Душа, которой нет

Сергей затыкает уши, крепко-крепко зажмуривает глаза и неистово кричит: – Тебя не существует! Тебя не существует! Тебя нет! Птица невольно отшатывается от звуковой волны. Неприятие Сережи обижает и раздражает его, но всевозможные попытки отреагировать на истерику пресекаются одними и теми же воплями, призванными убедить (себя самого? Птицу?) в том, что Птицы нет. Он растерянно смотрит на беснующегося мужчину, и грызущее чувство жалости к его Сергею, желание проявить участие заполняют грудь. Птица делает шаг навстречу, тянет руку, но Разумовский бьет по когтистой лапе и снова кричит. Птица исчезает, безмолвно огорчаясь, что его не подпустили даже для того, чтобы помочь. – Ты сон, ночной кошмар, – отмахивается Сергей, привстав на кровати и ленясь включать свет, – уходи, иди прочь. Он ощущает присутствие Птицы, но не видит и старается ориентироваться на звук. – Сергей, – начинает Птица. – Замолчи! – вопит Разумовский. – Ты болезнь моя, ты призрак. Оставь меня, наконец! Птица не понимает, что происходит. Он пришел с миром, он не хотел волновать Сережу. Но Сергей, нащупав крыло, впивается в него, больно тянет, и Птица инстинктивно вырывается, хлопает крыльями, задевая и царапая мужчину. Тот дерется со всей злостью. Сжав кулаки, Птица заставляет себя уйти, дабы в пылу Сереже не навредить. – Это все не по-настоящему, – почти шепчет Разумовский. Он сидит на полу обессиленный от отчаяния. Разъяренный Птица мечется перед ним, шипит ругательства сквозь зубы. Он недоволен тем, что Сережа не слушается его, что мешает ему. Он недоволен тем, что Сережа считает себя больным и пытается лечиться. Он недоволен тем, что поведение Сережи причиняет ему боль. – Ты только в моей голове, – продолжает самовнушение Разумовский, сам себя не слыша, обхватив руками колени и дрожа. – Ты идиот! – кричит Птица. – Не смей мне мешать! Я знаю, что тебе нужно! Лучше тебя знаю! «Я знаю, что для тебя лучше», – хочет сказать он, но гордость удерживает его. – Ничтожество. Можешь только прятать свои желания и бояться меня за то, что я их исполняю. – Ты галлюцинация, – спокойно сообщает Разумовский и, слегка улыбаясь, принимается собирать в ладонь таблетки, рассыпавшиеся из прилетевшей в него баночки. Птицу словно копьем пронзает от этой блаженной улыбки и равнодушного тона. Он хватает Сережу за руку, но мужчина смотрит так, словно кожу щекочет случайная мошка. – Тебя нет и незачем реагировать на тебя. Сережа смеется. Смеется нехорошо, нездорово. Птиц подсаживается к нему, стискивает плечи, наваливается грудью на спину, укрывает крыльями. Сережа лениво копошится, пытается выпутаться. – Не трогай. Ты моя выдумка, ты не можешь меня трогать. Это мне просто кажется. Это болезнь. Птица изнывает от своего бессилия. Он хочет спасти Сережу от его самого. Сережа спит крепко, но беспокойно, как всегда после припадков. Птиц не пытается утешить его. Птиц сам сидит на полу на его месте, слишком безучастный к холоду, к тревогам, к болезненному состоянию Сережи. Тот не прекращает твердить, что Птицы не существует всякий раз, как видит его, и Птица начинает в это верить. Его пугают сомнения в собственной реальности. Он не чувствует ветра, не чувствует боли от вырванных перьев. И в зеркале себя не видит. И подойти к Сереже не хочет. Может быть, его действительно нет? Просто нет. Может быть, придуманный он сам себе придумал этот мир? Птица закрывает глаза и кутается в крылья. Но если его нет, почему так тяжело на душе? Не может страдать душа, которой нет. Если его нет, почему есть такое неуемно желание сделать для Сережи все, даже и правда исчезнуть? Если его нет, то откуда тогда эта любовь, переполняющая и уничтожающая его?