Тактильность

      Кровь У Янцзы по-прежнему была горячей на руках Шэнь Цзю, горло першило от нехватки воздуха, и ноги стали ватными и непослушными, а он все бежал, крепко держа ладонь Юэ Ци в своей.       Вдруг, абсолютно совершенно вдруг, он споткнулся о что-то дурацкое и глупое, не то корень, не то чей-то труп, — мир закружился с бешеной скоростью — и он полетел кувырком в грязь, утягивая Юэ Ци за собой. А тот, будто все было как раньше, будто они все еще были маленькими детьми, будто ничего не произошло, подставился под удар. Шэнь Цзю рухнул сверху плашмя, зажмурившись и почему-то даже не подумав сгруппироваться. В голове было пусто. А под ним — горячо.       Под ним распластался раскрасневшийся, тяжело дышащий Юэ Ци, чье лицо залепили мокрые от пота волосы, и в нем, как не было тогда, не нашлось и сейчас ни достоинства, ни элегантности. Под Шэнь Цзю, извалявшийся в грязи и пожухлых листьях, был босяк Ци-гэ.       В груди защипало. Шэнь Цзю вдруг как проснулся. Осознав, что за эти долгие минуты не сделал и вдоха, он в глухой тишине судорожно и шумно глотнул воздуха, пытаясь отдышаться, и закашлялся, поперхнувшись.       Это вывело из транса и Юэ Ци. Он дернулся навстречу и захлопал по спине рукой, потяжелевшей за столько лет, но по-прежнему бережной. Накашлявшись так, что чуть не выплюнул легкие, Шэнь Цзю наконец успокоился и тихо захрипел, дыша. — Сяо Цзю, — выдохнул Юэ Ци и вдруг прижал его, сидящего у него на коленях, к груди большими, грубыми руками и замер грузной глыбой.       Шэнь Цзю осторожно, как бы боясь что-то хрупкое и невидимое ненароком разбить и сломать, как сызмальства портил все, обнял его в ответ. Чужое сердце забилось сквозь одежду, неровно и быстро.       Они не обнимались часто даже детьми, если не было нужды. Объятия вступали в их жизнь только в худшие ее моменты, когда было слишком холодно или плохо, что нельзя было встать от боли. Объятия никогда не предвещали ничего хорошего.       И тем не менее он прижал Юэ Ци крепче, сжимая в побелевших пальцах ханьфу на спине, хватаясь хоть за что-нибудь, чтобы его унесло, утопающего, потоком вместе с ним, с этой дурацкой хворостинкой.       Шэнь Цзю почувствовал, как плечо его намокло, и презрительно фыркнул. Из них двоих роль плаксы по требованию вечно играл он, когда, похоже, у него под боком такой талант пропадал впустую. — Ну чего ноешь? — заворчал он, несильно потянув за волосы на затылке. В них запутался мусор, и, недолго думая, Шэнь Цзю принялся перебирать их, успокаивая и Юэ Ци, и себя. Это было что-то привычное, отблеск невозвратимого прошлого, вызывающего чувство горечи на корне языка. — Гляди, поступил ведь на Цанцюн, стал старшим адептом — а рыдаешь, как корова.       Но, будто забыв, как так же сварливо сяо Цзю утешал его множество раз раньше, Юэ Ци, наоборот, напрягся от его слов и вдруг разразился пуще прежнего. Шэнь Цзю отстранился, нахмурившись, и посмотрел ему прямо в глаза. Тот, бледный и дрожащий в его руках, избегал его взгляда, грязно шмыгая носом и жуя сальные пряди, попавшие в рот, как малое дитя. — Я… — начал было Юэ Ци, но тотчас осекся; голос его был сиплым от слез. Когда Шэнь Цзю ничего не ответил, не набросился на него с обвинениями и нападками, а молчание становилось все невыносимее, с каждой секундой натягиваясь, как струна, и грозясь лопнуть и хлестнуть по рукам, он продолжил одними губами: — Прости, Ци-гэ подвел тебя. — Прости да прости, — Шэнь Цзю, наполовину шутя, наполовину издеваясь, шлепнул его по щекам, но не убрал руки, а зажал в них тисками голову Юэ Ци и повернул на себя. Они наконец встретились взглядами, и Шэнь Цзю хмуро хмыкнул. — Но, видно, раз все еще зовешь себя Ци-гэ, значит, считаешь, что я назову тебя так же. Самомнение у тебя что надо. Так есть ли прок от твоих извинений?       Юэ Ци так ничего и не ответил, только зачарованно смотрел на него, не в силах отвести глаз. Он заплакал вновь, на этот раз беззвучно и не меняя лица, все смотря на сяо Цзю сквозь пелену и боясь даже моргнуть. — Дурак! — раздосадовано сказал Шэнь Цзю, грубо вытирая большими пальцами жирные слезы, размазывая по лицу чужую кровь. — Дурак ты, Ци-гэ, вот кто! — Я идиот, правда, я последний ублюдок, — будто не совсем расслышав его, повторил Юэ Ци и сжал в объятиях, выбивая дух, — только не уходи. — Ты меня сейчас своими соплями измажешь! — Шэнь Цзю, зардевшись, стукнул его по рукам, но Юэ Ци не двинулся ни на цунь. — Никогда больше так не делай.       И, пусть никому из них не было до конца ясно, о чем «этом» говорил Шэнь Цзю, Юэ Ци кивнул, соглашаясь сразу на все. Впрочем, хватку он ослабил лишь немного, опасаясь надавить на въевшиеся в кожу синяки. У сяо Цзю всегда было их много, и с тех пор для него изменилось немногое. — Куда тут от тебя уйдешь, когда ты так вцепился, — наконец, порядком запоздав, отозвался Шэнь Цзю еле слышно, и Юэ Ци горячо и сухо рассмеялся ему в ухо.       Они молчали недолго, прежде чем, поерзав на коленях, Шэнь Цзю выдавил с неловкостью, совершенно ему несвойственной, почти счастливой: — У тебя ничего там не онемело?       Юэ Ци только улыбнулся, спокойно и умиротворенно, как сытый кот, и притерся носом к его шее. — Ты не тяжелый, — возразил он, чуть лукавя. Но даже если это было так, он не чувствовал ничего от удовлетворения, пронизывающего каждую клеточку его тела. — Вишь! Онемело, — Шэнь Цзю в отместку зарядил ему вполсилы в лоб щелбан. — Башка твоя дурная онемела — и не соображает совсем. Прекращай говорить глупости. И вот это вот все тоже прекращай — отпускай давай, что приклеился-то!       Он сделал еще несколько неудачных попыток вырваться из цепких объятий Юэ Ци и, провалившись с треском, наконец расслабился, отдаваясь жару человеческого тела рядом.       Как мечтал темными ночами Шэнь Цзю, прячась от чужих глаз и самого себя, — о жадный, эгоистичный сяо Цзю — когда-нибудь снова мочь прижаться телом к телу, забрать чье-нибудь тепло, чтобы наконец унять жгучий холод в груди!       Как мечтал Юэ Ци побыстрее вернуться, выдрать сяо Цзю из когтистых лап Цю, вновь услышать его задиристый голос, зовущий Ци-гэ, прикоснуться к нему, живому, здоровому, настоящему.       Как дрожали его руки сейчас, потеряв всю силу, вложенную в них упорными тренировками и бременем старшего адепта, меча Сюаньсу…       В глубине души Юэ Ци не собирался отпускать сяо Цзю никогда.