Дурости

Даже несмотря на то, что с недавних пор совместные вечера стали полноценным бытом — они всё ещё ощущались чем-то особенным. Было что-то очень завораживающее в самой идее тихого нахождения друг у друга под боком, когда еще недавно это казалось практически невозможным. Перед сном, когда человек является наиболее физически и морально открытым, а доверие сравнимо с наивными глазками домашней собачки. Спроси что хочешь — выдадут всё на свете, только потому, что это ты. В спальной комнате горит один лишь ночник, одеяло мягко смялось рядом с ногами, на теле нет лишних тканей, а руки тепло запутались в объятьях. В голове нет мыслей от слова совсем, а вот на языке слова всё-таки откуда-то берутся и льются нескончаемым потоком всяких дуростей. Что говоришь? Сам не понимаешь, но вот человек рядом как-то расшифровывает и отвечает такими же только тебе понятными загадками. А уже самому в ответ всё время хочется впихнуть глупое: «Пожалуйста, не останавливайся никогда». Рука сама подносится к чужим волосам, приглаживает, опускается к щеке, нежно гладит пальчиком скулу. Ничего контролировать не нужно и беспокоиться об этом тоже — всё идеально протечет волей момента. Можно почувствовать, как человек под касаниями медленно плавиться, словно масличко, веками не находившееся на солнце. Тело драматизирует, ведь эта очередность действий повторяется каждый вечер из раза в раз, делая перерыв на рабочие дни. И все равно это кажется чем-то невероятным, будто впервые. Оно и не удивительно, учитывая сколько усилий приходится прикладывать на публике, чтобы забыть мысль о нехватке чужого тепла. Зелёные глаза напротив довольно прикрываются, а на ярких губах появляется лёгкая улыбка. Ещё чуть-чуть и замурчит вместо слов. — Я тебя люблю. Собственные губы самостоятельно решают стать в ответ такой же лёгкой улыбкой, а потом потянутся, чтобы оставить маленький поцелуйчик на любимом кончике холодного носа. Вот так: ночью, за закрытыми шторами, в лучах ночника — говорятся самые заветные слова. Но были бы они такими уверенными, если бы пошатнулась зона комфорта? Если бы пришлось выйти из безопасного дома? Признаться в этом не только друг другу? Еще одни глупые мысли, что хитро нашли свободу во время вечера самоуправления. В голове всё такая же пустота, а на языке снова начали скапливаться очередные дурости, что, не ожидая лишней минутки, вырываются наружу: — Докажи, — собственный взгляд с вызовом старается словить блеск ярких глаз напротив. — Прокричал бы об этом целому миру? На самом деле этот вопрос бессмысленный и немного жестокий, поскольку они оба прекрасно знают их ситуацию, риски и, вместе со всем этим, — ответ. Нет толку давить на реалии, над которыми у них нет никакой силы, кроме возможности оставаться в том положении, что они сейчас. Но ведь всем иногда хочется побыть глупыми романтиками, что спрашивают дурашливые вопросы про чувства к червякам и далёкие мечты? Иногда хочется услышать что-то нереальное. Иногда даже хочется в это поверить. В ответ только лишь смотрят неоднозначно, а потом молча привстают на руках, чтобы незначительно подвинуться ближе. Под весом тел сдвигаются простыни, мнётся мягкая подушка и звучит трение нежного шёлка. Враз становится ещё теплее, когда чужое обжигающее дыхание невесомо касается кожи лица. Инстинктивно хочется податься дальше к источнику, к манящим губам, к теплу, и это почти получается… но по какой-то причине от поцелуя вдруг уворачиваются. Можно было бы карикатурно на это обидеться, если бы не было так интересно, что же произойдет дальше. Ведь он подвигается ещё ближе, становится чуть-чуть выше, обжигает дыханием уже кончик уха и с чем-то тянет, накаляя атмосферу до отказа. Лёгкий вздох. — Я. Тебя. Люблю, — звучит тихонько. И маленький поцелуй в мочку уха. — Почему ты шепчешь это мне? — дыхание немного щекочет, и Арсений отстраняется, чтобы заглянуть в чужие глаза. — Потому что ты мой мир. Тело тут же пробивает дрожью, а сердце резко раскалывается на маленькие осколки, что любовно собираются вместе, благодаря нежной цепочке поцелуев от Антона. «Извиняющаяся» за уворот ранее обратная дорога от ушка к щечке, а после к губам, которые на время оставили не целованными, вызывает внутри столько чувств, что перед глазами чуть ли не появляется пелена. Но нет, до такого так и не доходит, ведь мысли слишком сильно в растерянности из-за наплыва эмоций, пускай и взгляд четко сфокусирован на чужом лице, что отражает всю возможную нежность вселенной. И отвести — просто невозможно. — Видел бы ты себя сейчас, — посмеивается Антон, щёлкая по чужому носу, чтобы привести в чувство. — Такой у тебя взгляд ошалелый. Арсений не отвечает, вскакивает неожиданно резко, толкая его, чтобы тот полностью лег спиной на кровать, и взбирается сверху. А дальше только поцелуи, поцелуи и поцелуи… В мягкую скулу, в кончик губы, в лобик, в глазик, в носик… Он просто не может найти в себе тормоз, в нем слишком много энергии вплоть до полноценного глубокого поцелуя, которым Арсений так много хочет сказать, но не может правильно выразить все чувства. Ему так сейчас жаль, что ни один язык в мире не может перевести на человеческий то, что Арсений чувствует к Антону. Чужие руки аккуратно ложатся на талию, а тело снова прошибает током. — Стой, стой, ты чего? — Антон не настаивает, но все же уворачивается от ещё одной порции поцелуев. — Дыши. — Я тоже, — Арсений всё-таки приостанавливается, по совету стараясь отдышаться. — Я тоже, я тоже тебя люблю. Антон смотрит на него как-то… Нет, не существует такого наречия. Внутри зрачка виднеется отражение одной эмоции, что сменяется со второй, комбинируется с третьей, образуя непереводимые слова. Но по тому какая тёплая на его лице появляется ухмылка — можно сказать, что это что-то очень хорошее. Не может быть плохого от человека, что в ответ вызывает у него такую же яркую, даже немного безумную, но счастливую улыбку. Приятно не только слышать, но и знать, что ты любим. Чувствовать. В этой комнате, в мягком свете ночника, среди запутанных одеял — звучат самые уверенные и заветные слова, что значат намного больше, чем кажется. Руки крепче сжимают талию, сердце начинает стучать невозможно сильнее, а губы тянутся за поцелуем, наконец-то получая его сполна. Собственные же руки бегают и не могут найти себе места, так как касаться нужного хочется везде и всегда. Везде наэлектризовано, горячо и очень-очень ярко, так почему же он должен ограничивать себя одним положением? Арсению больше не нужны доказательства, ему безразлично то, что находится за пределами этой квартиры, чье-то другое мнение или принятие, когда всё что ему нужно — уже давно здесь рядом. Он счастлив сейчас в этом моменте, так зачем нагружать себя беспокойствами о чем-то далеком и неконтролируемом? Лучше он отдаст всего себя Антону, если это потребуется… — Постой, постой… — Антон аккуратно остужает пыл другого, останавливая немного дрожащие руки Арсения. Они вместе мелко-мелко дышат и делают небольшую паузу, чтобы не улетать в крайность. — Ты убийственно энергичный для такого позднего времени… Пожалел бы нас, — Арсений виновато улыбается, и ему поправляют запутавшуюся челку. — Продолжай, — с восторгом говорит Антон и на лицах обоих расплываются довольные улыбки. …поскольку его доверие к нему — просто бесконечно. Поскольку настолько чувственно и аккуратно держать в руках целый мир — может только он, и, наверное, больших доказательств любви совсем не нужно.