Il sentimento più forte

"Нам надо перестать так встречаться. Подобная связь... Может вызвать вопросы." Рука, совсем недавно порхающая по острым косточкам ключиц, замирает - но тут же вновь возобновляет свои размеренные движения. Он молчит. Хмурится, не переставая выводить ногтем узоры на молочно-бледной коже. "Раньше ты говорил другое." "Ты на всё реагируешь излишне остро, Тибальт. В этом твоя проблема." Перевернувшись на бок, он смотрит ему в лицо широко раскрытыми глазами. "Я слишком остро реагирую?!" Он не понимает. Совсем недавно всё было прекрасно. Что он сделал не так?.. Его снова собираются обвинить в том, к чему он не имеет никакого отношения? Как вся его семья. Как все они, лицедеи и лжецы до седьмого колена, они пользовались его талантами, а потом прятали глаза при встрече. Просили его разобраться и гнали прочь, как сообразительного, но опасного пса. Будто он вечно делает что-то не так - что-то, неправильность чего ускользает от понимания, сколько бы он не присматривался к окружающим людям... В чем, дьявол побери, его проблема?! Никто так и не удосужился ему этого объяснить. Он делает глубокий вдох. "Ты не знаешь, каково это. Когда ты только меч в руках семьи, палач и злой рок в одном лице, чьими руками можно вершить правосудие." "Тибальт..." Он моментально выбрасывает вперёд руку, обхватывая ладонью чужое горло. Притягивает к себе: ближе. Еще ближе. И глядит неотрывно в расширенные зрачки, жутко, не моргая, лишая всякого личного пространства. В груди всегда копошился червячок удовлетворения, когда они были перед ним как на ладони; раскрытые и истерзанные жизнью книги. Книги, из которых хотелось вырвать пару страниц, хмыкает Тибальт - без них мало что изменится. "Ты не знаешь, каково это: понимать, что один твой взгляд вселяет страх." "Тибальт!" Он не слушает. "Тебе незнакомо чувство, когда эти дураки смотрят тебе в лицо и видят злобную тень, коей ты на самом деле являешься. Смотрят, и тут же отводят глаза," — тут он выдавливает болезненную улыбку; совсем немножко, чуть-чуть скривившись в оскале, — "Тебе никогда не понять моего взгляда на мир. Ты понимаешь их гораздо лучше меня." "Тибальт. Остановись." Он замирает, едва тёплые руки кладутся ему на плечи. И преданный, нежный взгляд колким осколком льда впивается в душу, стирая всякую желчь. "Я люблю тебя. Не всегда понимаю - но люблю." В небесно-ярких глазах напротив он видит такую чистейшую привязанность, что становится тошно. Он ненавидит и обожает этот щенячий взгляд так сильно, что готов вырвать эти глаза затем лишь, чтобы навсегда сохранить отражающиеся в них чувства. Только для себя, эгоистичное и парадоксально-ребяческое в своей похоти желание. Жаль, что ему никогда не суждено сбыться. Он вздыхает, устало и покорно. Прислоняется головой к чужому плечу, с удовольствием ощущая, как подушечки пальцев массируют гудящую кожу черепа. "Знаешь, почему мне ненавистна даже мысль о мире?" "Хм?" Меркуцио мурлычет что-то себе под нос, продолжая дразняще водить рукой по его голове. Так, что он практически забывает о том, что хотел сказать; но все же сбросив (с трудом) сонную негу, запрокидывает голову и ловит его взгляд: "Потому что меня приучили видеть везде войну." "Тогда считай, что это наш с тобой оазис в океане бушующей злобы." А потом, прерывая возражения игривым поцелуем, выдыхает. Прямо в губы, заалевшие и искусанные от долгого желания: "Хочешь, прочту тебе свой стих? Я написал его для тебя. Хотел дождаться удобного момента... Но кое-кто, как всегда, нетерпелив." Меркуцио посмеивается, щекочет кончиками волос его шею. Шёпот, тихий, как воркование ночной птицы, едва касается ушной раковины: "Он немного... Кхм... Незакончен, но мне думается, ты оценишь." Он не говорит ни слова. Возможно, ему интересно, что последует дальше. Прикрыв веки, он позволяет себе немного притупить бдительность - только затем, чтобы в мозг расплавленным свинцом вливались опустошающие строки.

Тьмы осколок Светлее неба. Подниму и терзаю руках.

Ты бесменный актёр одной роли - В пустоте твоей тонет мой страх.

Мой дар - преданность. Неосторожно Мы друг друга замучим в цепях.

Словно изморось, манией ложной

Слёзы стынут

на наших глазах.

В этом мраке Мне чудится песня. Мы идём к ней: мы ищем ответ.

И в зрачках твоих тусклой болезнью Отражается мёртвый рассвет.

Глаза резко распахиваются. Потрясенный, он глядит прямо в лицо другого человека: никогда прежде ему не посвящали стихов. Особенно... Таких. Таким, как он, не посвящают стихов и не дарят подарков. По крайней мере, искренне. Был ли этот внезапный порыв любвеобилия искреннен? Он не знает. ...именно поэтому то, что произошло потом, так выбило из колеи грязно-серой затхлости. Поэтому инцидент, произошедший неделю спустя на одном из праздных торжеств, вызвал такое потрясение: сильнейшее, выбивающее почву из-под ног в самый предательский момент будто-бы-опьянения. В тот самый момент, когда он видит Меркуцио в объятиях девчонки из семейства Монтекки, внутри что-то обрывается. Так обнимают не кузину и не сестру. Не знакомую. Не очередную дворянскую выскочку. Так не обнимают даже добрую подругу или родственницу из самых дальних уголков этого проклятого мира. Переплетение тел, слишком интимное и тесное, чтобы быть дружеским, вот-вот грозит перейти в нечто большее, пока в паре глаз сотней вспышек мелькают огни чужого празднества. К горлу едким комом подступает рвота. Он склоняет голову набок. Дышит тяжело, размеренно, стараясь контролировать дыхание и не допустить позорной демонстрации слабости. А потом... Потом пустота, привычная и естественная, уступает место чему-то новому. Чему-то, чему вероотступники поклонялись на сатанинских мессах - веря, что дьявол извне поможет обрести им невиданную силу. Дураки, ухмыляется Тибальт. Они поклонялись не тому и не туда, не понимая, что истинный дьявол скрыт вовсе не в Преисподней. Он до сих пор помнит хруст разрываемой плоти, когда сталь вошла аккурат между рёбер; разрывая дорогой корсет и пачкая алым шёлк, Господи, он и не думал, что кружево так прекрасно впитывает влагу. Надо же. Юное личико сморщилось в выражении странного, глупого оцепенения, и в нём же навсегда и застыло. Он не хотел её тогда убивать. Это произошло случайно, в порыве гнева, и он ничего не мог с собой поделать. Или - не захотел. Верно ему говорили: все Монтекки - гнильё на гнилье и гнильём погоняет. Неважно, что мальчишка Скалигеров не приходился им никем, кроме доброго друга; недаром на подкорку головного мозга ему выжгли ядовитое: "Друг твоего врага - твой враг." Семья была права, как всегда. А он - наивный болван, купившийся на очередную сказочку о том, что его ещё можно полюбить. Во всяком случае, он больше не совершит такой ошибки. Сморгнув с глаз пелену ускользающих воспоминаний, он смотрит прямо перед собой: жестоким и равнодушным взглядом. Ничего другого тот, кто стоял сейчас перед ним, все равно не заслуживал. —Тибальт. В глазах, где совсем недавно теплилась глубокая, искренняя любовь, теперь полыхает презрение. —Отвратно выглядишь, — Меркуцио усмехается, злобной своей ухмылкой прячет боль, — Кажется, мне понятно, почему семья тебя сторонится, как прокажённого. Пижон без извилин, да еще с калечной душой - врагу не пожелаешь такого родственника. Не пытаясь поймать его взгляд, он лишь жмёт плечами. Ни капли раскаяния. Ибо ему нисколько не стыдно. —Пусть я пижон. Зато не глупец, — глумливый оскал, — Поэт из тебя бездарный, как и человек, к слову. Да и рифмы у тебя так себе, тебе кто-нибудь говорил? Господь, ну и убожество. А затем, чуть тише: —Меркуцио... Сдохнешь сегодня. Он невероятно гордится, что слова звучат с хладнокровным спокойствием. Именно так, как надо, чтобы ранить гораздо большее любого кинжала. В том, что касается боли, он профессионал. За это ему следует поблагодарить семью. Именно поэтому он будет отстаивать её честь несмотря ни на что; не имеет значения, как он к ним относится... В конце концов, именно за этим он существует. И именно за этим его воспитали. Рука отточенным движением выброшена вперёд, но его противник готов: с медным звоном сталь ударяет друг о друга. Губы растягивает бесцветная улыбка. Наконец хоть что-то интересное. Встав в стойку; вытянув вперед руку со шпагой; задрав подбородок и уставившись по-змеиному на того, кто клялся ему в любви до гроба, он позволяет себе ощутить волну дрожи - то немногое, что заставляет чувствовать себя живым. Предчувствие скорой победы, такой же, как и все предыдущие.

Смерть - разве она праведный суд может вершить?..

Тибальт не знает, да ему, в общем-то, и плевать. Он всего лишь делает то, для чего был рожден... Ему крайне повезло, что всё это совпадает с его желаниями. Мало кто может похвастаться таким единением души и мозга. Удовольствия, впрочем, это не приносит никакого. Он бы предпочёл мучаться терзаниями совести вместо полой, всепоглощающей пустоты, что пропитывала его существование ежедневно. "Что-то" всегда лучше, чем "ничего". Стиснув зубы, он делает выпад. Затем снова и снова, до тех пор, пока плоть клинка не получит свою кровавую жертву. Если понадобится - он готов выгрызать её, принадлежащую ему по праву рождения, обственными зубами. Прикосновение холодного металла к коже - будто нежный поцелуй. Шелест простыней на покрывале, когда они вместе просыпались в одной постели. Эхо слов, которые шептал ему юный Скалигер в моменты их общей страсти. Сколько из них, черт возьми, было правдой? Ощерившись, он наносит еще один удар, надеясь, что тот попадёт прямо в цель.

Смерть тем и страшна - что может всех

усыновить.

—Не сходите с ума, смерть явится к вам сама, когда придёт срок! — Ромео умоляет. Встав между двумя людьми, он пытается загородить собой приятеля. Совершенно бессмысленно, поскольку Меркуцио был шире в плечах раза в полтора. Развернувшись вполоборота, Тибальт впивается в него взглядом. Удивлённым и по меньшей мере скептическим. —Тебе ли вершить надо мной суд? Серьёзно, парень? — он усмехается, развеселившись, — Убирайся в монастырь, святой безбожник. Напяль рясу и там читай свои проповеди - здесь правит сталь!.. Меркуцио игнорирует его также, как игнорируют муравьёв под подошвой ботинка. Вместо этого он с горячностью желторотого юнца обращается напрямую к приятелю: —Ромео. Ты не знаешь, что он сделал. Это чудовище. У дряни нет ни капли представления о морали... —Я, кстати, все ещё здесь. Мог бы сказать мне это в лицо, — как бы невзначай роняет Тибальт. А затем смотрит пристально в чужие, отвратительно-прекрасные глаза. —Или друзья Монтекки еще трусливей, чем сами Монтекки? Любопытная особенность. Вот оно: тонкая улыбка в уголках губ, едва без того мраморно-белая кожа бледнеет до неузнаваемости. Он всегда знает, как задеть побольнее; причинить столько страданий, что не снилось и лучшим из королевских палачей - не мечом, так брошенным вскользь унижением. Ему это нравится даже больше, чем потоки алых рек, бьющих из-под его руки. Так интересней. Особенно - с ручным щенком отбросов, называющих себя лучшим из итальянских родов. Когда дурак Монтекки загораживает своему другу обзор, выводя его тем самым в слепую зону, это кажется прекрасным моментом. Всего семь секунд требуется на то, чтобы вонзить клинок в податливое мясо. Еще пять - чтобы провернуть и выдернуть, пропитанный алым и восхитительно-пьянящий запахом крови. Нечестно? Может быть. Но жизнь сама по себе была крайне несправедлива, поэтому Тибальт считает себя полностью вправе платить ей тем же, чем она одарила его. Когда мальчишка падает замертво, его приятели даже не сразу понимают, что произошло. В отличие от него: он отступает в тень сразу же, как только слышит знакомый звук рвущейся о клинок плоти. Ему очень хочется посмотреть, какое впечатление он произвёл на толпу своим мини-спектаклем, однако разум подсказывает - сейчас не время и не место. К тому же, он примерно догадывается, что это будет за впечатление. В этом плане все всегда реагировали до смешного однообразно. —Меркуцио! Юный Монтекки кричит, пытается перетянуть рану первым попавшимся куском ткани. Глупый; артериальное кровотечение не остановить и лучшим медикам, если рана нанесена на глубину хотя бы в полпальмо. Не обращая внимания на шум и рыдания слуг, он оглядывается в последний раз. Может быть, он надеется поймать ускользающий в небытие взгляд. Кристально чистый и преданный - тот, который он хотел бы присвоить себе навечно, наплевав на приличия и любые другие бесполезные нормы, принятые в (без сомнения) высокодуховном обществе. В том, какой он от природы, никогда не было его вины. Глупец тот, кто считает иначе. Никому даже в голову не приходило обвинять кобру в том, что в её клыках сокрыт яд. Вытирая шпагу от крови, быстрым шагом он идёт прочь; к тёмнеющим кварталам улиц. Не утруждая себя больше тревогой и прощальным взглядом. Зачем? Он лишь надеется, что подлец сдохнет так, как того заслуживает - пустой и никчёмной смертью. Жаль только, что у него самого - Тибальт горько усмехается, заворачивая за угол - жаль только, что у него самого участь куда хуже; пустой и никчёмной у него была вовсе не смерть, а жизнь.