Запредельная реальность

      Он падал.       Стремительно, неумолимо.       Падал.       В сотне, а может быть, и в тысяче миль книзу плескалось голубое море. Безмятежное, спокойное, оно словно смеялось над ним, беспомощно раскинувшем руки и разинувшим рот в беззвучном крике. Нет, не крике. Он забыл, что такое крик. Да что там крик! Двинуть пальцем казалось немыслимой задачей. Ветер с яростью бил в лицо, но он не чувствовал его. Не чувствовал даже своего тела. Только бешено колотящееся сердце подсказывало, что он ещё жив.       Он падал всё так же быстро, однако земля ни на йоту не становилась ближе. Почему? Он обязательно задал бы этот вопрос, если бы не смертельный ужас, сковавший его. Как случилось, что он падает? Он ведь не бросался в пропасть! А кто он вообще? Он ничего не помнил. Просто знал, что падает, парализованный страхом, и до сих пор ничего не помнит.       Он давно должен был умереть, но море по-прежнему плескалось где-то внизу: ни близко, ни далеко.       Сотни или тысячи миль до земли.       И как только сердце до сих пор выдерживает? Как он тут оказался? Он не мог двигаться, но вместо тысячи вопросов в голове вертелась только одна мысль:       «Нужно упасть, тогда всё закончится».       Одна мысль. Безжалостная и такая холодная. Но почему-то она казалась ему, ничего не помнящему и не способному думать ни о чём другом, само собой разумеющейся.       Нужно упасть, тогда всё закончится.       Нет, он не умрёт, когда врежется в землю, далёкую и недосягаемую. Не умрёт. Он просто знал это и ни капли не сомневался. Это единственное, о чём он мог думать отрешённо. Он не знал ничего и ничего не чувствовал, кроме стука своего сердца, и это его ничуть не заботило. Он просто должен упасть.       Вырывайся.       Чья это мысль? Его? Или кого-то другого? Но она тоже казалась такой правильной, что он молча принял её и, не понимая, как и зачем это делает, крепко зажмурил глаза и... закричал.       Он больше не видел моря внизу и так и не почувствовал бьющего в лицо ветра. Всё исчезло. Только сердце по-прежнему билось в бешеном ритме, а он кричал и кричал...       Кричал, даже когда понял, что уже не падает, а сидит в темноте на своей постели. А потом наконец почувствовал, что снова может дышать, и тихо засмеялся, прижимая мокрые от пота ладони к такому же мокрому лицу. Перед глазами всё ещё стояла картина моря, сердце до сих пор не успокоилось, а сковывающий ужас, казалось, и не думал отпускать, но теперь Мэтт — он наконец-то вспомнил, что его зовут Мэтт! — понимал, что ему, двадцатидвухлетнему недотёпе, просто приснился кошмар.       Уткнувшись носом в колени, он посидел ещё немного, чтобы успокоить дыхание. Остатки сна уже покинули сознание, и детали страшного падения в никуда стали забываться, а непонятный страх всё не проходил, заставляя вздрагивать от каждого шороха. По оконному стеклу барабанил дождь, начавший накрапывать ещё вечером, а Мэтт продолжал глубоко вдыхать и выдыхать через рот. Долгожданное спокойствие, однако, приходить не спешило.       За окном, несмотря на поздний час, было шумно. Жизнь в большом городе не прекращалась ни на секунду. Засыпали одни — просыпались другие, будто передавая друг другу эстафету. На высоте шестого этажа мерный городской гул, прерываемый редкими вскриками, превращался в невнятное жужжание. Оно давно перестало будить по утрам, а в тревожные ночи (такие, как сейчас, например) даже успокаивало. Мэтт прислушался, пытаясь поймать в мерном шуме, прорывающемся через открытую форточку, ту умиротворяющую ноту, которая помогла бы отвлечься от не покидающей душу тревоги.       Наконец, он снова откинулся на подушку. Не мешало бы сменить пропитавшуюся потом пижаму на свежую, но вставать и идти к шкафу сейчас хотелось меньше всего. Поэтому Мэтт просто перевернулся на другой бок, стараясь не закрывать глаза. За четыре дня, проведённые на больничном, он не выспался настолько, что просто не мог нормально соображать. И мучила его вовсе не бессонница. С недавних пор он засыпал со страхом. Казалось бы, пустяк, но это мучило его из ночи в ночь, не давая выспаться. Из ночи в ночь они приходили, чтобы забрать у спящего тела покой, и ни одно лекарство не могло от них избавить.       Сны.       От одних он просыпался в холодном поту, как сейчас; другие не хотелось отпускать даже после пробуждения, но ни один из них не удавалось вспомнить уже через пару минут. Они ускользали от него, хотя некоторые Мэтт судорожно пытался запомнить.       И всё же, как бы он ни пытался сопротивляться, веки предательски слипались. В голове мелькнула мысль умыться холодной водой, которую тут же отвергло воспалённое сознание человека, всё так же надеявшегося, что в этот раз ему ничего сниться не будет...       Теперь его окружало золотистое поле зреющей пшеницы...       Каждый колос полон крупных зёрен, а стебли растут так близко друг к другу, что через них трудно идти, и нигде не видно пустого клочка земли. Только покачивающиеся на ветру волны живого золота, словно светящиеся в лучах такого яркого солнца, какого не бывает даже в самый ясный день.       Но он опять ничего не чувствовал. Не чувствовал, как колосья щекочут пальцы. Не чувствовал, как ветер ерошит волосы. Ему не хотелось прикрыть глаза от неестественно яркого света или повернуть голову, но это было правильно. Он не знал почему, но это точно было правильно. Так и должно быть, и это... Это реальность.       Нигде прежде он не ощущал себя настолько настоящим. Какой-то уголок сознания подсказывал, что во всех снах ты будто плаваешь в тумане, а в этом...       Стоп. Разве это сон?       Но даже если и так, то из него не хотелось вырываться. Остаться здесь навсегда — вот самое желанное. И плевать, что Мэтт ничего не помнит о себе и ничего не чувствует. Жил ли он вообще когда-нибудь другой жизнью? И нужно ли об этом вспоминать, ведь один вид этого места приводит душу в восторг и будто наполняет само существование каким-то особым, непостижимым смыслом?       И он не знал, сколько минут или часов просто стоял, наслаждаясь ощущением реальности, когда и поле, и свет начали таять перед глазами. Медленно-медленно, пока не слились в единое мутное пятно, а потом и вовсе не исчезли...       Мэтт в отчаянии скомкал край одеяла, словно пытаясь удержать в руке стремительно утекающие воспоминания о сне, после которого свет из окна казался тусклым и безжизненным, а самая яркая краска — серой кляксой. Но с каждой секундой всё дальше и дальше уходили картинки пшеничного поля, и когда Мэтт перевернулся на другой бок, чтобы лучи утреннего солнца не слепили глаза, то уже не помнил, почему проснулся со счастливой улыбкой на губах.