Кружка в голубой цветочек

Замигает свет - KENTUKKI

В ушах все ещё стоит звук шумных колес поезда. Чу-чух чу-чух. Голова кружится после бессонной ночи в плацкарте. Мир перед глазами неприятно плывёт и пляшет. Тошнота. На почти убитой кухне общежития свет не горит. Искусственный просачивается лишь через щель внизу двери, узкой полосой проползая по полу, но не доставая до ножек стола, за которым сидит Разумовский. В его руках остывает поцарапаная кружка с чаем, из-за которой соседи по комнате вечно его стебут, говоря, что её давно пора выкинуть, а не то лопнет от кипятка. Но кружка служит доказательством того, что Разумовский все ещё жив и все ещё в том мире, где жил несколько лет назад. Просто все вокруг изменилось. И сам Сергей тоже изменился. Он больше не зашуганный детдомовский мальчишка, рядом с ним хвостиком не вьётся красивый татарин, о котором мечтают все девочки класса, ему, в конце концов, уже не пятнадцать. Нет возможности из-за любой трудности расплакаться на чужих коленях и уйти в апатию на пару дней. Теперь Сергей несёт за себя полную ответственность и не имеет права жалеть себя хоть сколько-нибудь, потому что знает — расклеется быстро, потом обратно не слепишь. Не в одиночку. Чу-чух чу-чух. А в теле все ещё есть ощущения тряски от поезда. С каждым разом было все сложней возвращаться от Олега в Москву. Оставлять позади долгие часы, проведённые в обнимку, приятные прогулки по ночному Петербургу, родной смех над ухом и тёплые большие руки, которые сжимали его в объятиях во время поцелуев. Олег оставался там, в любимом обоими Петербурге, пока Сергей уезжал в ставшую ненавистной Москву. Университет этот он ненавидит, людей, общагу чёртову, каждые улочки проклинает за то, что ни на одной из них нет Олега. И глотает тёмными тихим ночами слезы, стоя в туалете перед зеркалом. За стеной кто-то кричит, что-то падает, а потом раздаётся чей-то гогот. Сережа наконец осознает, где находится, моргает пару раз, оглядываясь, и опускает взгляд на кружку со сколом. Обычная белая кружка в голубой цветочек, которую Олег вручил ему на прошлый новый год, сбивчиво объясняя, как сильно этот узор напомнил ему Серёжу. А Разумовский тогда в ответ ярко улыбался, смотря на Волкова с непередаваемой нежностью, а сердце щемило что тогда, что сейчас. Но сейчас они оба вынуждены наслаждаться только разговорами по телефону и еженедельными приездами Серёжи в Питер. Несмотря на дикую усталость, на огромные объёмы заданий в универ, он все равно каждый раз едет к Олегу, чтобы увидеть его измученную тёплую улыбку, обращенную только ему, Серёже, понежиться в объятиях и… Уехать снова. Окунуться в одиночество вновь. За тёмным окном не видно ничего — фонари во дворе перегорели, и починить их никак не могут уже третий день. Такая же темнота селится и в душе Серого в, кажется, сотый раз после поездки в Питер. Он никак не может без Олега, совсем, поэтому и катается к нему каждые выходные. Вспоминает их совместные подростковые годы, детство, и порой не может сдержать истерик от перегруза из-за новой обстановки вокруг. Всё незнакомое пугает вот уже который месяц, не давая шанса смириться. Из привычного остаётся только старая кружка, в которой чай получается самым вкусным. Именно она помогает держаться наплаву и не скатиться в глухое зыбкое отчаяние. И голос Олега в телефонной трубке. Тоже уставший, тоже измотанный расстоянием, но по-своему счастливый, когда Сережа звонит первым и что-то рассказывает. А рассказывает Сережа всегда охотно, заталкивая негативные эмоции глубоко в себя, чтобы выплеснуть их потом. Не при Олеге. Волкову не надо видеть подтверждение того, что Сережа страдает в одиночестве, иначе он, дурак, тут же бросит свою учёбу и примчится, будет днями и ночами находиться рядом, утешать и любить. Замалчиваение личных переживаний у обоих уже входит в привычку, это ужасно болезненно и неправильно, они понимают, но также осознают и то, что иного выхода из ситуации ещё нет. И пока Олег слушает, как Сережа захлебывается от эмоций, повествуя очередную историю или про интересную лекцию, или про то, как отличился на семинаре, или, на крайний случай, как сильно его выбесили соседи, они думают, что все пришло в пусть и хрупкое, но равновесие. И равновесие это должно сохраниться на подольше, ведь другого, более приятного варианта, у них нет. Вода в раковине ледяная — горячую не дают. Сергей ополаскивает кружку и бережно её вытирает. Он никогда не оставляет её на кухне, забирает с собой в комнату, чувствует необходимость в её постоянном нахождении где-то рядом в стенах общежития. Она как светлое пятно во мраке этого места, всегда будто светится, напоминая своим видом, что все хорошо. И несмотря на скол и некоторые царапины, она рядом, дарит ощущение защищенности. Напоминает об Олеге и заставляет прятать улыбку, когда Сережа вновь и вновь вспоминает ту новогоднюю ночь. Тогда было тепло, сейчас же по коже вместе с мурашками ползёт колкий холод. С тихим звоном Сережа опускает кружку на свою тумбочку. В комнате темно — соседа нет, он веселится в комнате девчонок с другими парнями. А Сережа этому и рад — возможно получится заснуть в тишине, или поплакать в спокойствии, не боясь быть услышанным. Ему невероятно тяжело справляться с эмоциями, с то и дело накатывающими слезами от пугающих новых событий и мероприятий, от полностью изменившегося быта. С другими такого не происходит, Сережа не замечает этого в них, сколько бы не пытался вглядывается, и это заставляет думать, что он слабый. И только Олег своим голосом напоминает, что нет, Сережа, ты не слабый, ты просто чуть-чуть особенный, отличаешься от других людей. В этом нет ничего плохого, Сереж. Одеяло неприятно колет все тело даже сквозь тонкую пижаму — какие-то растянутые штаны и старая футболка Олега с принтом «Арии». Первое время после того, как Сережа перебрался в общагу, на подкорке сознания мельтешило идиотские желание никогда футболку не стирать, чтобы запах Олега оставался на ней всегда, но рациональность все-таки победила. И то, как Волков тогда смеялся, стоило ему узнать об этих мыслях окончательно убедило Сергея, что так ему точно легче не станет. Смех у Олега заразительный, громкий. От него всегда улыбка сама собой на лицо лезет и хочется смеяться тоже. А воспоминания о счастливых моментах вызывают лишь болезненный оскал и слезы. Сережа прячет лицо в подушку и закрывается колючим одеялом по самую макушку, тихо и коротко скуля. Запах Волкова все ещё чувствуется на вещах, в которых Сережа приехал, поэтому он протягивает руку, хватает свитер и запихивает его к себе под одеяло. Прижимает ближе, крепко зажмуривается и вспоминает эту поездку. Тёплые руки на талии, горячие губы где-то под ухом и тихий шёпот, приятный запах и щекотка от непослушных чёрных волос. Ночной Петербург, канал Грибоедова, Нева, отражающая в себе огромное количество фонарей, разводные мосты и запах свежести. Дешёвый кофе, куртка Олега на плечах, холодный мрамор под пальцами, тёплый бок, прижимающийся близко. Рассвет, яркое небо, птицы, медленно оживающие улицы. Тишина. Шумный вокзал, поезд, проводницы, мельтешение, горячие слезы на щеках и уже холодные губы, сцеловывающие влагу с лица. Снова успокаивающий шёпот, тёплые руки на талии и просьбы не грустить. А Сережа не может не грустить. Не может сдерживать слезы от смены обстановки. Не может привыкнуть жить без Олега, жить самостоятельно. Просто жить не может, не хочет, не способен. Но есть противное слово «надо». Кому только оно надо? Разумовский думает, что тот, кому надо, пусть и делает, пусть живёт, только чтоб его не мучил. Серёже уже ничего не надо. Темнота укутывает в свои мягкие ненастойчивые объятия, успокаивает, баюкает. Тихо шепчет мысли, которые в конце концов расплываются в засыпающем сознании и дарит долгожданный покой. Сергей засыпает, не ощущая стягивающих кожу дорожек на щеках, не разжимая пальцев с собственного свитера. Он засыпает с мыслями о единственном родном человеке, который далеко, но мысли о котором вечно крутятся в голове, не в силах её покинуть. В далёком Петербурге Олег Волков сидит на набережной, смотрит на разводные мосты и курит, думая о Сергее Разумовском. Он точно знает, что все у них ещё будет, просто кое-что нужно пережить и перетерпеть.

Кое-что.