттедже Чон Чонгука. Знает размер его вещей – надевал ни один раз; знает размер его члена и о каждой тату, которыми покрыто его тело. Тэхён знает обо всех банковских счетах, о его сыне больше, чем положено. Знает, что квартира, в которой он живёт сейчас, тоже владение Чон Чонгука, но он совершенно не знает и знать не хочет, что в его голове.       Ему эта информация всегда была ни к чему.       Они не друзья. И никогда ими не будут. Так зачем ему знать о чужих мыслях и переживаниях, если таковые вообще имеются?       А в ответ он всё равно кивает.       Говорит скомканное:       — Сделаю.       И покидает кабинет генерального прокурора, направляясь прямиком в курилку. Кажется, никотин ему сейчас совершенно не поможет, разве что добавить к нему бутылку крепкого односолодового виски и что-то, что поможет забыться и отвлечься от всех дурных мыслей… Например, чужие губы на его собственных, или руки, что погуляют по рёбрам, соберут каждую косточку, вызовут мурашки и пройдутся от сосков до таза, чтобы подтянуть ближе к себе и вплотную насадить на себя…       Закуривает он с горькой усмешкой.       Ну разве не последний придурок?       Он лечит своё сердце тем, от кого бы стоило держаться подальше. И звонит ему же, облизывая искусанные губы, чтобы унять зуд от кровоточащих ранок. Плевать, что они глубоко внутри.       — Да, дорогой?       И это приторное приветствие звучит сейчас как нельзя некстати. Будто они с десяток лет женаты и делят каждый день своей жизни на двоих.       Тэхёна передёргивает от резко взявшегося из ниоткуда озноба.       Как он вообще упустил сей факт, что Чонгук стал так к нему обращаться?       — Господин Чон, — официальное обращение отскакивает от зубов вместе с густым дымом, — мне необходимо с вами встретиться сегодня. Попросите своего секретаря прислать мне сообщение с ближайшим свободным временем. Я подъеду, куда скажете.       Сухо и без лишних прикрас.       А вот смешок на том конце провода выходит достаточно мягким и бархатным.       Тэхён прижимается лбом к холодному стеклу, вновь глубоко затягиваясь любимой сигаретой, и молит Господа Бога, лишь бы сейчас за этим смешком не последовало чего-то до одури нежного и ласкового. Нет, только не сейчас. Не нужно.       Ему крайне необходимо сначала прийти в себя, унять дрожащее сердце, выпить кофе и побыть пару часов наедине с собой, иначе сорвётся он в офис Чонгука прямо сейчас.       А это будет верхом его глупости.       — На работе? — утоняет Чонгук, шелестя чем-то. Вероятно, какими-то бумагами. — Ах, как жаль, я бы хотел увидеть тебя уже сейчас.       Чёрт.       — Я занят, — коротко отрезает Тэхён.       — По твоему официальному тону я уже понял, — снова лёгкий смешок. — Не буду дразнить на людях, дождусь всё же вечера. Приезжай ко мне домой ближе к восьми вечера. Я попрошу охрану впустить без лишних вопросов.        «Слава Богу», — думает Тэхён. Его дразнить опасно не на людях. При посторонних он прекрасно умеет сохранять лицо. А вот наедине… Это трудно.       Было. Есть. И, кажется, будет.       — Как скажете, господин Чон, — Тэхён кивает сам себе, будто кто-то его тут сейчас может увидеть и, чтобы более ничего не слышать, первым сбрасывает звонок.       Громко вздыхает, прикладываясь к холодному стеклу всей спиной, и прикрывает глаза, качая головой.       Тихо смеётся себе под нос.       Что не так он делает в своей жизни?

***

      Подъезжая к массивным воротам коттеджа Чон Чонгука, Тэхён только крепче сжимает руль и шумно вздыхает, оттягивая время настолько, насколько это в принципе возможно.       Последний раз на пороге этого дома он был недели две назад, и, казалось бы, он не должен был по этому месту скучать. Скучать по человеку, что ждёт его где-то там, за этими массивными воротами, а стоит только посмотреть на то, как охрана открывает перед ним въезд на территорию, потому что прекрасно знает, кому принадлежит эта машина – кому здесь на самом деле принадлежит Тэхён, – он морщится и прикусывает щёку изнутри.       Въезжает.       За целый день, что он провёл в относительном раздрае с самим собой, извечно отвлекаясь от самой незамысловатой работы из-за вибраций телефона, что всегда находился рядом, потому что… вдруг это… он?, успокоиться не вышло.       Не спасал кофе. И сигареты закончились тоже стремительно быстро.       Сейчас в его бардачке лежала вторая, почти закончившаяся пачка, и перед входом в сам коттедж он снова курит, оперевшись о капот своей машины. Охрана, что стоит по периметру, в его сторону даже не смотрит и не рассматривает.       Тэхён здесь частый гость. И несмотря на то, что он прокурор, его приказано не трогать.       Особые привилегии.       Он не удивится, если каждый второй зевака в этом доме знает, какая поза в сексе ему нравится больше всего, и как много времени он проводит в душе, смывая с себя чужой запах, чтобы потом не напоминал и не тревожил ошмётки души, что кровоточат вновь, стоит только перешагнуть порог и оказаться в просторной гостиной.       Служанка его встречает так же радушно и вежливо. Сколько раз она кормила его, сонного и помятого, завтраком? Тоже не сосчитать.       Тэхён с ней здоровается приветливо и тепло. Миловидная женщина лет шестидесяти совершенно ведь не виновата в том, кто её работодатель и что его связывает с прибывшим сюда прокурором. Она вежливо кланяется и проводит Тэхёна непосредственно в кабинет на втором этаже, в самом дальнем углу коридора, и оставляет одного.       В лёгком полумраке. И полной тишине.       Будто потёмки его души. Совпадение?       От своего же глупого сравнения он тихо смеётся, запрокидывая голову и облизывая губы. Просто вновь тянет время, рассматривая такие привычные взору картины, что висят вдоль всего коридора; вазу, в которой стоят декоративные сухоцветы, с которых он иногда стирал пыль, просто потому, что нечем было себя занять в редкие минуты одиночества в этом доме; и пол, застланный мягким половиком.       Тэхён по нему любит ходить голыми ступнями.       А вот себя он совсем не любит. Скорее… ненавидит, когда, собравшись со всеми своими мерзкими мыслями и вредными тараканами, пару раз стучит в дверь, пусть и знает, что о его визите давно уже доложили, и Чонгук, скорее всего, сейчас просто терпеливо ждёт, когда же Тэхён решится сделать этот простой шаг, и входит, сразу оказываясь в достаточно просторном и мрачном кабинете.       Смотрит сразу на Чонгука. В его тёмные глаза. И на лёгкую полуулыбку, что появляется на его лице, стоит только Тэхёну захлопнуть дверь.       — Ужинал?       И именно это спрашивает Чон, без лишних приветствий.       Тэхён от неожиданности даже на секунду теряет дар речи, хлопая глазами, спрятанными за круглыми очками, скорее служащими просто украшением к его образу, но тут же берёт себя в руки, уверенным – он так хочет думать – шагом продвигаясь к свободному креслу напротив.       Садится и сохраняет всё своё безразличие, насколько это в принципе возможно.       К чему эта напускная забота?       — Я по делу, — говорит он чётко и строго.       А теперь на мужчину напротив старается не смотреть, просто потому, что Чон Чонгук выглядит слишком привлекательно и сексуально. В белой рубашке, рукава которой закатаны и открывают вид на крепкие венистые предплечья; пара верхних расстёгнутых пуговиц, что открывают широкую смуглую шею; небрежная укладка, что утром, скорее всего, была, как всегда, идеальна, но к концу дня успела растрепаться; и острые черты лица, от которых Тэхён был в восторге ещё одиннадцать лет назад.       С возрастом в Чон Чонгуке практически ничего не изменилось. Только стало лучше.       И это определённо слишком плохо для самого Тэхёна.       — Что, вот так сразу? — хмыкает Чонгук, рассматривая Тэхёна так, будто видит впервые. Слишком… заинтересованно. — Даже не спросишь, как прошёл мой день?       — Мне это неинтересно, господин Чон, — отрезает Тэхён.       В кабинете стоит всё тот же приятный полумрак, что не раздражает глаза. Вокруг предметов по минимуму, чтобы не нагружать интерьер визуальным шумом. Будто… оставляет недосказанность и шлейф сомнений. Как и их непонятные взаимоотношения. Аромат сандала и лемонграсса – его парфюма – оседает у Тэхёна в лёгких, и он старается глубоко не дышать.       Он здесь не для того, чтобы просто переспать без обязательств, чувств и ради собственного удовольствия.       Он здесь по работе.       — Перестань, — вновь хмыкает Чонгук, откидываясь на спинку своего кресла. — Меня обижает твой тон. Здесь мы только вдвоём.       Тэхён знает. Он просто старается не переступать грань. Сдерживает себя. Но всё равно говорит:       — Я по делу, Чонгук. Перестань.       Всё же ему так нравится звучание его имени. Оно его успокаивает. И с тем же рвёт на части.       — Я и не начинал, — разводит руками Чон. — Просто хочу, чтобы ты немного расслабился. На мой взгляд, ты слишком напряжён.       Напряжён? А разве может быть Тэхён спокоен, когда он рядом с мужчиной, что вызывает в нём самые противоречивые чувства и крошит его на самые кривые и уродливые осколки? Смешно.       Он нарочно распрямляет плечи и хмыкает в ответ:       — Я спокоен. А вот тебе бы стоило немного и напрячься. Тебя же посадят, ты в курсе?       Спрашивает он в достаточно язвительном тоне. Нарочно. Он попросту не может сразу показать, что этого боится. Тэхён слишком боится, что Чонгука в этот раз посадят, и спасти его не сможет никто. Глупо ли? Возможно. Но для него это сродни особому виду наказания. Это то же самое, что лишить наркомана такой желанной дозы. Обрубить ему весь доступ пусть и к кратковременному, но крышесносному кайфу. Перекрыть кислород. Удушить.       — В курсе.       Бум.       И это отнюдь не грохот где-то на первом этаже. Это у Тэхёна в пятки ухнуло кровоточащее сердце. Ему бы в пору вскочить с места, схватить Чонгука за грудки да спросить, что за чушь он несёт, но он сидит всё так же в мягком кресле и лишь вскидывает бровь, сглатывая.       — И ты так просто об этом говоришь?       — А я должен сказать что-то ещё?       — Смеёшься?       Тэхён не особо верит. Человек, что три года назад сломал его волю, привязал к себе самым отвратительным и изящным способом, заставил пройти против себя и своих принципов, проиграть это громкое дело только ради его блага, сейчас говорит абсолютно глупые вещи.       Так ещё и действительно смеётся, обнажая белые зубы и разряжая повисшую тишину мелодичным голосом.       — Господин прокурор, это разве не ваша мечта? Помнится, ты три года назад отказывался переходить на мою сторону слишком яро. Отчего же сейчас ты так поражён тому, что я готов понести наказание за все свои злодеяния? Кому, как не тебе, знать, что я не невинен?       Действительно.       Скривить губы как способ защититься от собственных эмоций. Тэхён знает, что перед ним сидит человек по уши в крови. И пусть не своими руками, пусть он не напрямую причастен ко всему, что когда-то было и происходит ныне, но всё это исключительно на его совести. В его сердце, в его душе…       А есть ли она у Чон Чонгука? Тэхён вот не совсем уверен. Сколько лет он хранил воспоминания, сколько лет строил свою жизнь лишь вокруг него, даже того не подозревая. Ломал себя, терзал себя, душил и причинял себе моральную боль посредством образа другого человека, который и виновен во всех этих кошмарах… Чонгук его разрушил.       Сломал его личность, сломал его принципы. Опять их рушит. Он уже виновен хотя бы в этом жестоком преступлении против невинного когда-то человека. Так почему же Тэхён не рад? Почему же он сейчас не ликует с бокалом шампанского и не вяжет Чонгука по рукам, зачитывая ему права, будто добропорядочный полицейский?       У него предательски кровоточит сердце. Оно там, где-то борется с холодным разумом и выигрывает.       — Я и радуюсь, — врёт он, легко закидывая ногу на ногу. Будто это вовсе для него ничего не значит. — Просто… хочу понять. Зачем тебе это?       — Считай… — тянет задумчиво мужчина, потирая гладкий подбородок пальцами, — что это мой особый вид мазохизма.       — Ты решил вдруг удариться в практику БДСМ? — вскидывает бровь Тэхён.       Не понимает. К чему сейчас весь этот бессмысленный лепет? Он вроде не в театр пришёл, чтобы посмотреть игру одного очень великолепного актёра.       Чонгуку хоть бы хны. Он пожимает плечами, отвечает увилисто:       — Кто знает…       Бесит.       — Чон! — не выдерживает он, поднимаясь со своего кресла. Уже и правда хочется отправиться домой. К чёрту, надоело. Идти на поводу, смотреть в эти чёрные манящие глаза, испытывать миллионы эмоций за жалкие пару минут. У Тэхёна сердце не такое уж и титановое. — Хватит меня раздражать! — фырчит он. Подходит ближе к столу, к самому Чонгуку и упирается ладонями в край, чтобы он царапнул кожу рук и хоть чуточку отрезвил. — Говори, что ты задумал, и я уйду отсюда. Оставлю тебя с твоим идиотским представлением наедине.       — Я хочу, чтобы ты меня оправдал.       Что?       — Что? — Тэхён не верит своим ушам.       Это уже не особый вид мазохизма. Это самый настоящий садизм. Над ним, Тэхёном, стоящим с приоткрытым ртом и полной кашей в голове.       — Я ведь от тебя зависим, забыл?       Чонгук улыбается, как всегда, как умеет, обольстительно красиво, что Тэхён не может отвести взгляда, и произносит такие важные слова так просто.       Будто озвучивает самый очевидный факт. Или издевается.       Точно, он же от него зависим. Теперь уже напрямую. Но совершенно не так, как того желается.       Да, Тэхён от него тоже зависим. И совсем не так, как Чонгук.       Какой абсурд, какая нелепость…       — Но не тогда, когда от этого зависит моя репутация! — шипит озлобленно Тэхён.       Хватит! И правда надоело. По его совсем скромному мнению, всё это уже переходит границы. И их отношения, которых особо-то и нет, тоже где-то за гранью понимания. Бежать. Бежать, бежать, бежать! Куда подальше от этого человека, из этого дома, от всех (не)обязательств и этих рук, что тянутся к нему, хватая за запястье. Тэхён устал, извёл себя, три года живёт на пороховой бочке, каждый раз боясь и остерегаясь того, что где-то их заметят, поймут, почему же три года назад он так гнусно проиграл дело. Купился, повёлся, позволил себе слабость, что смешалась в ту ночь с отчаянием и похотью.       Бежать…       Но на колени его усаживают слишком резво и за талию держат крепко.       Тэхён инстинктивно укладывает ладони на крепкие горячие плечи, жар которых ощущается даже сквозь ткань плотной рубашки и не успевает возмутиться вновь: тает. За одно мгновение, одну секунду, что не ощущается на фоне этой восхитительной вечности, где Чонгук ведёт носом по его шее, к мочке уха, и опаляет жаром дыхания, даря дрожь во всём теле и колкие мурашки, царапающие позвонки.       — Ну же, дорогой, — мурлычет ему на ухо Чонгук. Легко целует за ушком, просто касаясь одного из чувствительных мест губами; гладит напряжённые лопатки двумя руками, опоясывая, связывая… Точно не убежать, не скрыться. Не сейчас. А может, уже и никогда… — Я не прошу у тебя так много взамен на то, что я тебе дал.       О, эти упрёки. Они изящны: ненавязчивы, но бьют по самолюбию. Дорогие ужины в дорогих ресторанах, оплата отпусков, квартира… Тэхён как содержанка.       Зависимый от чужих ласк наркоман.       — Отпусти… — шепчет он, прикрывая глаза.       Чтобы не видеть всего этого. Скрыться от острого взгляда, гуляющего по его лицу, а он уверен, что на нём с пятьдесят оттенков борьбы с собой.       Бежать, бежать, бежать… Плюнуть, оборвать все связи, покинуть страну, чтобы более никогда не встречаться со своим персональным палачом.       Остаться. Прямо сейчас позволить себя (от)любить, расцеловать и ублажить. Стать хоть на какое-то время с этим человеком одним целым, слиться воедино, ощутить его кожу своей.       И побеждает отнюдь не первое, когда Чонгук вновь опускается на шею, целуя каждый её миллиметр, оставляет невесомые укусы, ладонями сползая с лопаток на округлые ягодицы. Мнёт их и двигает ближе к себе. Чтобы тело к телу.       — Не отпущу, — шепчет он в ответ. — Пока не передумаешь.       А Тэхён уже.       Уже и сам льнёт ближе, вцепляясь пальцами в плечи сильнее, сам начинает елозить на крепких бёдрах, подставляя шею уже под более грубые и жгучие поцелуи. От них щиплет кожу, она горит от каждого прикосновения губ, что оставляют после себя следы – придётся всю следующую неделю носить под ворот рубашек платки или водолазки; первый стонет, когда губы касаются губ.       Приоткрывает рот, впуская горячий влажный язык, и встречается с ним своим, перемещая ладони с плеч на шею, чтобы ногтями царапнуть затылок. Сейчас ему хорошо, что будет потом, уже не столь и важно.       Сожрёт ли его совесть? Определённо.       В данный момент он полностью в чужой власти. Своя же собственная забилась в уголок, под рёбра, и скулит оттуда, совсем неслышимая за шумным дыханием и стучащим в ушах пульсе.       Чонгук всё так же мнёт его ягодицы сквозь одежду, терзая губы своими поцелуями: кусается, оттягивает зубами нижнюю, нарочно заглядывая в глаза, что у Тэхёна уже помутнели, как и рассудок. В них плещется только возбуждение и желание полностью принадлежать этому мужчине. И ничего более.       Когда Чон подхватывает его под задницу поудобнее и вместе с ним же встаёт со своего кресла, Тэхён поражённо выдыхает, впиваясь ногтями в колючий затылок, а потом звучно стонет, когда его спиной укладывают на рабочий стол прямо поверх всех тех бумаг, что уже не имеют значения, и это в какой-то мере тешит его забитое рядом с этим мужчиной эго.       Его ставят превыше работы. Превыше всего. И пускай только в этот момент. Неважно.       Тэхён шире разводит ноги, оказываясь полностью лежащим на столе, и только прикусывает нижнюю губу, принимаясь расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Жутко жарко. Хочется не просто раздеться, а снять с себя скальп. Обнажиться перед этим человеком полностью, чтобы он видел его сердце, вновь качающее кровь в усиленном режиме и что бьётся до одури громко. Показать свою душу. Сказать: «Вот же она, забирай! Это и так всё твоё!»       Тэхён весь для Чонгука. Ему не стыдно и не жаль. Но его звучно бьют по рукам с угрожающим видом.       — Я сам это сделаю, — предупреждающе грозно шепчут. — Только я могу тебя раздевать и касаться твоего тела.       Как собственнически. Хотел бы Тэхён сейчас съязвить, показать свои клыки, рявкнуть: «Так, может, тогда наймёшься в мои горничные, носочки с меня снимать будешь?», но он молчит и из-под ресниц смотрит на острые скулы мужчины, что завораживают и выбивают из лёгких весь кислород. Красивый. Чон Чонгук действительно до одури красивый, и он на самом деле за одиннадцать лет ничуть не изменился.       Тэхён мог бы влюбиться в него с первого взгляда. С первого взгляда он только страдает.       Страдает от бури чувств и эмоций, что одолевают его в одно мгновение, когда Чонгук вынимает полы рубашки из классических чёрных брюк и дёргает в разные стороны, рассыпая жемчужные пуговицы по полу и столу. Он охает, но тут же меняет выражение лица на довольную усмешку, когда Чонгук припадает губами к его ключицам, выцеловывая острые кости, а сам двигается к нему вплотную, чтобы позволить обхватить свою талию ногами и коснуться пахом чужого.       Стоит у обоих и довольно крепко. Тэхёну, чтобы завестись рядом с Чонгуком, много не надо: приласкать, поцеловать, пометить, подразнить языком чувствительные соски, и он уже готов скулить и извиваться, умоляя о большем.       Каждая прелюдия – своеобразный спектакль, где ни одного зрителя, но удовольствие получают оба.       Тэхён подмахивает бёдрами, елозит из стороны в сторону, крепче сжимая талию мужчины в своих ногах, как в стальных тисках; прижимает его ближе к себе, чтобы трение было сильнее, чтобы стимулировать обоих одновременно.       От возбуждения уже становится самую малость больно, член неприятно трётся о жёсткую ткань белья, головка упирается в ремень, и слишком мокро становится в районе ширинки. Хочется совсем немного свободы, но он всего лишь терпит и получает удовольствие, пока его грудь вновь вылизывают, разнят шершавым языком соски, щиплют их пальцами, прикусывают зубами, а руки наминают талию, ногти царапают рёбра.       Тоже помечают, как губы шею.       Тэхён свои руки куда деть не знает, он цепляется пальцами за бумаги, что разбросаны под ним и давно помялись; мнёт их ещё сильнее, запрокинув голову и рассыпав по столу длинные чёрные волосы. С виска стекает капля пота.       Он уже в бреду, а что же будет дальше?       В принципе, ответ он и так знает. Так ведь каждый раз: он начинает сходить с ума только от ласк и поцелуев, а стоит дойти до растяжки или самого секса, он умоляет, игнорируя слезящиеся глаза. Просит сделать с ним хоть что-нибудь.       Взять его, поцеловать, убить. Разницы особой нет. Всё это – одни сплошные пытки.       — Пожалуйста, — шепчет он судорожно, хватая ртом раскалённый кислород. — Чонгук, прошу…       Ах, умоляет уже сейчас? Стало всё настолько плохо?       Тэхён и правда в бреду. Он и так слишком нервничал весь день, переживал и накручивал себя. Чонгук рядом с ним, над ним сейчас – лучшая панацея от безумства, что в него же и вгоняет.       — Что ты просишь, дорогой? — хитрая усмешка не делает лучше.       Чонгук отрывается от его груди, смотрит на него, такого изнеженного и уже изнемождённого, привычно мрачным взглядом, от которого свербит внутри и там же разгорается новое безудержное пламя, и пальцами вновь пересчитывает рёбра, рисуя на них незамысловатые узоры. Щекочет. Сбивает всё возбуждение, от которого уже плавится всё содержимое его черепа и сухо во рту, потому что горит всё изнутри.       Потушите его. Утопите.       Говорится: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Тэхён вот в этих глазах, в этих руках, в каждом слове тонет, а спасаться совсем не желает.       Ему нравится страдать. И наслаждаться этими страданиями тоже.       — Хочу коснуться тебя, — совсем не скрывает своего желания Тэхён, находя в себе силы присесть на столе и уцепиться руками за волосы Чонгука на затылке. — Хочу трогать и целовать в ответ, — откровения сыпятся, как пепел его души в бездонную бездну. — Хочу. Тебя. Всего.       Он может и быть послушным. Делать всё, что ему скажут. А может и вгрызться зубами в чужую глотку, чтобы ощутить на языке вкус крови, и с ним же на губах умереть.       Чонгук улыбается уголком губ. Опять так же обольстительно и сумасводяще. А затем вновь вгрызается в губы Тэхёна, запечатлевая на нём мокрый грязный поцелуй и срывая громкий надорванный стон удовольствия. Тянется к его рукам, что вплетены в волосы, и кладёт их на свою грудь. Даёт потрогать. Ощутить это… Биение сердца. Такое же бешеное, как у самого Тэхёна. Живое. Настоящее. И это всё из-за него одного.       Как же льстит. Но Тэхёну нужно совсем другое. Он делает то же самое: вынимает полы рубашки из-под пояса брюк, дёргает в разные стороны и слышит удовлетворённый стон в его губы, что отзывается внутри новым вихрем, сносящим всё на своём пути. Тэхён редко позволяет себе резкость, но сейчас её хочется до умопомрачения. Поэтому, стоит только коснуться горячей кожи на груди мужчины, он впивается в неё ногтями, царапает до крови, до боли, до скрипа зубов. Причинить боль. Хоть одну десятую того, что он когда-то ощущал и ощущает до сих пор.       Чонгук ему в губы шипит. Больно кусается, проливая в отместку кровь, что тут же слизывает языком, растворяя металлический привкус где-то в общей слюне, а потом больно шлёпает по бедру, вынуждая Тэхна дёрнуться и вспомнить, как же неприятно сейчас ощущается собственное возбуждение, что должно приносить совсем другое чувство.       Он спускается с груди мужчины на пояс его брюк, слишком быстро и нервно расстёгивает пуговицу с ширинкой и, разорвав с громким чмоком тягучий поцелуй, спускается со стола вниз, на колени. Лицом к лицу с влажным, крупным горячим членом.       Если бы у Тэхёна спросили: «У кого из всех твоих любовников был лучший?», он бы непременно ответил, что у Чон Чонгука.       Может, преувеличивает, но сейчас, глядя на то, как мужчина обхватывает ладонью член у самого основания и чуть ступает вперёд, чтобы провести истекающей смазкой головкой по искусанным опухшим губам Тэхёна, у него нет никаких сомнений.       Тэхён призывно приоткрывает рот, высовывая наполовину язык, чтобы прикрыть нижние зубы, и смотрит снизу вверх, слишком жаждуще и преданно. Будто ручной пёс, что ждёт похвалы от своего хозяина. Жалкий и никчёмный, но слишком возбуждённый и счастливый именно сейчас.       Горячая головка опускается на кончик языка, оставляя на нём чуть горьковато-солоноватый привкус, и Тэхён лишь блаженно стонет. Он знает, что Чонгук не любит, когда ему просто сосут. Он любит трахать в рот, поэтому, сцепив пальцы на собственных бёдрах, он набирает в лёгкие побольше воздуха через нос, пока член легко скользит по его языку, просто на пробу, просто дразня, а потом слабо кивает головой.       Член доходит до корня языка слишком быстро и неожиданно. Тэхён противно вякает от неожиданности, ощущает, как ту же начинает саднить горло и как щиплет уголки губ от размера, но приходится лишь зажмуриться, поелозив на коленях, и сцепить пальцы на бёдрах ещё сильнее. Чонгук всё же выходит из глотки на пару секунд, вновь ненавязчиво играясь головкой с кончиком языка, а потом толкается вновь. Глубоко и быстро. Никаких нежностей и прелюдий. Тэхён знает и принимает. Он шире раскрывает рот, насколько может, и чуть прижимает корень языка к нёбу. У него завтра важное совещание, голос ему всё-таки ещё понадобится.       Слюна слишком громко хлюпает в оглушительной тишине. Тэхён слышит этот звук, слышит звуки, исходящие из его рта, когда Чонгук вбивается слишком глубоко и резко, слышит его шумное дыхание и слегка хриплое, надорванное:       — Блять.       И сам растворяется в этом поразительном чувстве удовлетворения. Ему не больно, не неприятно, ему не стыдно и не страшно, что он может перейти черту и навредить. Нет. Тэхён знает, что Чонгук никогда не позволит этому случиться, насколько бы грубый секс он ни любил. Иногда с ним нежничают. Иногда. Сейчас, когда головка члена без продыха касается стенки его горла, его никто не щадит.       Слюна пенится и стекает по подбородку и уголкам рта. Она капает на грудь и неприятно стягивает кожу, когда засыхает. Слёзы по щекам текут непроизвольно. Ему не больно, это просто рефлекс. И из-за слёз перед глазами пелена. В какой-то момент Тэхёну кажется, что он сейчас упадёт, поэтому он хватается руками за бёдра мужчины, вновь царапая их ногтями. Опять неосознанно возвращает одну десятую боли. Вряд ли он просто когда-то сможет сделать больнее, чем сделали ему. Но… опять же: он тоже мазохист.       Его трахает в глотку его же панацея. Душит и иногда шлёпает по щекам, чтобы отрезвить. А ещё даёт крохотную передышку. Тэхён откашливается, собирая во рту горькую слюну, сплёвывает её себе на грудь – хуже уже не будет, там кожу и так стянуло; а потом отпускает бёдра Чонгука и одной рукой касается его лобка, собирая ногтями короткие жёсткие волоски, а второй – мошонки. Перебирает в руках тяжёлые горячие яйца, ласкает, потому что знает, что ему это нравится; пока в его глотку снова входит крупный венистый член.       Возможно, Тэхён бы сейчас хотел сосать его сам. Касаться языком уздечки, толкаться в уретру, собирая капли предэякулята, вести языком от основания до головки и завороженно смотреть на то, как блестит чужой член от его слюны и смазки, но не сегодня. Нет.       Сегодня в его рот толкаются ещё пару грубых раз, а потом выходят, хватают двумя пальцами за подбородок, заставляя рот держать всё таким же открытым, и сплёвывают ему на язык. Тэхён блаженно стонет.       Он любит грязь. Любит пошлости. Любит, когда с ним обращаются так.       Он неправильный. И в пару себе же нашёл такого же.       Всё не устают посещать мысли, что будь та ночь одиннадцатилетней давности светлее и теплее, то всё бы сложилось иначе. Они ведь друг другу подходят. Они сочетаются. Чёрное и кроваво-красное.       У Чонгука душа чернее ночи. У Тэхёна истекает кроваво-красным. Чем не идеальный тандем?       На ноги его поднимают рывком подмышки. Стоять он всё ещё может сам, поэтому в душ он идёт сам, правда, пошатываясь. Но его придерживают за талию – как заботливо – и даже помогают снять с него брюки, наконец-то освобождая красный и влажный член. Из-за облегчения он стонет, запрокидывая голову, когда его члена касаются горячие пальцы и мелко надрачивают. Не пытаются довести до оргазма, ещё слишком рано, но вновь дразнят и испытывают.       Под струями тёплой воды, Чонгук обхватывает его член ладонью, натягивая крайнюю плоть, собирает на неё вязкую смазку, которой Тэхён уже истёк вдоль и поперёк, царапают ногтем уздечку, вынуждая его дрожать и извиваться в чужих руках, ласкает весь ствол от основания до конца.       Холодный кафель за спиной немного отрезвляет. Но и эта трезвость меняется на удушающее опьянение, когда Чонгук обхватывает оба их члена своей ладонью и быстро дрочит, вгрызаясь вновь в его и без того зудящие и опухшие губы. Целует так же остервенело, собирает с них собственный вкус, ничуть не стесняясь и не брезгуя такой интимностью; играет с языком, посасывает и кусает. Тэхён стонет почти безостановочно. Он мог бы кончить ещё на моменте минета, потому что это приносит ему точно такое же удовольствие, что и его партнёру, но сейчас он начинает дрожать куда более заметнее.       Поджимаются пальцы на ногах и руках. С губ срывает надорванный гортанный вскрик. Он всё же кончает, забрызгивая спермой кулак Чонгука, его член и лобок. Она тут же под водой стекает в слив, не оставляя после себя и следа. И за ней по стене хочется стечь Тэхёну, но Чонгук тут же подхватывает его за талию руками и поразительно бережно убирает с его лба намокшую и противно липнущую чёлку.       — Так быстро? — усмехается он, касаясь костяшками пальцев его красной скулы. — Я ведь даже тебя не растягивал ещё.       А Тэхёну больше и не надо. Он старается прийти в себя как можно быстрее, слизывает с губ оседающую на них воду, отворачивает лицо от потока, чтобы надышаться и освежить голову, а потому он усмехается в ответ и обнажает зубы, игриво подцепляя ещё дрожащими пальцами подбородок мужчины.       Язвит в ответ:       — Так начни.       Вызов принят. Хотя… это была слишком желанная просьба.       Из душа они выходят минут через пять и, даже не до конца обтеревшись полотенцами, Тэхён падает на широкую мягкую кровать животом, приподнимая задницу к верху. Из-под влажных тяжёлых ресниц он наблюдает за тем, как Чонгук достаёт из тумбы смазку и вновь возвращается к нему. Красивый, подтянутый и сексуальный. Тэхён возбуждается вновь, когда горячая ладонь ложится ему на поясницу, ползёт вверх по позвоночнику, касаясь каждого позвонка, будто пересчитывает их и выбирает, какой лучше Тэхёну сломать, а потом пропадает на пару секунд, чтобы вернуться уже к округлым, осыпанным мурашками ягодицам и смазать их холодной, по сравнению с температурой в комнате и кожей, смазкой.       Контраст вынуждает чуть выгнуться в пояснице, но оно Чонгуку даже на руку. Открывается слишком прекрасный вид на гладкий анус. Тэхён никогда не заморачивался над тем, сколько волос на его теле и в каких они местах, но три года назад он выбрал бритьё самостоятельно. Только пространство меж ягодиц, лобок и ноги он не трогает, но для Чонгука хотелось быть красивым.       Хотелось быть желанным. И когда он слышит за своей спиной удовлетворённый вздох, то улыбается уголком губ и на коленях подползает ближе к мужчине.       Когда один палец проникает в него без особого предупреждения, сразу на всю длину, он тихо вскрикивает, глуша себя в ворохе взбившегося одеяла, но его успокаивает вторая рука, что очерчивает каждую ягодицу по очереди, а потом спускается по тазовой косточке к члену и обхватывает его у основания, легко скользя вверх.       — Тихо, — и голос тоже успокаивает. Шепчет куда-то в поясницу, на которой растворяется поцелуй. Мягкий и трепетный. Откуда в нём вдруг столько… чувств? — Я не сделаю тебе слишком больно, ты же знаешь?       Знает. Конечно, Тэхён знает. Чонгук никогда не причинял ему физической боли. Его люди – да. Моральную – да. А физической от него он никогда не чувствовал. Глупый слепой котёнок, что верит каждой человеческой руке, готовой приласкать.       Второй палец оказывается в нём через пару минут. Для него – всё ещё узко, но когда они касаются простаты, Тэхён разом забывает о любом дискомфорте. Он гортанно стонет, подаваясь бёдрами назад, насаживается на пальцы сам, желая вновь получить тот же разряд тока по всему телу, то же невероятное удовольствие, и толкается членом в чужой кулак.       Снова стоит. Снова болезненно приятно.       Пальцы в нём расходятся в разные стороны, медленно выходят и быстро входят, растягивают постепенно. Третий добавляться не спешит. Чонгук больше не пытается причинить дискомфорт. Он по-прежнему целует поясницу, дрочит одной рукой, второй трахая сзади. Пальцы попадают по простате с незамысловатой периодичностью. Чонгук находит её не случайно, он каждый раз знает, под каким углом вогнать их до основания. Три раза мимо, один – в точку.       У Тэхёна вновь плывёт перед глазами, вновь от частого шумного дыхания сухо во рту, и в глотке уже першит. А он продолжает пытаться насадиться на пальцы самостоятельно и толкаться в узко сжатый кулак одновременно. Двойное удовольствие рождает перед глазами пелену и вновь капли пота, что стекают по вискам и мочат под ним одеяло.       Жарко невыносимо. Всё ещё хочется снять с себя скальп, но… что же тогда от него останется?       Очевидно, что уже ничего и не осталось. Он полностью в этом человеке. Им дышит, им живёт, им заменяет своё сердце и его пускает по венам вместо крови. Тэхёна уже не существует. Существует уже Чонгук в его обличии, потому что он под кожей, где-то глубоко внутри, поселился под рёбрами и ломает, ломает, ломает.       Третий палец добавляется через долгих десять минут. Они Тэхёну кажутся небывалой вечностью, но теперь его трахают тремя, и с каждым проникновением точно по простате. Но в этот раз оргазм так быстро не наступает. Будто специально, будто само тело против очередной поспешной разрядки. Растянуть это удовольствие, упиться им вдоволь – вот приоритет.       Тэхён уже по одеялу скользит лицом. Ему совершенно не важно, как он выглядит, потому что тихо стонущий за его спиной Чонгук – лучшая награда. Лучшее отражение. Тэхён красив даже в своём расхристанном виде. В этом… его особый шарм.       На каждом судебном заседании он строг и выглядит великолепно, на каждом совещании – всегда в строгом костюме, сосредоточен, а на лице нет ни одной эмоции. Только спокойствие. И только с ним он позволяет себе весь этот строгий вид терять. Нелепо открывать и закрывать рот, хлопать глазами, жмуриться, хмуриться, выглядеть затраханным, уставшим.       У Чон Чонгука для Тэхёна привилегия. А есть ли подобные для него?       С пальцев Тэхён соскальзывает сам. Он ощущает себя достаточно растянутым, достаточно возбуждённым и желающим, а потому он переворачивается с живота на спину и, присев, тянется руками к по-прежнему привлекательно стоящему члену Чонгука, и проводит ладонью от основания до головки, облизывая сухие губы.       Загнанно шепчет, заглядывая в точно такие же, как и у него самого, чёрные, полные желания глаза:       — Я хочу тебя оседлать. Ляг поудобнее.       Больше звучит как нелепый приказ. Тэхён сейчас не выглядит таким уж строгим и сосредоточенным, как на работе, но Чонгук его отчего-то слушается, тихо посмеявшись. Укладывается на спину, чуть раздвигая ноги, чтобы Тэхёну было удобнее оседлать его бёдра, и приглашающе по ним хлопает, наблюдая за тем, как Тэхён на коленях подползает ближе, перекидывает одну ногу через его живот и садится задницей вплотную к члену.       Он подцепляет пальцами с кровати бутылёк со смазкой, выдавливая себе немного на пальцы, растирает её по члену Чонгука и по своему анусу, а потом медленно вводит сначала головку, чтобы дать себе немного времени привыкнуть. Чонгук вбивается в него сразу же и резко. Тэхён от неожиданности вскрикивает, роняя голову ему на грудь и содрогаясь от слишком приятного попадания по простате, но тут же выпрямляется и упирается теперь в его грудь руками, принимаясь двигаться самостоятельно.       Чувство наполненности кружит голову.       Чонгук хватается обеими руками за его бока, сжимая их в своих пальцах до заметных отметин, и в ответ начинает подмахивать бёдрами, чтобы входить глубоко и резко. Тэхён бы так не стал. Но сейчас балом вновь правит отнюдь не он.       Вновь показывают, кто же здесь главный Сатана. Кто его личный верховный жрец и покровитель.       Тэхён не спорит. Он чуть привстаёт на коленях, позволяя трахать себя быстро и размашисто. До шлепков кожи о кожу, до подрагивающих от сильной стимуляции простаты ног, до сорванного от стона голоса. Он вновь мокрый и влажный, смазка с его члена капает Чонгуку на живот, которую он собирает с себя пальцами, а затем проталкивает их Тэхёну в рот, заставляя облизывать и сосать. Ощутить собственный вкус. Распробовать. А затем обхватить одной рукой за талию, присесть и сцеловать этот самый вкус с его губ.       Вновь развратно и грязно. Головокружительно сладко. Дышать становится тяжело. Кажется, что кислород в спальне нагрелся до поразительной температуры. Она плавит его кожу, плавит его мозг, плавит его внутренности.       Всё, на что хватает Тэхёна в бешеном темпе – стонать. А вот Чонгук шепчет ему на ухо, прикусывая мочку и оттягивая её зубами:       — Мой любимый мальчик. Дорогой и красивый. Как самая ценная куколка в коллекции.       Тэхён слышит только: «…любимый». Зачем другие слова? Зачем это омерзительное «…куколка в коллекции»? Нет. Это всё фальшь. Он не чья-то игрушка. Не чья-то кукла, которой можно вертеть, как пожелается. Он – любимый. Не иначе.       Чонгук ему ни разу такого не говорил. Ни разу не позволял себе таких громких слов. А Тэхён ведь так рад. Его от этого мечтательного обращения берёт неконтролируемая дрожь. Он вновь кончает, но уже слабо и мало, а по ощущениям слишком ярко и остро. Сил уже не остаётся совсем. Он падает на крепкое тело совсем, пока Чонгук что-то бессвязно стонет ему на ухо и доводит себя до оргазма с его помощью. Использует его обмякшее тело, продолжая вбиваться в растраханный вход ещё с пару минут, и только потом кончает, заполняя своей спермой. Целует взмокшую тэхёнову макушку, целует его красное влажное лицо, целует в уголок губ.       Делает всё для того, чтобы Тэхён был с ним. Для него. Ради него. За него.       Пользуется и ломает. Кромсает и собирает вновь. Привязывает, чтобы не убежал.       Тэхён ведь не сможет. Уже нет. Он от Чонгука по-настоящему зависим. Готов на всё, лишь бы ощущать его присутствие рядом. Чтобы слышать голос на тайных свиданиях и телефонных разговорах, чтобы видеть его лицо и иметь возможность его целовать и касаться.       Чтобы чувствовать себя нужным.       Тэхёну нравится быть с ним. Чонгуку нравится спать с ним и ломать его принципы и нравы.       Это всего лишь созависимость. И ничего более.