Дарители Даров

Галадриэль устала. Она не понимала, за что Эру мог проклясть ее подобным образом. Сколько месяцев прошло или даже лет с тех пор, как вновь и вновь просыпалась в палатке Адара, сжимая отмычку, которую ей дал Элронд, чтобы она могла сбежать, Галадриэль уже не помнила. У нее была идеальная память, как и у каждого эльфа, но она когда все сливается воедино, даже ее память не выдерживает. Те повторяющиеся часы от пробуждения здесь и заканчивая тем мигом, когда пальцы Саурона — не Халбранда, он им не был — смыкались на короне Моргота, были короткими. Галадриэль в течение них не могла спать, не могла есть, и даже то, что просыпалась каждый раз в том виде, в каком была в тот момент, не значило, что в душе она не устала. Что она не ощущала зверского голода, даже если, кажется, уже давно забыла вкус пищи. Забыла, каково это быть чистой и каково это спать на мягкой перине. А ведь сначала Галадриэль была благодарна за этот шанс. После того падения со скалы, когда Саурон ее ранил этой проклятой короной, ранил не только тело, но и окончательно разбил ей сердце, когда она открыла вновь глаза и вместо голубого неба увидела стену палатки Адара, ощутила тяжелые кандалы на запястьях и отмычку, зажатую в руках, то была в таком восторге. Она даже проронила слезу, когда поняла, что ей дали шанс сделать из всего этого что-то лучшее, что вышло. Галадриэль могла вырваться раньше, могла вновь попробовать уговорить Адара не наступать на Эрегион, могла спасти Келебримбора, увести больше людей. Уберечь кольца и вернуть Ненью раньше. Так она сделала. В этот раз, выбравшись и найдя Арондира, Галадриэль не приняла ответа Келебримбора и просто вырубила его, когда тот попытался вернуться в город. Она не могла дать ему умереть в этот раз. То ли они где-то замешкались, то ли что-то еще, но их убили до того, как они успели покинуть Эрегион по потайному ходу. Галадриэль запомнила лишь вкус крови во рту из-за арбалетной стрелы, пронзившей ее сердце и легкое, и ничего больше. А потом вновь она проснулась в палатке, сжимая отмычку в руках. И так было трижды после. Когда Галадриэль пыталась еще два раза отговорить Адара от осады города и была убита Глугом, пыталась предложить другую ему стратегию и пыталась вновь спасти Келебримбора, чтобы только быть раздавленной в туннеле, который обрушился из-за удара одной из машин орков, поскольку в тот раз словами попыталась уговорить кузнеца покинуть его вотчину, а не метким ударом в голову. Впрочем, осознание того, что ей дали не просто второй шанс, а прокляли переживать одно и тоже время, пришло, когда наконец ей удалось спасти Келебримбора, вывести куда больше людей через туннели, которые не рухнули, так как ей удалось саботировать машину для метания камней, даже вновь заполучить Ненью от Адара, не дав того убить его же детям, и не умереть в процессе самой. А потом пришел он. Галадриэль даже не успела увидеть это лицо, чего избегала все те разы, что возвращалась назад, когда ее зрение резко исказило и она вновь пробудилась в палатке. Она ведь сделала по возможности все, что только можно было исправить в этой ситуации! Но это явно не имело значение. Сколько бы раз позже, Галадриэль не спрятала лучше кольца, вместо того, чтобы носить их с собой. Как бы рано не возращала Ненью. И даже не спасла Адара, оказавшегося не совсем таким, как она думала. Она все же просыпалась опять в этой палатке, пропитанной ароматом запекшейся крови и плесени. В этот раз Галадриэль даже не умерла, хотя между попытками сделать все лучше ее убивали уже столько раз, что и не сосчитать! Ей понадобилось пройти этот уже поднадоевший путь еще с десяток раз, чтобы прийти к мысли, что приход на ту поляну Саурон и его прикосновение к короне запускает все по-новой. И последующие пять-семь раз она потратила на то, чтобы попытаться уничтожить этот проклятый предмет. Или хотя бы унести его подальше. Но все бесполезно. В ту минуту, как Саурон коснулся короны в прошлый раз, даже когда она бежала через лес прочь от горящего города и бойни, сжимая в руках этот проклятый предмет, ее окружение искажалось, и все начиналось заново. После этого Галадриэль решила, что пора сделать то, что неосознанно оттягивала. Решила, что пора наконец убить его самого. Именно так, как всегда мечтала сделать. Это… существо отняло у нее все. Брата, покой, веру в лучшее. Он без разрешения забрал ее сердце и раздавил его в своих руках, как хрупкий фарфор. После такого долгого бега Галадриэль уже перестала отрицать то, что любила Халбранда. Любила этого неряшливого, саркастичного и соблазнительного мужчину, заставляющего ее сердце трепетать так, как никогда не мог заставить Келеборн, и мечтать о том, что она не должна была. Мужчину, который оказался просто маской. Но она все равно его любила. Дико, страстно и без остатка. Эту маску. Хотела его во всех смыслах. Была готова даже разделить с ним жизнь. Одну смертную жизнь, как сделала Лютиэн с Береном, если бы он попросил. Не стать его бессмертной королевой-марионеткой, а именно королевой Южных земель, где они бы принесли и построили новый мир для измученных смертных. И ненавидела его за это. Ненавидела за то, что была так легко обведена вокруг пальца. Что раньше не видела, отказывалась видеть, что с ним не все так просто. Что где-то глубоко была бы рада никогда не читать тот свиток и дальше жить в иллюзии, что ее товарищ по дрейфу на плоту был все же королем Южан, которым сама его сделала. Лишь бы только побыть с ним дольше. Лишь все же поцеловать эти ядовитые, как оказалось, губы и узнать, насколько все же был сладок этот яд. Впрочем, она бы хотела поцеловать его и в облике Аннатара. Это тоже было теперь глупо отрицать. Ведь даже в тот миг, когда он пронзил ее короной, в его неправильно голубых глаза ярко блестело безумие и уверенность в своей правоте, а с ее губ слетали праведные слова о том, что никогда не сделаться, как и свободный народы Средиземья, Галадриэль не могла отвести взгляда от его уст. А в ее мутном разуме все мелькала мысль, просто наклониться вперед, чтобы острие короны впилось глубже, разрывая ее мышцы как нож масло и достав до сердце, и выпить безумие с этих лживых притягательных губ, забыв о долге, отнявший у нее слишком много и не принесшем ничего взамен, кроме горя, печали и пустоты, позднее все шире разверзающейся в ее сердце с каждым повтором этого бесконечного дня. Галадриэль только однажды смогла это сделать. Она пробралась в кузницу Келебримбора, после того, как уже в сотые, или даже тысячный раз, отправила его вместе с Арондиром прочь, так же привычно вырубив его одним ударом. У нее не было Неньи, чтобы спрятаться от Саурона. Поэтому она использовала кольца, созданные для смертных. Это был странный опыт. Сила в них была иная, более холодная, отталкивающая и слабая. Неправильная. И в то же время что-то в них было родным. Они были как блохастые уродливые коты, которые были дикими и голодными, но все же желали ласки. От нее желали. Их не хотелось трогать, но, преодолев брезгливость, она это сделала. Ни сразу, ни с первого раза, но они ей поддались. Неохотно, но дали собой воспользоваться. Она ощущала себя грязной только от того, что вообще касалась их и как будто лишилась безвозвратно еще одной части себя, растворившейся в Невидимом мире. Но это волновало уже не так, как могло бы раньше. Галадриэль уже так долго жила одним этим днем, что все слова о долге и Свете стали далекими. Ей просто хотелось, чтобы это закончилось. Чтобы больше не пришлось повторять эти одни и те же монотонные действия изо дня в день, который на самом деле вообще не кончался. Вот и все. Кольца скрыли ее подход к Саурону до самого последнего мига. Скрыли то, что в ее руках был тот проклятый венец Моргота, которым однажды он уже был убит. И который она уже также привычно выкрала из палатки Адара. Привычно, привычно. Как спасения тех, кто все равно умер, из города, который все равно пал. И все еще умирают и все еще падает. Ведь этот день был бесконечен и нет ему конца. Галадриэль в тайне была благодарна. Благодарна за то, что он не обернулся к ней в миг удара. В приливе ярости и усталости, которая уже въелась ей в кости и кровь, она ударила его в широкую спину трижды, прежде чем он рухнул сначала на одно колено, чуть изогнувшись дугой, а потом и на бок, издав такой тихий, но пронзительно-болезненный стон, заставивший ее выронить венец из рук как будто тот ее обжег. Он затих, а Галадриэль не понимала, как все могло быть так просто. Невозможно, что все было так просто. Он не мог так быстро и легко умереть!.. Часть нее понимала, что так просто его не уничтожить, но он же не дышал сейчас. Лежал распростертый на полу полуразрушенной кузницы и не дышал. Она не поняла, как сделала шаг назад. Галадриэль широко распахнутыми глазами на его тело, — не дышащие — его золотые волосы, разбросанные по полу подобно орелу вокруг его головы, заляпанные черной кровью. И совсем не ощущала триумфа или облегчения, которые себе представлял в таких далеких уже фантазиях. Вместо этого Галадриэль ощутила, как ее застряло, а изо рта вырвался рваный всхлип. А потом еще один и еще, пока рыдания не начали сотрясать ее всю. Она так даже над братом не плакала, как плакала по его убийце. Ее возлюбленном. Галадриэль сделала порывистый шаг вперед и рухнула как подкошенная перед распростертым телом. Она едва ли ощущала, как ее одежда пропитывается черной кровью, когда вытянула вперед трясущиеся руки, на которых сверкали эти проклятые кольца, нанизанные почти на все ее пальцы. Галадриэль одной коснулась черного рукава, а другой золотых волос. Она не решилась перевернуть его. Не хотела видеть эти глаза пустыми. Неправильные голубые — не зеленые — глаза, но на знакомом до боли лице. Галадриэль ощутила слабость во всем теле, и уронила голову. Она уткнулась носом в еще теплую шею, судорожно сжимая черную ткань в руке, в то время как пальцы другой нежно сжали золотые пряди, и сделала жадный вдох. Пепел, мускус, горячий металл и морская соль. Галадриэль завыла. Последний самообман растворился, и она поняла, что все же нет в ней света. Ведь в том, в ком есть свет, не может любить чудовище, причиняющей ей боль вновь и вновь. Не только части него, которую знала как Халбранда, но и эту слишком идеально-прекрасную версию, а также любую другую. Просто это было и все. Это окончательно разбило ее на части. И окончательно заставило потерять надежду, что это все закончится. Потому, что если даже Галадриэль вырвется из этого круга, то знание о том, что она любит своего врага, никуда не денется. Она все еще не хочет быть тираном и править страхом. Но его любит и этого не изменить. И жажда убить Саурона, так ярко горевшая в нее веками, и затухшая буквально за пару мгновений, никогда уже не вернется. Галадриэль ощущала вину и стыд за это. Ощущала, что предала всех, кто был ей дорог. Братьев, товарищей, родичей. Мужа. Она ведь должна была вечно любить Келеборна, за которого вышла замуж и даже не мыслить о других мужчинах, как это делали все другие эльфийки. Но Галадриэль всегда была неправильной. И любовь у нее была такая же. В этот раз, когда ее мир вновь исказился и она очнулась в палатке, то сделала то, что не думала, что когда-либо сделает. Галадриэль сдалась. Не стала никуда сбегать. И весьма смутно помнила, что тогда происходило. Она только слабо сжимала и разжимала руки, как будто все еще пыталась ухватиться за шелковистые пряди и тяжелую бархатную ткань, за которую цеплялась перед тем, как вернутся к началу. Галадриэль также мысленно вопрошала Валар и Эру, для чего все это. Неужели впрямь ее наказание, которому не будет конца? Ответа ей никто не дал. В следующие три раза, Галадриэль просто сбегала из лагеря и бесцельно бродила по лесам, ощущая, как ее буквально придавливает к земле от усталость из-за этого повторяющегося дня, больше и не пыталась добраться до Эрегиона, и что-то исправить. А еще ей было холодно. Так холодно!.. Казалось, что никакой огонь, никакое живое тепло, ничего из этого не может ее согреть. Галадриэль просто не могла его прочувствовать. Да и как? Если уже эта одна и та же бесконечная битва вызывала лишь равнодушие, а эльфы стали как декорации. Живые и мертвые были как тени, чьи лица было все труднее запомнить. Даже лица Арондира, Элронда, Гал-Галад, и Келебримбора, с которым чаще всего сталкивалась в бесполезных попытках спасти их, надеясь, что это вырвет ее из этого бесконечного круга одного и того же дня. Было такое чувство, что она смотрела на свое окружение через воду. Или же из Невидимого мира, куда явно погружалась все глубже. Цвета тоже потеряли яркость и краски. Не было света. Даже боль потеряла остроту. Осталась только пустота и усталость. Сколько раз после она добровольно покончила с собой, Галадриэль не помнила. Втыкать в себя нож, перерезать себе горло, или же вены, стало почти также обыденно, как все остальное. Спустя сотню, или больше, таких умираний-пробуждений, она вновь решила вернуться в Эрегион. Но не чтобы спасти хоть кого-то, не для того, чтобы попытаться что-то сделать. Те, кому в этих длинных циклах, она все успела рассказать, все равно этого не запомнили, а все ее попытки это сделать были провальными, так что… Галадриэль в этот раз не искала Арондира, не пыталась вытащить Келебримбора. Если честно, она намеренно прошла так, чтобы никто ее не заметил. Потеряться среди полного паники народа было легко. Как и среди тел. Особенно когда уже успел изучить тут все вплоть до того, как разложены трупы и какие у них раны. Галадриэль скорее плелась вперед, чем шла, пока вновь не оказалась перед кузницей Эрегиона, где в прошлый раз была сотню, или даже тысячу пробуждений назад. В этот раз она не скрывалась. У нее не было колец, у нее не было короны. Убить намерения у нее тоже впрямь не было. И едва ли теперь когда-то будет. Просто ей вдруг захотелось увидеть то лицо, кого видела в этих циклах меньше всего. Сначала намеренно избегая, а потом уже не имея сил преодолевать путь до города. И все еще избегая, после того, как осознала правду, которую прятала в своем сердце. Ей пришлось приложить усилие, чтобы открыть дверь. Она смотрела себе под ноги, когда вошла внутрь и почти сразу могла ощутить волны злости, почти физически ощутимой волной растекающейся по комнате. Надо полагать, он только что обнаружил побег Келебримбора и пропажу колец. Галадриэль все еще не поднимала головы. Она не хотела на него смотреть. Или хотела, раз пришла?.. Галадриэль не могла ответить даже самой себе. Ее мысли стали такими рассеянными и непоследовательными, что трудно было уследить. Видимо, частая смерть сделала ее разум слабым. А может смертельная усталость и этот пронизывающий холод окончательно сковали даже его, а не только тело, становящиеся с каждым пробуждением все более непослушным. Ноги задрожали, и она совсем не изящно упала на предпоследнюю ступеньку. Из ее рта вырвался рваный вздох, и Галадриэль обняла себя за талию непослушными задеревеневшими холодными пальцами. Она уронила голову на колени, и просто пыталась выровнять сбившиеся вдруг дыхание. У нее в ушах стучала кровь, и ей даже показалось, что услышала свое имя. Трудно было сосредоточится. Ей казалось, что она вновь умирает. Или угасает. Но разве можно сделать это, если смерть стала уже обыденностью и давно стало просто возможностью начать этот проклятый отрезок времени сначала?.. Галадриэль не слышала шагов, голоса или же это всепоглощающие присутствие могущественного майа. Она поняла, что он рядом, только когда широкая ладонь коснулась ее спины. Это было легкое прикосновение, едва ощутимое. Но для нее оно было было самым реальным, что она ощущала долгое время. И таким теплым. Даже несмотря на слои одежды между ним и ее окоченевшей кожей. Галадриэль сделала судорожный вдох, втянув воздух сквозь зубы, но все еще не подняла голову с колен, продолжая упираться лбом в грязные плотные штаны. У нее не было сил, а видеть это ненавистное и любимое лицо совершенно не хотелось, ибо мгновенно приходили воспоминания о том, как она его убила именно в этой кузнице много пробуждений назад. Не о том, что он ее предал, причинил боль, убил брата, а именно об этом. Что еще раз доказывало, как низко она пала… — Галадриэль, — внезапно ясно и четко ворвался в ее уши шелковистый голос, лишенный сейчас того полюбившегося ей грубоватого южного акцента. — У меня нет колец, у меня нет Неньи, — хрипло выдохнула она, чувствуя, какой стал неповоротливый язык из-за того, как долго на самом деле не говорила, ведь слова потеряли смысл. — И я не хочу драться. Я устала от войны… Галадриэль знала, что звучит несколько жалко, но гордость тоже стала почти чем-то забытым, как и все остальное. Она просто хотела отдохнуть. Галадриэль невольно охнула, когда ощутила как ей на шею легла обжигающе, почти до боли, горячая ладонь, которая с легкостью могла сломать ее, и приподняла вверх, повернув на бок. Когда их взгляды пересеклись, она четко и ясно поняла, что соскучилась. Что в последний раз по-настоящему они виделись в тот день, когда сошлись в бою, кончившийся тем, что он пронзил ее короной Моргота, по иронии впитавшую как ее кровь, так и его. Галадриэль была бы не прочь хоть на миг увидеть его в облике Халбранда, но даже эта полная лоска и эльфийской красоты версия с непривычно длинными золотыми волосами и голубыми глазами была горько-сладкой картиной. Она еще не настолько потеряла разум, чтобы не понимать, что это неправильно. Что злится все еще должна и должна бороться. Но лгать себе и цепляться за долг, ставший таким далеким, Галадриэль перестала почти тогда же, когда поняла, что предала клятву брата и память мужа. — Свет Эльдар покидает тебя… — недоверчиво произнес он, едва заметно нахмурившись и наклонив голову на бок. — Что случилось, Галадриэль? Почему ты угасаешь? Длинные пальцы чуть сильнее сжались на ее шее, когда она промолчала. Галадриэль лишь сделала хриплый вдох, так болезненно-приятно было ощутить вновь жар и тепло. — Я предала своего мужа, — наконец прошептала она. — Предала свои клятвы, предала брата и свой народ… Полюбила тебя, и предала их. И теперь я проклята. Его глаза распахнулись шире, а выражение его лица стало таким щемяще-надеющимся, почти как тогда, когда она протянула ему Ненью на той скале перед тем, как прыгнуть вниз. Рука с ее шее соскользнула ей в волосы на затылке, и притянула ее ближе, пока их лбы не соприкоснулись. — Ты любишь меня? — хрипло произнес Саурон. — Галадриэль, скажи, что ты любишь меня. Когда она еще была старой Галадриэль с твердыми принципами и позицией, яростно горящей клятвой Финроду на сердце и связана долгом бороться за правое дело, то не стала бы этого делать. Ни повторять, даже единожды признавать эту правду, прячущуюся в ее сердце даже от нее самой, ни слушать такого почти явного приказа с нотой острой нужды. Даже не пришла бы сюда, и не позволила к себе прикасаться. Но это было раньше. До того, как ее жизнь превратилась в один бесконечный день, даже часы, где не было закатов, еды и сна. До того, как она никого не смогла спасти, как ни старалась, и где поняла, что ей никогда не одолеть того, кого желало ее испорченное сердце. Где эльфы, родные и друзья стали ничем, просто частью декораций, а мир сузился до Эрегиона, который она уже ненавидела яростнее, чем когда-либо Саурона. До того, как ощущение этой горячей ладони к ее коже стало самым реальным и теплым, что Галадриэль, кажется, ощущала когда-либо. До того, как смерть и все вокруг перестало вызывать что-то, кроме равнодушия. До того, как поняла, что все же не нужно было себя сдерживать и что клятвы мало стоят. До того, как все, чего ей хотелось, так это согреться и отдохнуть. — Люблю… Да, я люблю тебя, — спокойно прошептала Галадриэль и уже следующий миг ее губы были смяты в горячем диком поцелуе, который заставил ее впервые за долгое время ощутить себя потрясающе живой. Ее кровь вспыхнула как пламя, растапливая холод, который, казалось, проник в каждую ее пору. Она вскинула руки, зарывшись пальцами в золотые пряди, и сжав пальцы так сильно, что это должно было причинять боль. Но стон, сорвавшийся с его губ, и который Галадриэль жадно, как будто это был глоток свежей воды, проглотила, был не полон боли. Это был стон наслаждения, и он звучал подобно давно забытой музыке для ее ушей. Сильные пальцы вцепились в ее корсаж так сильно, что затрещала ткань, которая быстро стала помехой и почти болезненно терлась о внезапно ставшей чувствительной кожу. Кислород кончался, заставляя легкие сжимать от нужды, но ей так не хотелось прерывать это поцелуй, который был самым настоящим и прекрасным, что она ощущала за долгое-долгое время. И даже если бы она сейчас умерла, то это была бы самая лучшая из всех смертей, что у нее была до сего момента. Но все же пришлось. Галадриэль тяжело дышала, когда они расстались, у нее кружилась голова и она ощущала себя легкой-легкой. С неким удовлетворением Галадриэль видела, что его глаза были почти черными от похоти, что казалось, еще немного и просто утонет в этой тьме. Рассеянно она провела ногтями по его щеке достаточно сильно, чтобы оставить слабые красные полосы на коже и с неким очарованием смотрела на то, как его тяжелое дыхание замерло, а веки прикрылись от удовольствия. — Придя сюда я назвался Дарителем Даров, — хрипло произнес Саурон, обхватив ее запястье и оставив легкий как перо поцелуй на линии пульса. — Но самый ценный дар преподнесла мне ты, Галадриэль. А так сопротивлялась. Мы предназначены друг для друга. Я почувствовал это, как и ты. Моя королева Света. С ее ресниц невольно сорвалась слеза. — Жаль только ты мне не можешь принести настоящий ценный дар, — дрожащим голосом выдохнула Галадриэль, с тоской понимая, что в ее жилы вновь начал заползать холод. — Я могу дать тебе все, — горячо сказал Саурон, а в его глазах вспыхнуло пламя. — Будь моей, дай мне привязаться к твоему свету и я дам тебе силу… Галадриэль зажмурилась, услышав эти слова, уже некогда сказанным им. Казалось, это было так давно. И тогда у нее впрямь было так много искушения сказать «да», ибо в ней всегда жили амбиции, как бы она не пыталась это подавить. Но сейчас ей уже не хотелось ничего. Ни трона, ни власти. Галадриэль просто хотела покоя. Вырваться из этого дня и просто вздохнуть. — Ты не можешь дать мне закат, — прошептала она, не открывая глаз. — Ты не можешь дать мне новый день. Во мне больше и света-то нет. Я пустая раковина, когда-то бывшая принцессой-нолдор. Я хочу покоя… Майрон. Я хочу просто наконец оказаться далеко-далеко отсюда и отдохнуть. От звука своего истинного имени, он застыл, в то время как на нее накатила слабость. Уже инстинктивно Галадриэль знала, что скоро мир вновь исказиться и она вернется в ту палатку. Но ей так не хотелось этого. Она слишком охотно приняла почти удушающие объятия, в которых вдруг Саурон сжал ее, усадив себе на колени, и прижавшись губами к ее щеке так, как будто хотел оставить клеймо на ее коже. Пусть, если ей удастся хоть немного еще задержаться здесь, то пусть. Потому что в третий раз в эту кузницу не придет. Это Галадриэль знала точно. У нее просто не хватит сил. Дальше она просто продолжит сидеть на месте, пока эти часы идут вперед и начинаются заново. Сидеть, пока впрямь не угаснет, если это возможно, или не застынет совсем, обратившись камнем, незыблемым и вечным в этом бегущем по кругу дне. — Тогда отдыхай, моя королева, — прошептал он ей в ухо. И от этого шелковистого, медово-ядовитого шепота, Галадриэль невольно расслабилась. В ней не было борьбы. Она устала, его голос был таким сладким, а руки и губы такими теплыми. Ее глаза начали закрываться, и она уронила голову ему на плечо, подобно слепому щенку уткнувшись носом в теплую шею. Галадриэль с наслаждением вдохнула его пьянящий аромат, надеясь, что если сделает это как можно глубже, то сможет перебить запах плесени, грязи и запекшейся крови в палатке Адара, который вот-вот ударит ее в нос, когда она опять проснется там. — А завтра будет новый день. Рассвет будет, и будет закат, в чьем свете твои волосы будут сиять подобно свету солнца и звезд, — продолжил шептать Саурон, еще глубже убаюкивая ее, отправляя в сон, недоступный ей все эти долгие переживания одного и того же отрезка времени. — Твоя кожа больше не будет знать грязи, а тело твердой земли. Я буду лелеять тебя и беречь до конца времен. Только подари себя мне, останься со мной, люби меня и получишь все, что пожелаешь, моя… драгоценная. Это была такая прекрасная мечта. Галадриэль бы отдала все, чтобы она сбылась. Но что ей еще отдать? Она уже отдала все, во что верила, чем следовала и что было у нее на душе. Если бы он действительно мог претворить свои слова в жизнь и был готов забрать все те осколки, что остались от нее, то пусть берет. Галадриэль была в его руках, как и ее сердце, которое само прыгнуло в руки ее врагу еще тогда, на бревне, после битвы, где они были единым целым. Или даже раньше. — Разве я уже не подарила, melmenya? — вяло прошептала в ответ она из последних сил перед тем, как благословенная тьма охватила ее в своих теплых приглашающих объятиях. Галадриэль уже не видела, как губы, прижимающиеся к ее коже расплылись в широкой ухмылке, когда ее тело окончательно отяжелело в сильных объятиях. Не видела, как в блеснувших живым золотом глазах загорелось торжество и темная радость. Не видела, как стены кузницы на миг дрогнули, как будто были не настоящими, были лишь искусной иллюзией. Она провалилась в глубокий сон, которого так давно желала и мечтала лишь о том, что больше никогда не проснется в палатке Адара, посреди лагеря орков, и о новом дне, чье наступление уже и не ждала. Но он наступил. И как с этим жить, ей еще только предстояло узнать, ведь уже точно ничего и никогда не будет прежним. А сейчас Галадриэль, единственная дочь Золотого дома Финарфина спала в объятиях того, кого поклялась убить, а вместо этого отдала свое сердце, наконец получив покой, которого была лишена очень долго.