Песнь для князя

Меж городов и деревень с некоторых пор ходит легенда о князе Кайдале и княгине Мирдаре. Только Кайдал поначалу был никаким не князем, а неизвестным юношей, вышедшим из лесной чащобы – то ли волхва сын, то ли лешего приемыш. Шел куда глаза глядят, свою судьбу искал, а нашел в бесплодном краю вещую птицу Гамаюн. Но ни о прошлом, ни о грядущем он ее не спросил, лишь поклонился чудной птице и разделил с ней нехитрую еду. И остался на три дня, рассказывая для Гамаюн истории, принесенные из далеких лесов. А потом пропала вещая птица, зато Кайдал встретил девушку Мирдару – рыжую, как солнце. Три дня они шли по глухим местам к людям да разговаривали по душам, и Кайдал оберегал незнакомку, точно родную. На четвертый день обратилась Мирдара птицей Гамаюн и спросила: какое обличие ему больше по нраву? А Кайдал ответил, что в любом обличии она ему дорога, а уж в каком виде и с кем быть – только ей решать. За это и полюбила его Мирдара. И в город, где потом начал княжить Кайдал, вошла уже его законной женой. Никто не знает наверняка, быль это все или выдумка. Зато есть другая история, и уж она-то – чистая правда. Вольгородская земля богата и обширна, в ее многочисленных городах хватает того, на что не прочь позариться и нечестные князья, и разбойники, и даже соседние народы. Но не так уж и страшатся нападений жители Вольгородья. Едва принесет весть дозор или появится враг на горизонте, как разжигают костры, и с густым дымом клич о помощи несется до самой столицы княжества, к серебряным башням Вольгорода. И, не успеет солнце далеко пройти по небосклону, как уже вылетает из ворот княжеская дружина с Кайдалом во главе. Вся дружина князя хороша. Но более всего уважают и побаиваются тех, кого кличут старшими дружинниками. Девятеро их вместе с князем. Девять одетых в меха и легкую кольчугу бойцов, мало друг на друга похожих. Среди них и мужчина с метками волхва на лице, и совсем еще малец, и худосочный юноша-писарь, и три девушки, из которых одна всегда в мужском наряде, а другая – с тугим луком за плечами. Когда готовится ударить войско Кайдала, он со старшими дружинниками всегда стоит впереди. И им же первым приказывает звучным голосом. – Сухот! Построения все запомни, в наставление для гридей запишешь, – говорит Кайдал и указывает на небо. – Яника и Хотен, со мной идете. Данимир, пригляди сверху. Алюйта поодаль, как всегда, а ты, Ратко, гляди в оба – береги ее. Весенна, ты свое дело знаешь, да сама в беду не попади. А ты, Хвальбог... – Я знаю, княже, – улыбается волхв. – Не огорчай себя лишний раз словами о коварстве. Все сделаю, коли придется. Кайдал кивает. – Вперед. Дружинники встряхиваются, разминают плечи, и что-то в их глазах меняется, блестит не по-здешнему. Сухот, тонкокостный паренек с близоруким прищуром, словно бы мигом заворачивается в свой темный кафтан и вороном уносится ввысь, чтобы оттуда наблюдать за боем. Взлетают и Данимир с Весенной: он, светлоглазый и стройный, мчится по воздуху беркутом, а она, с белоснежной косой да знахарской сумой, вспархивает жаворонком. Юный Ратко улыбается, показывая белые зубы, его пестрый наряд обращается гладкой шерстью, и вот уже буланый конь с длинной гривой нетерпеливо приплясывает на месте, где только что стоял парень. Алюйта ловко накидывает на него потник с крепкими веревочными стременами, вскакивает на коня и выхватывает из-за плеча лук с натянутой до звона тетивой. Черные глаза лучницы хищно сверкают, а подол широкого с разрезами платья трепещет на ветру, словно знамя. Хвальбог щурится на небо с улыбкой, трогает висящий поверх шкурных одежд костяной амулет, а потом ударяет посохом по земле и с гулким шелестом исчезает, опадает вниз. А в траве блестит стремительная лента змеиной кожи: волхв ядовитой гадюкой струится по полю. Яника и Кайдал превращаются одновременно, после того, как дал князь указания всей дружине. Белеют черные волосы девушки, а потом и вся она, издали похожая на юношу, и вот синеглазый барс-ирбис ступает на землю мягкими лапами, в которых прячутся острые когти. Рядом с ней растет и темнеет фигура князя. Тускло блестят клыки, дыбится серая шерсть на загривке, горят золотом глаза. Уже не князь, а огромный волк, в холке высотой с человека, глядит на приближающихся врагов. Хотен же, когда двигаются дружинники вперед, начинает бег человеком. На ходу его косматые темные волосы сливаются с бурой шерстью, раздаются все шире плечи, тяжелеет поступь. И вот уже не низкорослый хмурый мужчина бежит навстречу вражескому войску, а громадный медведь ступает по дрожащей от его шагов земле. Единым строем мчится дружина вслед за князем-оборотнем. А тот вместе со старшими дружинниками уже влетает в ряды супостатов. Одним прыжком волк перемахивает ощерившиеся остриями копья, сминает попавших под его лапы и с рыком рвет горло ближайшего врага. Смешиваются пешие воины, пытаются отойти, спастись, да только некуда, и вот уже стоит волк в кольце из мертвых тел. Дыбится шерсть на загривке, страшно блестят оскаленные, поалевшие от крови клыки, и несется из пасти рык. Одновременно с волком пролетает меж воинов и барс-ирбис, только не в пеших целится, а устремляется к идущей строем коннице. Прыгает, распрямив стройное тело в воздухе, и впивается когтями в седока. Кричит всадник, испуганно ржет и встает на дыбы конь. И когда ослепленный человек падает на землю, хватаясь за разодранное лицо, барс длинным прыжком бросается на следующего противника. Точно белая молния, мечется ирбис, оставляя от вражеской конницы перепуганных скакунов да лежащих на земле раненых и мертвых. И блестят глаза барса, синие, точно небо нездешнее, не этого мира свод. Может, и попытались бы оправиться враги, взяться за оружие покрепче, но по следу волка и барса неотвратимо несется медведь-исполин. Под его лапами с треском разлетаются щиты, когти рвут кольчугу, точно льняную рубашку, об шкуру его ломаются копья и стрелы, да и клинки едва ли наносят заметные раны. Неистовствует медведь, крушит людей, словно сухие деревья, и крики их заглушает глухой, низкий рев. Пока рубятся пешие и конные, лучники уж взяли княжеское войско на прицел. Но не суждено им бить наповал. То одному, то другому на плечи обрушивается с неба стремительная тень, оглушает пронзительный клекот, рвут шею и лицо острые когти беркута. Стреляют по птице, да без толку: слишком верток, слишком быстр беркут, наделенный далеко не птичьим разумом. Позже прочих появляется впереди лучница верхом на буланом коне. Стоит она в стременах, прямая, словно сама стала натянутой тетивой. Одна за другой свистят стрелы, вонзаясь в тела врагов, а конь без лишних слов и понуканий уходит от ударов, перескакивает преграды, острыми копытами бьет по щитам и шлемам. И пляшет в глазах коня шальная, жгучая радость победы над врагом, что горит во взгляде любого молодого воина. Взор лучницы же, напротив, холоден и спокоен, и метко целит в слабые места чужой защиты. Позади, где уже прошлась битва, за собой оставляя раненых и убитых, порхает жаворонок. Заприметив жест с мольбой о помощи, услышав тихий хрип, жаворонок камнем падает к земле и обращается белокурой девушкой. Скидывает она сумку с плеча, ловкими пальцами растирает травы и накладывает на раны повязки. И, едва закончив с очередным раненым, опять взлетает травница в обличье жаворонка. Знают дружинники, что под ее присмотром выживут многие из тех, кто мог бы погибнуть сегодня. А выше всех, даже ясноглазого беркута, кружит над полем ворон. Он спокоен и безмолвен, он – лишь летописец, его дело – смотреть и запоминать, чтобы потом запечатлеть в книгах каждую важную деталь. Чтобы и потомки знали о князе-оборотне, о походах его, о славных и трудных победах. Лишь одной живое существо не углядеть под собой ворону, не заметить с высоты. Это с тихим шипением ползет по полю брани гадюка, темным серебром поблескивает в притоптанной, обагренной траве. Достигнув чужого стана, неслышно проскальзывает змея мимо малочисленной стражи к тому месту, где стоит на холме, напряженно глядя вперед, вражий воевода. Стремительный бросок – и вскрикивает воевода, схватившись за ногу повыше сапога. Наливается болезненным огнем змеиный укус, расползается по телу слабость. Воины высматривают в траве змею, но ее уж и след простыл. Зато в стороне вырастает будто из-под земли поджарый волхв со спокойным, насмешливым взглядом. – А теперь слушайте меня! – звучно говорит он и вскидывает руку с глиняной склянкой. – В этом сосуде спасение от яда. Хотите воеводе жизнь сохранить – трубите отступление и сдавайтесь на милость князя. Только так и себя, и воинов своих... – Убейте колдуна! – хрипит воевода. – И склянку заберите! Хвальбог сокрушенно качает головой. – До чего же ты глуп. Воины бросаются к волхву, сверкает направленное на него оружие, но не бежит волхв – лишь с размаху разбивает склянку оземь. Воевода бледнеет от ужаса. А Хвальбог шепчет, шипит неведомые слова и весь вспыхивает золотом. Тяжело ложатся на землю огромные кольца змеиного тела, сверкает кожа, и громадный полоз поднимает голову, не мигая глядит на замерших в страхе людей. Потом кто-то из них неосторожно сдвигает копье, и полоз стремительно бросается вперед. Челюсти смыкаются на руке воина, с хрустом ломается кость. Над холмом раздается вопль. Не в силах больше ждать, ведомые скорее ужасом, чем яростью, другие воины тоже бросаются на змею. Хвальбог вступает в свою битву. Металл соскальзывает по гладкой, прочной коже, копья ломаются, перекушенные полозом, одна за другой остаются раны на телах воинов. Но не все враги бьются с волхвом. Воевода с десятком приближенных и сторожей, хромая, бежит с холма, к реке, на которой стоит легкая, быстрая ладья. Не сразу Хвальбог замечает коварное, но бессмысленное бегство воеводы. А когда видит, обращается вдруг гадюкой. Еще живые воины в растерянности озираются, а волхв уже принимает человечий вид на другом склоне холма и вскидывает посох. – Алюйта-а-а! – воем ветра несется над полем битвы. – По реке уходят! Алю-у-уйта! Прокатывается и затихает голос. Поспешно всходит на борт ладьи воевода со свитой. А из гущи боя вырывается на коне черноглазая лучница. Во весь опор несется Алюйта к реке, вскипает земля под копытами обращенного Ратко, разлетаются в стороны пыль и трава. Вот уже и холм. Вот и берег. Но зря спешили дружинники. Ладья на середине реки, и не достать ее с берега, не перегнать ни пешему, ни конному. Спокойна Алюйта. Подлетает она к самой воде, закидывает лук за спину и спрыгивает с коня. – Дальше сама, – коротко говорит она. И бросается в реку. В движении девичье тело в развевающемся платье вытягивается, сверкает серебром и зеленью. Всплеск – и громадная щука уходит под воду. Стремительный силуэт мелькает в глубине, нагоняет ладью, как рассвет настигает уходящую ночь. Рывок – и щука высоко выныривает из воды, осыпая воинов на ладье брызгами. А затем на палубу спрыгивает девушка с луком за плечами. Каждый воин знает, что лук и стрелы нужны, чтобы бить врага вдалеке. В ближнем бою они мало чем полезны. Да только не каждый воин так умел, как черноглазая дружинница. Движется Алюйта по ладье, словно танцует, в упор расстреливая врагов, увертываясь от их ударов, легко удерживаясь на самом краю. Не утерпев, кто-то бросает тяжелое снаряжение и прыгает в воду – авось доплывет до другого берега да еще выживет! Но тщетна надежда. Закончив со всеми, кто оставался на ладье, Алюйта взглядом находит тех, кто прыгнул в воду. И шагает следом. Бурлит река. Раздаются и захлебываются крики. А течение уносит мертвые тела да кровавые пятна. Хоть и с чудесной помощью князя, а все же долго бьются дружинники. День уже близится к закату, краснеет свет, заливающий такую же алую землю. Разбит враг, наголову разбит, и никаких пленных не взяли вольгородцы. Снуют дружинники, собирая оружие и раненых товарищей, укладывают тела павших для погребальных костров. А меж людей ходят звери. Помогать сейчас – не их задача. У них другое дело. Медленно собираются они у маленького пригорка, постепенно обращаясь в людей. Спускаются и принимают человеческий облик птицы, и вот уже все сменяют перепачканную кровью шкуру на доспехи и меховые плащи. Лишь один зверь стоит, замерев, низко опустив голову и тяжело дыша. Волк. Дружинники, осторожно шагая, окружают князя. Не раз и не два они наблюдали такую картину, а все-таки сердце снова сжимается. Князь Кайдал – великий по силе оборотень, колдун чащобы, ровня Хвальбогу с его покровителями. Всю жизнь он мог в зверя перекидываться и возвращаться обратно, когда пожелает. Но теперь все иначе. Одиноко было оборотню-князю. Захотел он поделиться своей силой с самыми верными друзьями, с лучшими воинами. И каждому из семерых даровал зверя, чей дух взрастил в себе – лишь Хвальбог черпает силу от иных истоков. У всякого колдовства есть цена. Вот и Кайдал теперь платит свою каждый раз, когда обращается в зверя. Чем больше дружинников наделял он силой, тем ему сложнее было перекидываться в человека. И наступил день, когда сам он уже не смог этого сделать. Крепко впиваются в человеческую душу князя когти зверя, плотно облепляет жесткая шкура, просыпается грозный рык вместо голоса. Вот и стоят дружинники вокруг своего князя, даровавшего им сладкую, полную силы и воли звериную жизнь. Стоят и ничего не могут сделать. Лишь ждать да надеяться, что зверь, напившийся крови в битве, не кинется на своих. Тогда придется старшим дружинникам снова вступить в бой. Но уже безо всякой радости. Один только Хвальбог приближается к князю, протягивает ему раскрытые ладони, мягко улыбается. – Вот и закончился бой. Будь спокоен, княже. Ты победил. Погляди на меня, старый друг, – ласково говорит он, и в глазах ни тени страха. – Прислушайся, княже. Ты слышишь песню? Уши волка чутко вздрагивают. И в шелесте трав, треске огня, шагах и перезвоне металла слышится ему тихий голос. Голос княгини. «Солнце, наш Отец священный, Князя вынь из шкуры тленной, Пусть вернется к отчим стенам Человеком неизменным...» В далеком Вольгороде, озаренном тем же красным закатом, на стене стоит и смотрит в поле Мирдара. Никого нет вокруг, и некому увидеть, как княгиня распускает косы. Словно огненная волна, развеваются волосы на ветру. А Мирдара шепчет в небо – поет вещая птица Гамаюн. «Воссияй, Луна, над полем, Утоли печаль и боли, Приведи, Луна, домой Князя телом и душой...» Медленно опускается солнечный лик за край земли. Стоят дружинники молча, боясь шелохнуться. Вдруг на этот раз чары не помогут? Вдруг ходить их князю волком до конца своих дней? Даже Хвальбог замер. В светлых глазах отражается пламя угасающего заката. Не ему сомневаться в древнем колдовстве, на любви замешанном, да только каждый раз боязно. А вдруг и правда?.. Но несется из Вольгорода голос той, что никогда не теряет веры. «Ты лети ко мне с восходом, Перейди поля да воды, И не зверь, а человек, Возвратись ко мне, мой свет!» Последние лучи солнца бросают черные длинные тени на землю. И в этом алом свете волк вдруг вскидывается, а потом выгибает спину дугой – и меняется. Точно пепел, осыпается обличье зверя. Исчезает шерсть, сменяясь кольчугой, втягиваются когти, пропадают клыки, и горящие глаза волка обретают свой прежний темный цвет. И вот уже человек, не устояв на ногах, опускается на колени прямо в траву. Тихий вздох проносится над полем. У дружинников отлегло от сердца. Они улыбаются, будто сами спаслись от вечной судьбы бессловесного зверя, и подходят ближе. Хвальбог уже подставляет плечо, чтобы опереться князю. Встает Кайдал, смотрит на свою дружину. В потемневшем воздухе он различает лишь очертания, но и того довольно. Родные все лица вокруг. Радостные. А там, далеко, среди серебряных башен, его тоже ждут с радостью в сердце. – Благодарю, – медленно кивает Кайдал. – Не нужна ли помощь, княже? – с легкой тревогой спрашивает Весенна. – Нет. Со всем покончили? – Да, княже. Дружина готова выступить, – отвечает Данимир. – Если только не прикажешь на ночлег встать. – Лучше отправимся скорее. – Тогда в дороге расскажем, что ты не видал, – добавляет Яника. Кайдал обводит взглядом поле, на котором горят погребальные костры. Вновь кивает. – В путь. При свете луны и огней скачет дружина прочь, к родному городу. Возвращается с победой, что жизнями куплена – а все-таки с победой. И на рассвете вспыхивают перед ними, совсем рядом, крыши теремов и башен. Город приветствует дружину шумом и ликованием. Выбегают навстречу жены, матери, дети. Темнеют лица тех, кто не видит родных в рядах воинов. Кайдал со старшими дружинниками едет прямо на княжеский двор. И в дверях терема видит Мирдару. Светлая, точно заря, она спускается с крыльца и спешит навстречу. Не в силах ждать Кайдал. Спрыгивает с коня, бросает поводья подбежавшему гриде, и вот уже рядом с Мирдарой, обнимает, подхватывает, глядя на нее, как в ясное небо. – Здравствуй, душа моя, – выдыхает Кайдал, будто завороженный красотой жены, как годы назад. – Вернулся, касатик, – в голосе Мирдары та же нежность, что и в первые месяцы их супружничества. – Вернулся, сокол мой. – Ты возвратила, – шепчет князь и касается ее лба своим. – Спасибо. Дружинники в стороне улыбаются, отводят взгляды и шепчутся еле слышно – притворяются, что их здесь нет вовсе. Вроде князь их и не мальчишка давно, а с женой будто голову теряет, никого вокруг не видит, не слышит. Хорошо хоть во дворе, а не за воротами милуются. Данимир шутливо приобнимает за плечи Янику, та сбрасывает его руку, но в глазах пляшут смешливые искры. Хвальбог глядит на них с улыбкой, как на детей. Вдруг во дворе раздается новый голос, звонкий и ясный: – Отец! С крыльца терема, увернувшись от рук учителя, слетает мальчишка и бросается к Кайдалу. Тот подхватывает сына, ласково треплет рыжие, как у матери, волосы. – Здравствуй, Ладияр! Вот я и дома, родной. – Я тебя в окно выглядывал, а Белик мне все – в книгу смотри! Князь и без твоих взглядов скоро воротится, зато грамоту так не выучишь! – взахлеб рассказывает Ладияр, крепко обнимая отца за шею. – Чем же это Белик не прав, скажи на милость? – удивляется Кайдал. – А матушка говорит, что коли не будет она тебя ждать и на стену выходить, так может и беда случиться! Если я тоже буду ждать, мы точно ничего дурного не допустим. Я так думаю, – важно заявляет Ладияр. Кайдал смеется и ставит его на землю, снова потрепав по голове. – Значит, и тебе спасибо, сынок, что все мы тут да живы-здоровы. Но грамоту все же учи. Невежда князем не станет. – Обязательно выучу! Только ты мне сначала про битву расскажи, отец, – просит Ладияр. – Как вы врага разбили, а? Правда, что на реке бились? Они в реку от вас прыгали? – Дай отдыха отцу, не донимай его, – качает головой Мирдара. – Будут рассказы, но позже, – обещает Кайдал. – А можно я пока с дружинниками твоими поговорю? Пожалуйста! Я скоренько! – Иди уж, неслух, – вздыхает князь. Ладияр бежит к дружинникам, приветствует, беседу заводит, а Кайдал и Мирдара переглядываются с улыбками. Словно маленькое солнышко выкатилось во двор и каждому подарило по лучику. Светлеют лица воинов, оживляются, будто и не было битвы да бессонной ночи. Ратко говорит звонко, почти как сам Ладияр, Яника и Данимир перебивают друг дружку, Весенна ласково гладит маленького княжича по плечу. Тут Кайдал окликает их: – Как наговоритесь, может статься, и отдохнуть надумаете? – с усмешкой спрашивает он. – Мой дом для вас открыт. Если, конечно, Ладияр вас раньше не уморит. Дружинники только смеются и с благодарностью принимают приглашение князя. Тот первым поднимается на крыльцо. А Мирдара ловит взгляд Хвальбога, и облегчение, смешанное с пониманием, читается у обоих в глазах. Да, ближе всех они к князю и волку. Один тело его хранит, другая – душу. Княгиня едва заметно кивает волхву, улыбается и тоже уходит в терем. Может, и настанет час, когда ее голос не достигнет чужого сердца, не вернет ей любимого. Но не сегодня. Вовсе не сегодня.