It's all over, but the crying...

Maybe you'll think of me

When you are all alone.

Maybe the one who is waiting for you

Will prove untrue, then what will you do?

Годы, проведённые Какаши в Институте, осели в его душе огромным тяжёлым камнем или, если выражаться точнее, образовали целый горный хребет с колючими до боли пиками, разместившимися прямо у него в груди, которые так и ранили сердце. Шестнадцать. Ровно шестандцать людей, измученные до изнеможения дьявольсикми экспериментами, умерли фактически на его глазах. Почти на руках. По его вине. И руки учёного, которые, как всегда и хотел Хатаке, должны были лечить людей и нести тепло, только забирали у них блеск жизни в глазах и оставляли взамен холод. Вечный холод. И казалось бы, ведь в такое страшное время, после ядерной войны, когда почти вся цивилизация обернулась пеплом, человеческая жизнь была ценнее всего, но весь ужас заключался в том простом факте, что теперь она не стоила почти ничего: пуля – вот цена жизни человека. Столько, сколько хватит, чтобы её отнять. А хуже было только то, что люди совсем не менялись. Не меняется война, не меняются и люди... Всё также творят злодеяния, несут насилие и убивают друг друга ради корыстных целей. Таковыми были законы выживания в Пустоши. Какаши не мог больше этого вынести. Не хотел учавствовать в этом садистском издевательстве над невинными. Хатаке всегда был достаточно сдержанным, негромким, но примечательно честным человеком. Рассчётливость, аккуратность, собранность и холодная голова — это его точная характеристика. В серых его глазах не наблюдалось того лукавства и хитрости, которые он видел в людях, доставленных в Институт с улицы, искалеченных кровавыми новыми реалиями человечества, пытавшихся просто найти хоть какой-то выход. И все долгие годы, после того, как он попал в этот научный центр, поистине впечатляющий масштабами подземный комплекс, он верил, что и сам сможет принести пользу человечеству, что сможет помочь тем перепуганным людям с поверхности. Углубился сначала в химию и биологию, а затем постиг и азы медицины. Но так длилось ровно до тех пор, пока он не столкнулся лбом ко лбу с реальностью, когда у него забрали его мечты и заставили раскрыть глаза. Розовые очки учёного треснули, и земли под ногами словно бы и не стало. Как он мог теперь твёрдо стоять и продолжать своё дело, которому он посвятил столько лет жизни? Разумеется, когда молодому учёному предложили участие в каком-то важном проекте, особенно льстиво указывая на его сильные стороны и красноречиво предлагая ему перспективы, Какаши согласился, ещё не зная, что будет ждать его впереди. Но уже в самом начале он стал подозревать что-то неладное. Сразу к делу, к самой сути, разумеется, подпускать Какаши не стали, вешая на него только анализы, но когда ему доверили делать уколы прикованным к койкам пациентам, то при виде истощённых, хрупких вен, просвечивавшихся через болезненно жёлтую кожу, и потухших взглядах, которые уже умоляли не о пощаде, а о смерти, как об окончании их страданий, в его собственных жилах вскипал тихий ужас. Конечно, изначально Хатаке пытался оправдать странные и достаточно жестокие действия Института, внушая себе, что это во благо выжившего человечества. Необходимая жертва. Прогресс же всегда требует жертв, верно? Но чем дальше он врал себе, тем сильнее усугублялась вдруг ниоткуда появившаяся бессонница. А если Какаши и удавалось уснуть, его начинали мучить кошмары об экспериментах, сопровождающиеся стонами, плачем и жуткими обращениями к самому Какаши лично. Однажды его сон оказался настолько страшным, что он криком встревожил своих соседей в другой комнате. Учёный ярко запомнил ужасающую картину: ему в душу смотрели чьи-то пустые глазницы, а самого его хватало множество исхудалых бледных рук, таких ледяных, как сама смерть, и пыталось разорвать на части, растащить на клочки, и даже в тот момент, когда белобрысый почувствовал, как от обездвиженного тела отрывают ошмёток мяса, он не смог проснуться. Учёный видел свои мышцы, кости и алые брызги собственной крови, и ему оставалось лишь наблюдать за тем, как порванные внутренности вываливались из него наружу, которые почему-то до почернения прогнили. Запах мертвечины показался невероятно реальным. И это длилось бесконечно долго, как настоящая пытка. И только когда от него от самого ничего не осталось, кроме красного пятна и кучи мяса, воспалённый мозг дал сигнал тревоги, и Какаши проснулся с криком и со слезами на глазах, весь в холодном поту. Последней каплей стал напрягающий случай, когда один из его коллег, Ямато, вовсе странным образом пропал. Тогда Хатаке точно убедился, что внутри системы творилась какая-то чертовщина. Причём вполне себе объяснимая, понятная, ведь очевидно дело всё было в несколько безумном интересе учёных и в кровожадности их человеческой натуры, не имеющей ничего общего с гуманностью, причём под руководством Данзо. Но эта правда казалась настолько гадкой, что хотелось выколоть себе оба глаза, чтобы её не видеть. Какаши был слишком разочарован в самой организации как в людях. И ведь по своей натуре Какаши не был мягкотелым, наоборот, достаточно сухим, практичным человеком, но быть убийцей ему не шло, как не крути. Его бледные руки не были созданы для того, чтобы пачкаться в крови, и он это знал. Так что вопрос побега был риторическим, и в конце концов Хатаке сумел кое-как покинуть Институт. Но вот сбежать от самого себя для него оказалось непосильной задачей... Хатаке мог прикрывать лицо за старой потрескавшейся маской, мог скрываться от синтов в заброшенных безжизненных зданиях, но спрятаться от своих мыслей, от пожирающего изнутри чувства вины, от скребущих изнутри стенки черепа мерзкими лапками тараканов, он никак не был способен. Выход в Пустошь для него был настоящим шоком. Нет, Какаши не был здесь в первый раз, ибо всё-таки что-то из юности, когда он покинул вместе со своим другом детства Убежище, он помнил, что и помогало время от времени. Но по одному взгляду Хатаке, который то и дело находился в смятении, было заметно, как же он привык к комфорной жизни. Разнежился. Потерял форму. Он совсем уже позабыл, каково это, экономить последние капли чистой воды и пересчитывать исцарапанные годами железные крышки, которые, почему-то, являлись здесь своеобразной валютой. Но сильнее удивляли и ужасали только сами люди и их дикие, дикие глаза. Голодные, как у бродячих истощённыйх зверей. Разумеется, Хатаке знал, что их условия жизни совсем не сравнятся с условиями Института, но настоящая картина разрухи, в которой люди выживали, как в грязи, повергла его в настоящую тоску. Надо же, за пятнадцать лет почти ничего не изменилось... Пристанищем для изгоя стала заброшенная лачуга на каком-то одиноком отшибе. Не так уж далеко от небольшого села, где можно было бы прикупить еду. Неплохое место, чтобы спрятаться и не сдохнуть с голоду, особенно если какие-то люди нуждаются в медицинской помощи. Собственно говоря, так Хатаке и зарабатывал на хлеб, и то в качестве оплаты не просил денег, но с удовольствием принимал какую-то хоть еду и медикаменты. Его навыки были крайне полезны для людей, так что несмотря на то, что он был для них просто странным незнакомцем поначалу, со временем к белобрысому привыкли. Потому что иметь такого человека под боком удобно. А самого Хатаке радовало то, то в такие моменты он наконец-то мог отвлечься от нагнетающего белого шума в голове и гадкого чувства вины, которое, словно камень на шее, тянуло сбежавшего учёного вниз. В такие моменты он правда чувствовал себя человеком. Однако, однажды случился тот роковой день, когда к нему пришли не те люди, а он оказался перед ними совсем не в то время. – Да конечно, проходите. Сейчас я подыщу, мне нужно только пару минут, – говорит учёный, отворачиваясь от собеседника. Он роется в своём деревянном почерневшем ящике, находит сухой нераспечатанный бинт в бумажной старой обёртке, сразу несколько штук. Сдувает пыль, разгибается и уже направляется к двери, чтобы отдать. Если бы Какаши только знал, кого к себе он подпустит — он бы в жизни дверей не открыл. Из-за собственного страха и ужаса. Но судьба сыграла с ним очень злую шутку, когда среди небольшого вооружённого отряда, к которому он вышел, Хатаке увидел одного из участников его экспериментов. Его подопытный, Шисуи. Семнадцатый пациент, которому ещё почти в самом начале удалось потеряться и просто чудом сбежать. Ком встал в горле у Какаши, мешая свободно дышать, и тощий его кадык забегал вверх-вниз. Встречаться лицом к лицу со своим болезненным прошлым было действительно страшно и больно. Бинты, который он протягивал одному из молодых людей, вдруг упали на сухую мятую траву у порога. Темноволосый молодой человек с угольного цвета глазами тут же зацепился взглядом за учёного, своего старого знакомого, и когда Какаши ощутил на себе эту тяжесть, он точно понял, что это конец – его узнали. У Шисуи не было скверного характера, что отличало его от многих других жителей прогнившей Пустоши. Он не был мстительным или обидчивым, но чувство тревоги на посознательном уровне вдруг его ударило в голову. Он автоматически нахмурился, излучая недоверие, присматриваясь к бывшему учёному. Но только тот открыл рот, собираясь что-то сказать, Какаши резко рванул с места. Другие члены отряда тут же поняли, что что-то не так, и кинулись за ним. Горе-медик чуть было не споткнулся по пути, но успел закрыться в одной из комнат. Он подбежал к окну, забитому изнутри деревянными досками, стал отрывать в спешке их голыми руками, совершенно не чувствуя боли от вмиг ободранных рук и стёртых ногтей. Адреналин притупил боль, ведь сейчас было важнее спрятаться от опасности. Было просто напросто страшно, слишком страшно. Учёный ярко выругался, срывая последнюю прибитую деревяшку и юркнул в окно. Практически не успевая сделать и вдоха на бегу, он снова рванул, что есть силы. Но его натирающие ботинки явно не были предназначены для бега, и по всем правилам закона подлости, он просто напросто споткнулся на этот раз и ударил лицом в грязь. Он убедился, что побег не удался, когда холодное дуло карабина уткнулось ему в спину. Он был вынужден положить руки за голову и медленно по команде встать. Какой позор это был для Какаши. Но надо было признать, что в таких неравных условиях у него не было и шанса сбежать от вооружённой группы. – Теперь повернись, – скомандовал один из отряда. – Почему бежал? – Он из Института, – не дожидаясь ответа учёного, вмешался Шисуи. Какаши нервно сглотнул, не осмеливаясь и шелохнуться, будучи под прицелом. – Странный он какой-то для институтовца. Слишком грязный. – Боец усмехнулся, тыкая пленника в грудь дулом. Теперь в его голосе вдруг послышалось отвращение и пренебрежение: – Как псина. И чё с ним делать тогда? – С кем? – послышался третий голос позади. Все обернулись. – Босс, тут такое дело! Стоило Какаши попытаться слегка выглянуть из-за стоящего напротив человека, его вдруг взяли за шкирку и пнули на землю вперёд. Грубо, действительно совсем как дворовую собаку. Униженный Хатаке снова чуть не впечатался в землю лицом и даже выругался на бойца, но учёному стало совершенно не до этих мыслей, когда он задрал голову, чтобы посмотреть на новопришедшего. Первое, что бросилось ему в глаза – широкоплечий силуэт мужчины, его объёмный шлем с прибитым черепом и матёрая броня. Шипы на плечах, кожаные ремешки с блестящими бляшками. Где-то капельки крови. Потёртая кожаная куртка. Но когда взгляд Хатаке поднялся ещё выше и незнакомец вдруг снял шлем, из-за пыльного стекла которого лица ранее не было видно, он вдруг наконец-то столкнулся с отрыми чертами брюнета, до колющей боли в груди знакомыми. Оба человека уставились друг на друга, и между ними повисла такая душащая тишина, что окружающие тоже замолкли, пытаясь понять, что же между главнокомандующим и пленным присходит. Какаши не мог ошибиться – перед ним точно стоял Обито, совсем возмужавший, теперь уже изородованный шрамами, а Учиха был в свою очередь совершенно уверен, что перед ним сидел на коленях белобрысый Хатаке. И вот, неужели спустя целых пятнадцать лет разлуки, два друга детства, уверенных в том, что каждый из них мёртв, смогли найтись? Оба были повергнуты в шок. Учиха на секунду даже отвернулся и сглотнул, словно пытаясь убедиться, не спятил ли он и не видится ли ему это всё от усталости, но тогда Хатаке первым решился нарушить молчание. – Учиха, как я рад тебя видеть... – голос учёного, пропитанный искренней радостью, задрожал. Горло так сдавило эмоциями, что он даже зазвучал сипло. Тепло разлилось в ослабшей груди. Учиха неуверенно переводит взгляд на Какаши, но глаза брюнета уже блестят от влаги. Вне всяких сомнений, это его друг. Чудес в Пустоши не было, но сейчас Обито хотелось как ребёнку снова поверить в то, что они случаются, уцепиться руками за эту надежду. Учиха приседает на колени перед Хатаке и улыбается. – Какаши... – шепчет Обито, почти уже готовый обнять своего давно потерянного близкого, – Это правда... Но не успевает лидер договорить, как в диалог вмешивается Шисуи. – Обито, он... – ему было бы словно неловко говорить Учихе правду и портить момент этим двоим. Но он понимал, что лучше было сказать сейчас. Напряжённый Какаши тут всё понял и уже сам отдёрнулся от прикосновений Обито назад, ощутив себя особо грязным. Нет, Хатакк больше не был тем человеком, которого ранее знал Обито и любил как друга детства. Он не мог позволить Учихе прикоснуться к такому омерзительному... созданию. Даже не человеку. Учиха встревожился, встрепенулся и, нахмурившись, поднялся с колен. Неужели что-то снова не так? Неужели сейчас у него снова отнимут луч света? Почему он угасает всегда так быстро? – Что это значит? — серьёзно говорит лидер неизвестной группировки. Хатаке виновато вздыхает. Он не сможет теперь отвертеться, нет. Какаши некуда бежать. – От прошлого не уйдёшь... – горько шепчет учёный и обречённо посмеивается, опуская потухший взгляд. Но спустя пару секунд он натянуто улыбается, и голос его приобретает сухие, циничные интонации, когда тот поворачивается к Шисуи, – номер восемьдесят семь... Как дышится? – Молчи, институтская шавка. – Шисуи вдруг хмурится. Казалось, от прозвища его передёрнуло само собой. Он изменился в лице. Очевидно, что это были слишком болезненные воспоминания. – Институтская? – с любопытством повторяет Обито, всматриваясь с новоприобретённым недоверием в пленника. Какаши не может не сглотнуть, когда чувствует, как взгляд Учихи тяжелеет и мрачнеет. Хатаке хочет уйти от этого позора, ведь меньше всего ему хотелось бы, чтобы его близкий друг детства, который когда-то вдохновил его и подарил надежду, узнал о том, что Какаши опустился так низко и предал всё, во что верили мальчишки, будучи ещё детьми... Но всё, что он мог сделать, это попытаться защититься маской циничного ублюдка, чтобы не быть сожранным взглядами окружающих заживо. Не более. – Я повторяю: институтская? – твёрдо переспросил Учиха, чья радость мгновенно рассыпалась и, став просто трухой, сгорела в пламени гнева и обиды. Какаши не нашёл в себе смелости ответить. Язык не повернулся. Так стыдно за себя ему ещё никогда не было. Но Учихе уже не нужен был ответ. Он всё и так понял. Просто тяжело это принимал и отказывался верить. Слишком больно, слишком обидно. – Чёрт... – выругался Учиха, с досадой отворачивающийся от объекта его разочарования. Он раздражённо пинает землю, до хруста сжимая руки в кулаки. Грёбаный Институт добрался и сюда. Он забрал у него ещё одного человека. Обито не может перестать ругаться, и от разрывающей его злобы и тоски он ударяет ближайшее дерево. Потом ещё раз. Ещё раз. И ещё раз. С небольшим вскриком. Отряд смотрел на разгневавшегося лидера группировки молча, и никто не осмеливался сказать ни слова. Все понимали, что сейчас главнокомандующему лучше просто выпустить пар. Какаши же бледнел на глазах с каждой секундой, теряя силы. И теперь, когда его все отвергли, у не было уже даже желания пытаться как-то отгородиться от этих презрительных взглядов. Он принимал их, как будто бы пуская в своё сердце все эти иглы, как будто бы добровольно расправляя руки на расстреле. Но следующие слова Учихи режут совсем по больному, затягивая на шее Хатаке петлю. Он не может дышать из-за кома в горле. – Так вот, кто ты такой... – озлобленно рычит Обито, когда наконец-то оставляет несчастное дерево в покое и поворачивается к учёному. Он медленно подходит к пленному, берёт его за подбородок и смотрит виноватому Какаши прямо в душу своими дикими, озверевшими глазами. Ненависть к Институту и его злодеяниям горели в них чёрным пламенем. – Да лучше бы ты... умер. – Учиха пинает пленного в живот, и у Хатаке, раздавленного виной, не находится ни одной мысли против. Он просто принимает этот удар, понимая, что заслужил страдания гораздо хуже. Теперь Какаши здесь не рады. Он снова изгой. Он плохой человек. И, увы, учёный этого не отрицает... – Может ты и прав... – тихо хрипит Какаши. – Обито, тише, он беглец и слаб, – Шисуи пытается вмешаться и остановить этот акт насилия, хватая за плечо лидера. На удивление, это срабатывает, и Обито, презрительно смотря на пленника сверху вниз, оставляет учёного лежать на жухлой земле. – Твою же мать... – Учиха не может смириться со своим разочарованием. Он отдаёт приказ отвести медика в лагерь как пленного, а сам, не в силах даже смотреть на Какаши, отходит в сторону с Шисуи. Хатаке уже не слышит, о чём они говорят... Сам же учёный чувствует себя настолько разбитым изнутри, что без сопротивления позволяет связать себе руки. В конце концов, его охватывает апатия. Это, как Какаши сейчас кажется, конец. Никто из них двоих и представить не мог, что когда- то они встретятся таким образом. Потеряли друг друга друзьями, но нашли друг друга врагами... Чудес в Пустоши, всё-таки, не бывает. Увы. Выходит, ядерное оружие ещё долгие годы назад убило не только людей, флору и фауну, но и отравило их мечтания и надежды. Теперь в этом жестоком мире для них не было места.