Умный мальчик

Гарри всегда был умным мальчиком. Он был умным мальчиком, когда сообщил о возрождении Тёмного Лорда, когда создал Отряд Дамблдора, когда выступил против Амбридж. И тогда, когда впервые услышал от Дамблдора о том, что должен посвятить всю жизнь борьбе против Волдеморта. Это звучало слишком пугающе. Последнее, чего хотелось пятнадцатилетнему парню — жертвовать своей жизнью для иллюзорного общего блага. Казалось, что его должна была охватить чистая ярость, да такая сильная, что хотелось бы крушить всё вокруг. Но вместо ярости пришла пустота. Отчего-то всё перестало иметь смысл, всё, чего хотелось — остаться в каком-нибудь укромном уголке замка, о котором никто и никогда бы не узнал, в одиночестве. Всё вдруг стало переворачиваться кубарём, лететь в тартарары, и привычные вещи вдруг отвергались разумом Гарри. Стали возникать мысли, которые ещё недавно казались бы совершенно безумными. Хотя, разве не мог он обезуметь от всего, что он услышал? Разве полное опустошение не есть своего рода безумие? Одной из этих мыслей внезапно стал Малфой. Заговорщический шепот слизеринцев стал до ужаса интересным, особенно тогда, когда в нём мелькало имя Драко. — Малфой говорит, что Тёмный Лорд должен поручить ему что-то, — шептала Панси Паркинсон, недовольно ахая и охая, — Да многие бы всё что угодно отдали бы ради того, чтобы удостоиться такой чести, а он нос воротит. Девушка от недовольства аж взвизгнула под конец фразы, а потом со страхом в глазах оглянулась по сторонам. Гарри почему–то всё это запомнил. «Здравствуй, Гарри! Как ты поживаешь? Уже готов к СОВ? Очень надеюсь, что да. Гарри, мы с Бродягой крайне обеспокоены твоим состоянием. Знаешь, Гермиона и Рон писали нам, что ты почти перестал общаться с ними, что-то случилось. Ты же знаешь, ты всегда можешь положиться на Бродягу или на меня. Скоро Пасхальные выходные, мы настаиваем, чтобы ты посетил наш дом и поговорил с нами. Надеемся, что совсем скоро ты будешь в порядке. Лунатик и Бродяга.» После прочтения письма, Гарри почувствовал лёгкий укол совести. Возможно идея полной изоляции от друзей была провальной. Гермиона и вправду не раз пыталась заговорить с Гарри, а Рон в свою очередь каждый вечер смущённо говорил что-то вроде “Хороший был сегодня день”, а утром желал отличного дня и вкусного завтрака. Они не выглядели так, словно им было плевать. Но гостиная Гриффиндора перестала быть комфортным местом. Яркие цвета резали его глаза, он невольно старался зажмуриться каждый раз, когда взгляд цеплялся за особенно яркий герб факультета, висящий прямо над лестницей, ведущей в спальни. Он совершенно не мог остаться наедине с собой, слушая то потоки недовольства Симуса, то обеспокоенные речи Гермионы и Джинни. То и дело к нему подходили члены Отряда Дамблдора, шёпотом спрашивающие о следующем собрании. В ответ Гарри лишь пожимал плечами. Зачем ему учить их чему-то, если война закончится только тогда, когда он сам умрёт? Гарри быстро нацарапал Ремусу, что готов приехать на Пасхальных каникулах, если в это время не будет собраний Ордена Феникса. Ему совсем не хотелось слушать речи о совместной борьбе и о чем-то подобном тогда, когда он уже знал исход. Пасхальные каникулы приближались неумолимо быстро. У Поттера руки дрожали, пока он складывал в небольшую дорожную сумку пару комплектов одежды. Он долго крутился на балконе башни, пытаясь понять, нужно ли ему пальто. Погода в апреле была слишком непредсказуемой. Поразмыслив немного, парень нацепил пальто на себя, а ало-золотой шарф упаковал в сумку. Едва ли он мог вспомнить хоть один раз, когда он так боялся уезжать на каникулы. Он действительно собирается рассказать всё Сириусу? Сириусу, который готов на что угодно, лишь бы отомстить за смерть своего друга. Наверное это всё же плохая идея. Рон неловко машет рукой, оставляя Гарри наедине с Ремусом на платформе. И вдруг всё вокруг отдаляется, оставляя парня наедине с мыслями, начавшими жужжать в его голове, кружась и кружась, и кружась, и… Его уносило в неведомую пелену, кто-то невидимый ни его глазу, ни глазу окружающих его людей, и абсолютно огромный будто пытался утопить его, кладя свои огромные ладони, наверняка размером с несколько голос Гарри, ему на плечи и давил, пытаясь сломать каждый его позвонок, заставить парня погрузиться в воду, которой, кажется, не было на платформе. — Гарри, ты меня слышишь? — он слышал. Слышал сквозь толщу воды. И кивал, едва ли способный ответить Ремусу, который наклонился над ним, глядя прямо в глаза. Ведь если открыть рот под водой, ты задохнёшься, так? — Гарри! — Ремус буквально рявкнул на него, вытаскивая его за шкирку из воды. Гарри оглянулся. И вправду, никакой воды вокруг не было. Как же её не было, если сердце стучало так, словно он проплыл несколько сотен метров? Парень что-то лепечет, сжимая кулаки, будто бы это могло помочь выровнять дыхание, успокоить сердце, которое стучало так громко, что хотелось закрыть уши руками, лишь бы ничего не слышать, не слышать этого оглушающего стука. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и, если он всё же не успокоит сердцебиение, то каждый на платформе будет знать о том, как сильно сейчас боится Гарри Поттер. Ремус сжимает пальцы на его плече. В голове проносится мысль, что Люпин боится не меньше него. Только чего? Чего ему боятся? Даже после того, как все узнали о том, что он оборотень, мужчина был защищён, находился под огромным крылом Дамблдора, где находилось место для всех. Для всех кроме Гарри. Гарри не было места рядом с директором, он не мог заслужить его покровительства. Разве человек, чья смерть положит конец террору Волдеморта, мог заслужить защиты? Поместье Блэков на улице Гриммо стало только темнее, должно быть, все источнки света моментально сломались, а свечи потухли. Даже сквозь небольшие окна свет не проникал, и создавалось ощущение, что дом стал полностью изолирован от всех. Кикимер ворчал всё чаще и чаще, а Сириус в свою очередь не гнушался прикрикивать на него, да с каждым разом всё громче. — Ох, вы наконец приехали, а я уже заждался! — на середине фразы Сириус закашлялся, давясь сигаретным дымом. Запахом табака пропахла вся кухня, а глиняная пепельница на столе была с горстью забита окурками. Блэк выглядел обречённо. Гарри едва мог разглядеть в его глазах хоть толику радости. Радостью мужчина был переполнен даже тогда, когда Петтигрю сбежал, оставляя Сириуса в постоянной опасности и неведении. Даже тогда, когда над ним висела угроза того, что его найдут дементоры, глаза крёстного сияли маленькими, но ослепляющими звёздами. Сейчас они потухли. Сириус отчаянно делает вид, что всё отлично, что всё, что сейчас происходит — не более чем простые семейные пасхальные каникулы. С кухни приятно веяло ароматом мяса, на столе стояла небольшое узорчатое блюдце, на котором величественно стояла небольшая башенка из шоколадных яиц. Как только Гарри сел, с лиц мужчин моментально пропали натянутые улыбки, а тишина стала настолько неприятной, что начала поскрипывать, словно мел по доске. Две пары глаз устремились прямо на парня, пытаясь заглянуть в него как можно глубже, словно способны видеть его как рентген. — Я умру, — два слова. И больше ничего. Гарри вновь чувствует, что дыхание начинает сбиваться. Парень злится. Это первая настолько сильная эмоция, которую он почувствовал. Сколько он уже не мог заставить себя почувствовать хоть что-то? День, неделю, месяц или ещё больше? Он всё же сбился со счёта. Да, кажется, чуть больше месяца. Когда он впервые услышал о своем предназначении, на улице ещё лежал широкий пласт снега, а сейчас слякоть мешалась с грязными лужами. — Мы все когда-нибудь умрём, — Сириус пожимает плечами так легко, словно заверяя Гарри, что умри он прямо сейчас, он не почувствует никакого сожаления. Для Сириуса смерть не конец, а избавление. От клейма преступника, тягостей жизни и сожалений. Он упустил свою юность. И если есть место, где он мог хоть на денёк ощутить ту лёгкость и беззаботность, что он ощущал в свои далёкие подростковые годы, Блэк отдал бы всё, чтобы оказаться в том месте. Сириус даже знал, где находится это место. Далеко-далеко, там где всегда светло, тепло и вдалеке слышится тихое щебетание пташек. Там, где Джеймс громко смеётся, обнимая Лили. Сириус Блэк будет только рад умереть. Гарри трясёт головой. Они никогда не поймут друг друга. Ярость нарастает, наконец заполняя собой пустоту, которая разрасталась в парне как самый настоящий сорняк, заполонивший собой всё вокруг, очерняя всю красоту. Цвета стали чуть ярче, вспыхивая яркими красками. Блеклая скатерть внезапно стала красной до такой степени, что начинали болеть глаза и хотелось зажмуриться. Ладони вдруг пронзила колющая боль, заставляющая парня опустить глаза вниз. На коже начинали алеть следы от ногтей. Он говорит сбивчиво, то и дело заикаясь, срываясь на крик, а потом кусая губы, в попытках успокоить себя. — Я не хочу быть на стороне Дамблдора. Он чувствует себя маленьким капризным ребёнком, когда эта фраза непроизвольно вырывается из него. Но он же заслужил жизнь? Ремус пытался быть ободряющим, но огромные, с каждым разом темнеющие всё сильнее, круги под глазами, глубокие морщины, шрамы, вьющиеся витиеватыми линиями по лицу, совсем не придавали ему бодрый вид. Гарри пропускает мимо ушей все слова поддержки. — Мы тебе поможем, — громкий хриплый голос Сириуса перебивает мягкий баритон Ремуса. Люпин шикает, но Гарри уже удивлённо вскинул глаза, впиваясь взглядом прямо в крёстного. — А что? — вскрикивает мужчина, обращаясь скорее к своему другу, нежели к крестнику, — Если Дамблдор хочет убить мальчика, почему мы должны смиренно ждать этого? Ремус пытается что-то ответить, но все слова тонут, остаются где-то в горле, отчаянно цепляясь за его стенки в попытках выбраться оттуда. Вырывается лишь какой-то нечленораздельный звук, услышав который Гарри лишь непонимающе нахмурил брови. — Ремус, прекрати, — Сириус вдруг оказался до ужаса злым. Парень отчего-то почувствовал себя третьим лишним, когда в глазах Блэка начинал плясать жуткий чёрный огонь ярости, а Ремус смотрел на него исподлобья, сжав руки на твёрдых деревянных подлокотниках. Хотелось ретироваться отсюда как можно скорее. И Поттер делает это. — Не слушай его, мы поможем тебе выжить, — Сириус пришёл лишь спустя час. Весь этот час даже сквозь стены и большое расстояние Гарри чувствовал искры, мечущиеся в воздухе, готовые в любой момент превратиться в неудержимый огонь, способный испепелить всё поместье. Сириус молчит минуты две, неловко держа ладонь на спине Гарри, а потом внезапно выпаливает: — Хочешь научу тебя Протеевым чарам? Парень, недоумевая, кивает. Предложение просто напросто вводит его в ступор, застопоривая все мыслительные процессы. — У тебя наверняка есть друзья, которые тоже не хотят, чтобы ты умирал, — затив непонимание парня, пускается в объяснения Сириус, — Да и вообще полезные это чары, Гарри. На карте мародёров наложен один из видов Протеевых чар. И Гарри горит. Горит энтузиазмом, когда Сириус ведёт его между стеллажей в библиотеке к маленькой, почти незаметной дверце в самом конце длинных рядов книжных полок. А за ней комната. Небольшая, едва ли по площади она превышала темную спальню мальчиков Гриффиндора. Но в отличие от спальни, здесь стояли не кровати, а множество непонятных приборов, склянок, расположившихся на полках, выставленных по всему периметру комнатушки. Сириус идёт к небольшому круглому столику, расположенному в середине комнаты. — Это рабочая комната. Знаешь, твой отец был отличным артефактором, у него дома была точно такая же комната, но, в отличие от меня, он проводил в этой комнате всё свободное время. Блэк вздохнул, судя по всему, снова предаваясь бесконечным воспоминаниям о своих друзьях. — Я уверен, ты будешь артефактором не хуже, чем он. Гарри неловко кивает, глядя, как Сириус открывает все ящички, приподнимает каждый прибор, что-то тихо говоря себе под нос. Парень способен выудить из всего потока слов лишь имя своего отца. Он чувствует словно какая-то очень крепкая верёвка обматывается вокруг его сердца, сжимая его так, будто пытается остановить его навсегда. С громким, счастливым выкриком Сириус достаёт из кучи пыльного мусора два кусочка пергамента. Гарри не может вспомнить, когда ещё старался так сильно, как когда стоял сгорбившись над двумя пергаментами, повторяя слова и взмахи палочкой, показанные Сириусом. Вряд-ли они хоть чуточку изменились, но Блэк то и дело выкрикивал восторженные слова, когда парень заканчивал с очередным заклинанием. Гарри завершает работу, усердно, едва ли не высовывая язык от старания, рисуя маленькую, едва заметную руну в углу каждого пергамента. Вот только на какой чёрт ему эти пергаменты, если ему даже второй и отдать-то некому?