«I'm falling, I'm faded, I'm drowning»

По ногам сразу дало холодом, как только Воскресенье проскрипел дверцей и вышел из небольшой импровизированной ванной. Привыкший к другим условиям, он мог пожаловаться, но почему-то это душное помещение с дешёвым белым кафелем казалось сейчас самым уютным и безопасным местом во всём космическом пространстве. Непозволительным оазисом. Влажные перья распушились от такого резкого перепада температур, захотелось быстрее спрятаться под одеялом. Спрятаться в более метафизическом смысле; скрыть собственный стыд. Скрыть собственные ошибки. Ложные идеалы и веру. Умом Воскресенье ещё не пришёл к тому, что был обманут и его Богиня обречена, но сердцем чувствовал — всё вокруг рухнуло ещё тогда, когда он решил пожертвовать собой. Опошленный эгоизм под маской добродетели, не более. Он — запятнанное дитя, надоедливая грязь на светлом лике Гармонии. Только не он; Аргенти лежал лицом к иллюминатору, свет неизвестного спутника красиво обрамлял очертания фигуры и мышц в полумраке. Рыцарь захотел остаться с ним, забрать с собой, даже несмотря на то, что темнеть начало и оперение ушных крыльев. Медленно, словно эрозия, но именно это напоминало и указывало на падение «ангела». Много же он о себе возомнил, да? Желал, жил тем, чтобы сделать всех счастливыми, но Аргенти остался бы самым несчастным на свете, если бы галовианец пропал, бросил без единого слова. По щеке предательски скатилась одна слеза, обожгла охладевшую кожу и заставила поморщиться. После Судного Дня Воскресенье успел много их выплакать, до воспалённых красных глаз, успел вырвать несколько собственных чернеющих перьев, расцарапать плечи ногтями, когда в приступе внезапного удушья впивался в кожу со всех сил. Только рыцарь оставался рядом: Аргенти его обхаживал, успокаивал, целовал вечно солёные и влажные ланиты. Воскресенью бы и правда было проще сгинуть в небытие без последователя Идрилы, который, кажется, восхвалял галовианца не меньше, чем свою Богиню. Перед родной сестрой не оправдался, а этот? Ни на шаг не отходит. Ещё и красив чертовски, словно сам божественная сущность, особенно, когда так задумчиво глядит на бесконечные просторы космоса. Воскресенье опомнился лишь тогда, когда заледенел в проходе окончательно. Дверь в ванную захлопнулась автоматически, по полу каюты послышались шлепки босых ног; зашуршали хлопковые одеяла. Падший ангел прижался к тёплому рыцарю сзади, обнял руками и ткнулся носом в шею с тяжёлым выдохом. Раньше он редко себе такое позволял, но после произошедшего начал чаще демонстрировать собственную привязанность. Или нет? Любовь? Сложное и одновременно очень простое чувство; и труднее всего было признать его наличие. В груди всё заливалось тёмной кровью и жгло; тут же рядом и сияло от благости, желания быть подле Аргенти вечность. Руку тянет выше и зарывается ладонью в алые, как лучшие в мире органические розы, волосы, оттягивает назад и тянется ближе к уху. Медовые глаза цепляются за почерневшую прядь в челке рыцаря, которая когда-то была белой. Цена преданности тому, от кого небеса отвернулись. — Космос в реальности прекраснее, чем в грёзах. Надеюсь, что никогда звёзды не смогут погубить твою цветущую красоту, рыцарь, — слабо и любовно шепчет на ухо возлюбленному, на висок мужчине падает несколько слезинок, — Я так люблю тебя и так не заслуживаю одновременно, чтобы ты был здесь и возносил мне свои молитвы. святое дитя, непорочное, запятнал себя такой связью, — а дрожащие губы уже тянутся зацеловать следы от собственных рыданий, мажут по скуле, задевают нос. Может, Порядка у них и не было, но Гармония и Красота благоухали вокруг, синтезируясь и переплетаясь в Путь, совсем не силами Воскресенья, нет. Силами одного слишком уж верящего человека. Внутри Аргенти была своя боль, но разве мог он позволить поделиться ею с ближним, который сам на грани чего-то ужасного? Жертвенный и верный как пёс, которого оставили сторожить. Фанатизм — не меньший грех. Воскресенье однажды сказал ему: «Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна». В конечном итоге — сильный дух проповедника чуть не погубил его; заставил бороться за жизнь, жалобно хватать ртом воздух. Разве таким должно быть вознаграждение за верность закону Божию? Или в системе политеизма нет правых, а игры Эонов ничем не отличаются от человеческой борьбы за власть? Тогда бы это объяснило, почему милостивая Идрила покинула этот мир. Богиня Красоты выше этого порока. Голос Воскресенья у уха хриплый, тихий и невыразительный, но сердце рыцаря каждый раз радостно замирало от того, что галовианец вообще начинал разговор первым; открывал свои слабости и сердечные намерения так искренне и смело. На устах заиграла улыбка от любящих слов, Аргенти нужно было так мало, и так долго рыцарь ждал, когда богобоязненный и страдающий ангел ответит взаимностью, даст себе шанс любить и любить его в ответ. Пусть и силою фатальных обстоятельств. Горячая ладонь перехватывает вспотевшие холодные пальцы, гладит костяшки и прижимает к своему боку. Аргенти сейчас не нужно было ничего отвечать — за эти полгода вместе он успел рассказать всё и даже больше. Воскресенье знал это. В моменте почувствовал желание высказаться, показать то, насколько он благодарен за кров физический и душевный.

«Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу; теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан».

— Засыпай, свет очей моих, никогда не покину тебя и не откажусь от этой связи, и тяготы все перенесу подле тебя и с тобой. Спи спокойно и завтра будет новый день и новый рассвет, — глаза рыцаря не смыкались до тех пор, пока позади него не послышалось тихое и размеренное дыхание. Колючие тернии обвивали их тела и душили, разрывали кожу в кровь, но не могли заставить разъединиться, отказаться от единства. Узники своих чувств — они обречены.