Очарованный

      Зимой темнело быстро. Небо в окнах казармы уже стало тёмно-синим, и оттого Ульвар лишь усерднее принимался точить нож. Близилась ночь, а вместе с ней и надобность отхода ко сну — вот только уже который день Ульвар пытался измотать себя тренировками да прочими делами, чтобы усталое тело заснуло быстрее, без лишних мыслей.       Только не удавалось. Стоило лечь в постель, как тут же всплывало всё то, что так старательно отгонял днём.       Ульвар поднял от ножа голову, повёл затёкшими плечами, всматриваясь в усталые лица сослуживцев. Не нашёл. В груди неприятно потянуло, и он вернулся к заточке оружия.       Ещё пара таких вечеров, и от ножа ничего не останется.       Рядом раздался хохот: мужики хлопали друг друга по плечам и ржали как кони — один из них в подробностях рассказывал, что сделал бы, будь у него под боком «хоть какая-нибудь баба». Ульвар поморщился.       — Эй, Ульвар, — его взгляд, кажется, заметили. — А Дьяр где?       — Пастух я, что ли, этому барану? — и добавил негромко, тщательно скрывая волнение: — Ушёл куда-то. Тебе зачем?       Вопрос остался без ответа, потому что Ульф засвистел:       — Да наверняка прямо сейчас активно делает нашему конунгу внуков!       Ульвар отвернулся, стиснул рукоять ножа. Для всех его злость выглядела желанием сберечь честь сестры, а на самом деле... была противоестественной ревностью. Каждый раз, когда он видел, как Дьяр вьётся вокруг Фриды, как расточает ей комплименты, касается холёных, не видевших тяжёлой работы сестриных рук, Ульвара душила ревность.       Он не сразу нашёл имя этому мерзкому чувству, тугим узлом скручивающему внутренности. Нехорошему пламени, горячащему кровь.       — Выкуп-то у Фриды не иначе как хорош? — елейно пропел Флок, присаживаясь рядом. Лис облезлый.       — Не будет никакого брака, — зло прошипел Ульвар сквозь зубы. — Не ровня этот слабак моей сестре.       — Сомневаюсь, что кюн-флинна твоего мнения спросит, выбирая сердцу милого. И не посмотрит на его происхождение.       Намеренно ведь Флок его из себя выводил — следил за реакцией. Заподозрил что? Ульвара бросило в холодный пот. Он повода не давал. Или так метания заметны?       — Язык у тебя слишком длинный, — проворчал он, убирая точильный камень.       — Зато глаз зоркий, — Флок откинулся на руки и уставился на пустующую шкуру Дьяра.       Ульвар встал. Тошнота комом собралась в горле, голову заволокла тяжкая смесь ярости, тревоги и тоски.       — Что, присоединиться к ним решил? — крикнул кто-то вслед. — Может, ты и сам на сестру слюни пускаешь?       Берсерки, как же. Хуже баб базарных.       — Хотя была бы у меня такая огненная сестричка, я бы тоже позабыл про родство.       — Рот свой поганый захлопни, — взъярился Ульвар, доведённый до крайности, и тут же себя остудил — не хватало только, чтобы до Оддманда эти склоки дошли. — Иначе холод Хельхейма покажется тебе милостью.       И, не дождавшись ответа, схватил с лавки подбитый мехом плащ и вышел в морозную тьму. Деревня уже смолкла, отходя ко сну, жители заперлись в домах.       Ульвар, зайдя за угол, прислонился к стене казармы, вжался затылком в мёрзлое бревно сруба. Его окатил жгучий стыд, сковал грудную клетку так, что не вздохнуть.       Всякий хороший брат сейчас бы волновался о сестре — и стремился защитить её. Ульвар был плохим братом, плохим сыном, плохим человеком, может. Потому что мысль о том, чем Дьяр сейчас мог заниматься с Фридой, его одновременно мучила и волновала.       Дьяр, в отличие от остальных новобранцев, никогда не обнажался в казарме, мылся отдельно и мускулами не играл. К лучшему. Смотреть на этого барана ещё... Он, видит Один, тот ещё дохляк, на что там глазеть?       Конечно, Ульвар же не искал его вечно в толпе, не следил исподтишка на тренировках, не стремился побыть наедине и поговорить. Ульвар не врал себе, Ульвар заглядывался только на женщин и мечтал лишь о фигуристых фру, а не тощем, наглом, смазливом мальчишке.       А сейчас едва сдерживал себя, чтобы не пойти в дом форинга, не ворваться в комнату сестры, не стащить с неё наглеца. Не... От дальнейших мыслей стало дурно, и Ульвар, захлебнув пригоршню снега, растёр лицо.       Оттого и не спал почти, что сны богопротивные приходили, истязали разум. И проникали потом в дневные мысли, не давали покоя. Ульвар злился. Ведь был раньше нормальным мужчиной, любил женщин — и они любили его, а теперь... в кого превратился? Когда успел поддаться чуждому искушению? Локи ли навёл на него морок, проверяя на прочность?       А Дьяр смотрел так, будто всё знал. Будто каждая мысль Ульвара, каждое его желание были известны, написаны на лбу отчётливой рунической вязью. Выжжены клеймом.       Примет ли его в последний час Вальхалла? Заслуживал ли Ульвар посмертной славы или, поведясь на Хелеву красоту выродка, богам теперь неугоден?       Когда только всё зашло столь далеко... Сначала начал находить удовольствие в их пикировках, потом — проявлять заботу. А после и душу не раз вывернул наизнанку, делясь застарелой болью. Все ведь думали: какие беды у конунгова сынка, кроме опустевшей кружки, а близко подступиться никто не решался. Дьяр же перевернул его жизнь с ног на голову. Дьяр стал... близок. И сердцу, и душе.       А, может, околдовал он его? Приворожил ритуалом гнусным. Кто знает, что творится в маленьких деревнях, в чьём голодном отчаянии так легко поклониться злым силам. Вот и появился он, вёльва в мужском обличье. Лицом красивым да речью приятной испытывал на прочность настоящих воинов.       Ульвар настойчиво игнорировал, что Дьяр с ним поначалу приветлив не был и на сближение не шёл. Виноват он, и всё. С толку сбил, вскружил доверчивый разум. Нет в том греха Ульвара.       Обманываться было всё сложнее. Ульвар размеренно задышал, успокаиваясь, и сжал рукоять ножа, притороченного к поясу. Вот сейчас дождётся Дьяра и потолкует с ним обстоятельно. Выскажет ему.       Но тот всё не шёл. Ульвар стоял в снегу, мёрз как дурак и снова начинал злиться.       — Фенрир всех раздери, — пробормотал он, понимая, что ждать больше не может. Надо либо возвращаться в казарму и снова слушать глупые остроты, либо идти к форингу. Или Фрида не повела Дьяра к себе в покои? Не пустила ещё к телу, пусть и выглядела влюбленной и очарованной?       И сам Дьяр, кажется, всё не мог насытиться компанией кюн-флинны, не отходил от неё в свободное от тренировок и испытаний время. Зачем тогда смотрел на Ульвара... так? Зачем позволил зародиться меж ними хрупкому, уродливому чувству?       Ульвар оттолкнулся от стены, оправил на себе форму. Мороз, о котором он позабыл, пока боролся со змеями-мыслями, тут же укусил за щеки и пальцы — перчатки забыл в казарме.       Вышел на пустую дорогу. Ночная деревня выглядела покинутой, заброшенной; только в паре окон мерцал огонь свечей да из труб плыл по воздуху печной дым.       Навстречу в мехах бодро шагала знакомая фигура, и Ульвар на миг почувствовал, как легко стало дышать, а потом — как обухом по голове — вспомнил, откуда возвращается этот наглец.       — Чему обязан такой встречей? — звонко выкрикнул Дьяр, подступая ближе. — Ты и часа без меня провести не можешь?       — Вот ещё, — возмутился Ульвар и с головой кинулся в знакомый азарт. — Я бы только радовался, не вернись ты.       — Да неужели, — встав напротив, рассмеялся Дьяр. На морозе его щеки раскраснелись, глаза блестели как после кружки эля. Красивый...       Они оба знали, что Ульвар себе лжёт.       — Где ты был? — грубо оборвал он неловкую тишину, отвёл взгляд, уставившись на Дьяровы сапоги.       Наглец только шагнул ближе — руку протяни и можно будет коснуться. Мужчины так разговоры не ведут.       — Где ты был, Дьяр? — зло повторил Ульвар. Лунный свет падал ему на лицо, наверняка чётко выделяя его искривлённый рот и хмурые брови. Дьяр же оставался в тени, только глаза отчаянно сверкали. — У Фриды?       — У Фриды под юбкой, — насмешливо сказал Дьяр, склоняя голову. На реакцию посмотреть хотел?       Будет ему реакция. Схватив Хелева выродка за грудки, Ульвар потащил его к казарме, припёр к стене там, где совсем недавно стоял сам, и навис над ним, угрожающе скалясь.       — Ты что, думаешь, бессмертный? Думаешь, что можешь так просто посягать на дочь конунга?       — Да что мне дочь, — прошептал Дьяр. Теперь луна мягко очерчивала его лицо: и упрямо сжатые губы, и затянутые какой-то тоской глаза. — Какое мне до неё дело?       Ульвар оторопел. Так зачем Дьяр ей тогда мёд в уши льёт, зачем к себе привязывает? Играет? Скучно ему стало в деревне берсерков?       — Она от тебя понесёт, а ты, что же, к хтони в объятия кинешься? — низко, устрашающе прорычал Ульвар, склоняясь над Дьяром. Даже вырасти, как нормальный мужчина, не смог, до подбородка только ему дотягивал. — Где твоя честь? Унаследовать не от кого было? Может, и мать твоя...       — Не смей! — воскликнул Дьяр и толкнул Ульвара в грудь, но тот не сдвинулся, по-прежнему перекрывая пути отхода. Перехватив узкое запястье, он только сильнее прижал Дьяра к стене. — Меня оскорбляй сколько угодно, но семью мою трогать не смей!       — Тебе, значит, мою семью бесчестить можно, а мне о твоей и слово сказать запрещается? — Ульвар рассмеялся, настойчиво игнорируя жар в груди — там, где его ударил Дьяр. — Фенрир тебя раздери, какой же ты угорь увёртливый.       Дьяр отвернулся, прижавшись щекой к бревну. За день его косы растрепались, каштановые пряди неряшливо вылезли, — и нет, Ульвар не хотел заправить их Дьяру за уши. Он бы с радостью их ножом обкорнал.       — Ты так отчаянно жаждешь признания, — глухо и медленно произнёс Дьяр. — Так настойчиво ищешь одобрения отца, сестры, форинга. А на самом деле ты ведь никому не нужен.       — Замолчи, — едва шевеля губами, попросил Ульвар. Вышло жалко.       — Ты пытаешься защищать Фриду, но только мешаешь ей. Ты всегда будешь для неё младшим братом, несуразным и смешным. Она многого добьётся, а что ждёт тебя? Будешь убивать тварей, пока они не убьют тебя? Такой жизни ты хочешь?       Ульвар стиснул зубы. Дьяр всё говорил и говорил, а у него звенело в ушах. Говорил-то правду... Но зачем? Разве он этого заслуживал?       Дьяр даже не улыбался. Его лицо исказилось словно от боли — почему тогда всё решил выложить? Так сильно Ульвар его задел? Покоя не давал так же, как и сам Дьяр тревожил Ульвара?       — Хватит, — резко сказал Ульвар, отходя на пару шагов. Дьяр потёр покрасневшее от цепкой хватки запястье.       — Тебя никогда не любили. Всегда предпочитали старших брата и сестру...       — Закрой. Свой. Поганый рот!       — А теперь ты пытаешься...       Ульвар чувствовал, как вскипает кровь. Он быстро сделал два шага вперёд, схватил Дьяра за воротник, толкнул к стене и... прижался к его рту.       Вместо того, чтобы ударить, Ульвар его поцеловал. Или нет — скорее просто коснулся губами губ, да так и замер, ошарашенный, поражённый.       Локи его попутал, что ли? Зато действенно получилось — Дьяр замолчал, перестал бередить душу злыми словами.       И теперь стоило отстраниться. Посмеяться, может, ударить выродка. Нужно было отступить.       Ульвар отпустил меховой воротник и обхватил руками лицо Дьяра: большие пальцы легли на его точёные скулы, остальные — под челюсть. Прикрыв глаза, чтобы не видеть чужих эмоций, не увидеть случайно во взгляде напротив осуждение или ненависть, Ульвар разомкнул губы, прижался теснее, скрадывая удивленный вздох.       Дьяр, разом растерявший весь запал, закинул руки ему на шею, прильнул всем своим поджарым, тощим телом — меха, впрочем, хорошо это скрывали, — и ответил на поцелуй.       Думать о том, почему его не оттолкнули, не прокляли, Ульвару не хотелось. У него было лишь несколько блаженных мгновений, пока разум не вышел из ступора.       В груди стало горячо и тесно: словно лава потекла вместо крови. Жар ударил в голову и рухнул по телу вниз. Ульвар целовал Дьяра жадно и исступлённо — как не целовал раньше ни одну девушку, — сжимал его в объятиях, жалея о том, что между ними так много слоёв одежды и ответного тепла не почувствовать.       Самому Дьяру наверняка было не так удобно — он спиной вжимался в бревенчатый сруб, а Ульвар был сильно выше и тяжелее его самого. Он мог бы покрыть его полностью...       Ладонь Ульвара опустилась с лица Дьяра на пояс его штанов, скользнула под меха. И тут с губ Дьяра слетел высокий, почти девичий звук — не пойманный вовремя стон.       Ульвар застыл, словно его поразило молнией Тора. Дьяр, воспользовавшись передышкой, прижался к его лбу своим, и чужое горячее дыхание опалило губы, одним рывком привело в чувства.       С ужасом, липким противным клубком расползающимся внутри, Ульвар отшатнулся. Дьяр смотрел на него — настороженно, с вызовом. Его лицо раскраснелось, волосы выбились из кос.       Хель, что они натворили?       Ульвар бездумно дотронулся до полыхающего рта. Вселился в него кто? Или Дьяр — вёльва в мужском обличье — околдовал?       Он сделал шаг назад, попятился, не в силах отвести взгляд от печальных глаз Дьяра. Оба молчали, и сквозь эту тишину прорывался едва слышный гул голосов из казармы.       А если видел их кто? Может, за широкой спиной Ульвара всё же не различил, кого именно прижимает он к стене, кого целует так безудержно и страстно?       На языке у Ульвара вертелся целый ворох вопросов, проклятий, мольб — но он не мог разомкнуть губы. Только отступал всё больше и больше, случайно завернул в сугроб, загрёб сапогами снег.       И тогда с тяжёлым сердцем и мечущимся в агонии разумом он отвернулся, напоследок всмотревшись в Дьяра, закрепив его образ в памяти: румяный, растерянный и обречённый.       Ноги заплетались, но Ульвар упрямо пошёл к казарме, не оборачиваясь, настойчиво отгоняя мысли.       Дьяр в ту ночь так и не вернулся.