С любовью, твоя чокнутая

Какую песню тебе спеть,

Чтоб твою душу отогреть?

1. Улыбка

      Встречаться на крыше агентства — уже традиция. Каждый раз, когда Минхёк сюда поднимается, на стуле обязательно сидит Луна и неизменно держит в руках блокнот, в который зачастила писать песни. Она говорит, что выливает туда все эмоции и ей становится легче.       Сейчас та же самая картина. Он открывает дверь и застаёт Луну — закинув ногу на ногу, она склоняется над листом и быстрыми движениями чиркает по нему любимой чёрной ручкой. Минхёк даже замирает, ловит себя на том, что засматривается, и ему… странно.       Поначалу она его бесила. Он считал её если не убийцей, то уж наверняка причастной ко всему творящемуся кошмару. А в итоге нашёл в ней… кого? Единственного человека, которому до него есть дело? И который ему самому внезапно стал важен.       — Акт второй, — заговаривает Минхёк, возвращаясь в реальность и приподнимая уголок губ в ухмылке. — Тот же блокнот и Луна. Немая сцена.       Она тут же останавливается и вскидывает голову. Встречается с ним глазами, когда он закрывает дверь и подходит ближе. Луна откидывается на спинку стула и улыбается — нешироко, одними губами, не отрывая горящий взгляд от Минхёка.       Чуть удивлённый, он садится на стул напротив.       — Эта улыбка на твоём лице. Она настоящая?       Её взгляд становится хитрым. Она принимается неторопливо вертеть ручку между пальцев, ни на миг не прекращая смотреть на Минхёка.       — Может быть.       Он усмехается.       — Чем занята? Снова песенный личный дневник?       Луна невоспитанно закатывает глаза и покачивает головой. Она вздыхает, плотнее кутается в пальто и поправляет волосы. Вложив ручку в блокнот, закрывает его.       — Помогаю Ёне. Пока есть свободное время и никто никуда не дёргает.       — Ах да, у личного дневника другая обложка.       — Господин Минхёк, вы порой бываете ужасным человеком.       Минхёк смеётся.       — Только порой?       — Да, в другое время эту роль исполняю я.       Его смех звучит громче. Обычно он всегда сдерживается, но рядом с ней не получается. Раскрывая свою эмоциональную сторону, она будит эту же сторону и в нём. Минхёк даже не может с собой что-то поделать. Возможно, и не хочет.       Его поза невольно становится более расслабленной. Плечи опускаются. На пару секунд он прикрывает веки, чтобы просто дать себе время спокойно подышать. Без беготни, претензий, давления, мельтешащих под ногами людей. До этой минуты даже не знал, насколько устал — что он в принципе устал. Всё время двигается на каком-то моторчике, у которого никогда не садится батарейка. А оказывается, Минхёк — обычный смертный и может замучиться. Поразительно.       — Напряжённый день? — нарушает возникшую между ними тишину Луна.       Он открывает глаза, смотрит на неё и едва заметно тянет вверх уголки губ. Слегка кивает.       — Да. И завтра не легче.       — Отвлекитесь куда-нибудь. Переключение внимания иногда помогает.       — Я уже переключил.       По чуть нахмуренным бровям видно, что Луна не понимает смысла его слов. Однако Минхёк не спешит пояснять. Он пристально смотрит на неё и сохраняет лёгкую улыбку. Наклоняет голову вбок, ожидая, когда до неё дойдёт.       Пауза длится почти минуту. Затем глаза Луны округляются, и она застывает. Поджимает губы, цокает, усмехается, явно стараясь скрыть смущение. Опускает взгляд, проводит пальцами по обложке блокнота. Спустя время вновь смотрит на Минхёка.       — Я не это имела в виду.       Он пожимает плечами.       — Другое мне не помогает, знаешь ли. — Его улыбка становится хитрой, весёлой. — Кстати, у меня к тебе деловое предложение. Как насчёт того, чтобы отбросить формальности хотя бы наедине? Я был бы не против, если бы ты обращалась ко мне просто по имени.       Она выгибает бровь. После — хмурится и отводит задумчивый взгляд в сторону. Сплетает пальцы, потом прячет ладони в рукава.       — Хорошо, — отвечает наконец Луна, возвращая внимание на Минхёка.       — Вот и отлично, — отзывается он, следом встаёт. — Теперь, может, вернёмся внутрь? Ты замёрзла.       — Поразительная забота.       — Да, — весело скалится Минхёк. — Но это только с тобой. Пользуйся. — Он подходит ближе и протягивает руку. — Пошли.       Пару секунд она смотрит на его ладонь с явным сомнением — они не особо часто касаются друг друга. Самый яркий момент был, когда Луна приставила нож к его горлу. Больше никто никого не трогал. Однако она всё же решается и вкладывает свои пальцы в его.       Минхёк ловит себя на мысли, что ему нравится, какая ледяная у неё кожа. Невольно улыбается, сжимает узкую ладошку и ведёт Луну к двери.

2. Снег

      — Почему ты не любишь свет?       Минхёк не сразу отрывается от ноутбука. Указательный палец нажимает на точку, средний тут же давит на enter, и лишь тогда красные глаза поднимаются к фигуре у окна. Он откидывается на спинку кресла, опускает ногу на ногу и сплетает пальцы.       Брови сводятся к переносице, когда её ладонь проникает за шторку. Следом смешливый взор перемещается на него, а уголки губ слегка приподнимаются.       — Не уничтожай взглядом сразу, — проговаривает Луна. — Я не открываю. Лишь отодвинула чуть-чуть.       Минхёк едва сдерживается, чтобы не закатить глаза, и покачивает головой. Думает о том, что когда-нибудь эта девчонка сведёт его с ума. Опустив подбородок на сцепленные пальцы, продолжает наблюдать за ней.       — Не люблю свет, потому что я птица ночная, — всё же отвечает он на её вопрос. — К тому же он раздражает глаза. В полумраке или совсем в темноте мне лучше.       — Хорошо, буду знать, — кивает Луна.       Минхёк почему-то удивляется её словам. Они такие простые, и она больше ничего не говорит, только смотрит в окно. Не шутит, не выглядит так, словно что-то задумала, не приправляет сказанное сарказмом. Даже её лицо совершенно спокойное и безмятежное. Будто просто записала куда-то себе полученную информацию и поставила галочку, чтобы запомнить.       На месте усидеть не выходит. Он поднимается, приближается к Луне, останавливается позади, убирая руки в карманы брюк. Видит, как она слегка поворачивает голову вправо, и понимает, что стоит даже слишком близко. Непозволительно. Однако остаётся на месте.       Она и сама ничего не говорит, не просит отодвинуться. Лишь обхватывает локти руками и отворачивается обратно к окну — к тому его маленькому участку, который открыла.       — Ты сегодня странная.       — Почему?       — Не пошутила, что мне нравится находиться в склепе. Например.       Луна прокручивается на каблуках и оказывается к Минхёку лицом. На губах — лёгкая весёлая улыбка. Руки опускает, заводит за спину.       — Настроение хорошее, не хочется язвить.       — Из-за чего же оно у тебя хорошее?       Она загадочно пожимает плечами, однако секундой спустя ответ ему уже не требуется. Он забывает, что вообще что-то спрашивал. Подняв взгляд и посмотрев в окно, не может сдержать удивления и вскидывает брови. Даже сам отодвигает шторку чуть в сторону, чтобы убедиться, что он не ловит галлюцинации.       — Что такое? — обеспокоенно спрашивает Луна. Хмурясь, разворачивается к окну. На выдохе произносит: — Ого…       Говорят, если пара встретит первый снег вместе, между ними расцветёт настоящая любовь. Они, конечно, вовсе не пара… Хотя происходящее сейчас выглядит как очень большой и жирный намёк.       Минхёк наконец перестаёт наблюдать за падающими с неба белыми хлопьями. Одновременно с этим Луна спрашивает:       — Красиво, правда?       Она смотрит на снег, а он — на неё.       — Да, — отвечает ей тихо хриплый голос.

3. Браслет

      Видеть Луну на своей кухне — отныне дело привычное. Сначала это было странно и непонятно, а потом стало нормой. Она приезжала к нему каждый раз, когда имела такую возможность и знала, что её визит не грозит ни ему, ни ей самой. Они много говорили не по делу, задавали личные вопросы, делились историями из жизни. Иногда она варила какао и выглядела такой счастливой, будто ничего в жизни ей больше не нужно.       Луна и сейчас стоит у плиты, пританцовывает под песню Лии, и заставший её за этим занятием Минхёк не может сдержать улыбку. Он тянет носом, вдыхая запах какао — действительно самого лучшего, — и делает несколько шагов вперёд, останавливается у барной стойки. Облокачивается на неё, суёт руки в карманы брюк.       Луна в агентстве и Луна дома — два совсем разных человека. Там она лидер группы, дерзкая, смелая, отстаивающая границы, язвительная, непослушная, воюющая со всеми, а здесь, рядом с ним, — просто котёнок. По-другому и не назвать. Ласковая, добрая, часто улыбается, шутит по-хорошему, а не издевается, постоянно заботится. И ему, на самом деле, нравятся обе её личности.       Когда внезапно настаёт тишина, Минхёк выныривает из мыслей. Видит, как Луна выключает плиту и принимается разливать какао в две кружки. После она берёт их и оборачивается. Не пугается — значит, успела его заметить. С улыбкой ставит кружки на стойку.       Было бы интересно понаблюдать за ней в течение всего процесса готовки, однако важный звонок, который нельзя было отложить, занял много времени.       — Поразительно, ты закончил, — усаживаясь на стул и двигая одну кружку к Минхёку, произносит Луна. — Кто тебе звонил так поздно?       — Если я начну рассказывать, ты заснёшь, — уголком губ улыбается он, приземляясь рядом и тут же отхлёбывая какао.       Как раз то, что нужно после напряжённой беседы.       — Это что-то серьёзное, и ты не хочешь рассказывать, чтобы не грузить меня. А ещё это наверняка то, что мне не стоит знать и точно меня не касается, — быстро проговаривает Луна и с невозмутимым лицом повторяет за ним.       Теперь Минхёк улыбается широко. Поворачивается к ней всем корпусом, устраивая руку вдоль края стола.       — Просто ты выглядишь напряжённым.       — Каждый раз, когда думаю, что ты уже ничем меня не удивишь, ты обязательно делаешь что-то, что меня удивляет.       Она тянет вверх краешки губ и пожимает плечами. Делает большой глоток из кружки, словно не случилось ничего необычного. Проводит языком по нижней губе, слизывая остатки какао, и Минхёк вдруг засматривается на это движение.       Проходит слишком много времени, прежде чем получается отвести взгляд и перестать пялиться. Хотя ухмылка так и просится.       — А что у тебя на руке? — чтобы переключить собственное внимание, спрашивает он. — Ты раньше не носила.       Браслет на левой руке Минхёк заметил почти сразу, как только зашёл на кухню. Переплетение серебряных и красных бусин бросилось в глаза, потому что прежде он не наблюдал у неё это украшение. К тому же она всегда больше предпочитает подвески и серьги, что-то на руке носит редко, поэтому наличие браслета вдвойне удивляет.       — Это… — тянет Луна, переводя взгляд на запястье. Она молчит несколько секунд, тихо вздыхает. — У него есть история. И с недавних пор он стал иметь для меня… значение.       — Расскажешь?       — В день шестнадцатилетия мы с Союн гуляли по городу и наткнулись на прилавок, где продавались разные безделушки. Мы подошли. Продавщица протянула нам два браслета, сказала, что они будут нашими оберегами и помогут найти вторые половинки, которым мы должны будем их подарить. Союн восприняла это всерьёз, а я — нет. Отнеслась скептически. Мы тогда потратили последние деньги. Союн с ним не расставалась, а я свой положила в шкатулку и больше не прикасалась. Даже забыла про него. А теперь вспомнила и…       Луна замолкает, теребит браслет. Мгновением спустя снимает его, жестом просит Минхёка протянуть левую руку. Когда он выполняет просьбу, она надевает бусины на его запястье и убирает ладони, задевая ледяными пальцами его горячие.       — Честно говоря, я не сильна в том, чтобы выражать чувства, поэтому… вот. Но даже если не взаимно, пусть остаётся у теб…       Позволить ей договорить не хватает терпения. Минхёк резко поднимается со стула, наклоняется к Луне и впивается поцелуем в губы. Он обхватывает её лицо ладонями, стоит ей только податься навстречу и приоткрыть рот. Он тут же целует глубже, напористее, более пылко. Теснее прижимается к ней, когда она, отвечая тем же самым, запускает пальцы в его волосы.       Оторваться друг от друга оказывается смертельно сложной задачей, однако им всё же удаётся. Напоследок Минхёк касается губами её скулы и отодвигается совсем чуть-чуть, лишь для того чтобы суметь заглянуть Луне в глаза.       — Чокнутая ты, давно уже всё взаимно. Неужели не заметила?       Пару мгновений она молча смотрит ему в глаза, словно никак не может переварить произошедшее. Затем, вместо тысячи слов, тянет его к себе за воротник пиджака и на этот раз целует первой.       Он ничуть не возражает.

4. Сон

      Минхёк останавливается на пороге спальни, прячет руки в карманы брюк и опирается плечом на дверной косяк. Взгляд задерживается на заснувшей на кровати Джиюн, лежащей к нему спиной.       Сегодня она приехала неожиданно. Время едва перевалило за восемь утра, а она уже была на пороге. Выглядела неважно, но нашла силы улыбнуться. Потом обняла, прижалась щекой к груди и долго не шевелилась. Лишь после сказала, что у неё сегодня долгожданный и единственный выходной и она умчалась из дома, даже не сказав девочкам куда и только предупредив, что вернётся поздно. Он никак не прокомментировал, просто прижал к себе и оставил поцелуй на макушке.       Минхёк почти что насильно накормил Джиюн, поел вместе с ней и сказал, что сегодня его квартира в её полном распоряжении, а ему пора бежать: появились вопросы, которые срочно надо решать. Он пообещал, что постарается вернуться так скоро, как сможет, поцеловал её и уехал.       Мысль о том, что отдых она находит рядом с ним, в его доме, согрела холодным утром.       Джиюн вдруг напрягается всем телом и тяжело дышит. Это вырывает Минхёка из размышлений и заставляет сдвинуться с места. Он скидывает с плеч пиджак, быстрыми шагами подходит к кровати, забирается на неё, опускается за спиной Джиюн и осторожно приобнимает её, беспокойно хмурясь.       Она расслабляется, но не сразу. Только спустя несколько минут дыхание становится ровным. Минхёк придвигается ближе и обнимает крепче, чувствуя, что даже во сне Джиюн к нему льнёт, хочет прижаться теснее.       Он собирается просто полежать рядом, чтобы ей было спокойнее, однако отключается сам.       Когда открывает глаза, первую секунду не понимает, что происходит. Но постепенно память возвращается, и после Минхёк обнаруживает, что во сне перевернулся на спину, а Джиюн, крепко обхватив рукой его торс, лежит на груди. Он медленно соображает, задаваясь вопросом, как так умудрился заснуть, ведь порой не мог вырубиться даже тогда, когда был смертельно уставшим и замученным.       Видимо, присутствие Джиюн расслабляет его настолько, что организм решил — вот, сейчас наконец-то можно отдохнуть. Интересное ощущение.       Минхёк невесомым движением проводит ладонью по её спине, размышляя, как бы так встать, чтобы не разбудить.       — О, ты проснулся, — внезапно заговаривает Джиюн.       Она поднимает голову, кладёт ладонь ему на грудь и опускает на неё подбородок.       Минхёк улыбается.       — Лежу думаю, как подняться и не разбудить тебя, а ты, оказывается, не спишь, — неторопливо проговаривает он. — Давно?       — Не очень. Минут десять или пятнадцать так лежу где-то. Не хотела вставать. Тоже боялась разбудить.       Он не отвечает, лишь чуть выше приподнимает один уголок губ. Убирает ей за ухо упавшую на лоб каштановую прядку.       — Выспалась?       — Удивительно, но да. Сколько сейчас времени?       — Когда я вернулся, было шесть часов. Сейчас не знаю. Телефон оставил в гостиной.       — Не хочешь какао? — спрашивает Джиюн моментально, как только Минхёк закрывает рот.       Он негромко смеётся.       — Разбалуешь, Джиюн. Может, чай? Или что-нибудь из нормальной еды?       — Значит, хочешь.       Она приподнимается, подаётся вперёд, оставляет быстрый поцелуй на его губах и встаёт с кровати. Весело улыбаясь, поправляет одежду, причёсывает пальцами волосы и направляется к двери. Однако, едва успев переступить порог, тут же возвращается и выглядывает из-за стены.       — И кстати, в смысле «Джиюн»? А где «чокнутая»? Слишком крепко поспал, мой хороший?       — Хон Джиюн! — возмущённо восклицает Минхёк, резко поднимаясь на локте и округляя глаза.       Он терпеть не может, когда кто-то называет «мой хороший», и она это знает!       Вместо Джиюн подушка прилетает в пустоту, а из глубины квартиры раздаётся громкий смех.       Чокнутая.

5. Усталость

      Внезапно без стука открывается дверь, и Минхёк резко вскидывает голову, отрываясь от текста новой песни. Видит Джиюн — она смотрит на него смертельно устало и закрывает дверь. Он тут же встаёт и идёт ей навстречу, сразу ловит в объятия, когда она чуть не падает ему в руки, привычно прижимаясь щекой к груди.       Брови сходятся на переносице. Изнутри поднимается беспокойство. Они не виделись весь день, и он задаётся вопросом — что уже успело произойти?       — Тебя кто-то обидел?       — Нет, — тихо вздыхает Джиюн. — Просто устала. Очень. Сняли последние серии дорамы. А ещё были съёмки клипа. Ещё перезаписывали песню. Ещё фотосессия. Ещё…       — Что? — спрашивает Минхёк, когда она замолкает и больше ничего не говорит.       Ему не нравится эта пауза. Конечно, она может просто вспоминать, чем вообще была занята весь день, и это трудно даётся, ведь мозг отключается от усталости. Всё логично. Но ему не нравится эта пауза.       — Джиюн?       — Ещё я не спала два дня. Совсем. Я попросту не успеваю. И уже валюсь с ног. Я всерьёз боюсь, что сейчас упаду…       Он тут же отстраняется, обхватывает её за плечи, ведёт к дивану и заставляет сесть. Сам приземляется рядом и берёт за руку, когда Джиюн падает назад и запрокидывает голову на спинку. Взгляд направляется в потолок, а грудь тяжело вздымается.       Её состояние его ужасно нервирует. Естественно, она и раньше сильно уставала, но сейчас выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание.       — Дать воды?       — Не надо.       Она крепко сжимает его пальцы.       — Дело только в усталости?       Джиюн медленно моргает, затем поворачивает голову и смотрит на Минхёка из-под полуопущенных век. Несколько секунд молчит, слегка хмурится. Вдруг едва заметно тянет вверх уголки губ и проводит большим пальцем по его ладони.       — Только, — негромко отвечает она. — Честно. После того как Лин… после его… — Джиюн сильнее сводит брови. — После случившегося с ним всех айдолов гоняют. Сам знаешь. Никто не отдыхает, все работают из последних сил. Нужно же восстанавливать репутацию агентства. Поэтому… да, дело только в усталости.       — Ты ведь сказала бы мне?       Если бы эти твари добрались своими щупальцами до тебя, ты бы сказала мне?       Он знает, что она и без лишних пояснений понимает, в чём суть вопроса. Смотрит на неё пристально, ожидая ответ, сильнее стискивая её пальцы. Напрягается, осознавая, что пауза затягивается. Слишком затягивается.       Наконец Джиюн тихим голосом произносит:       — Да.       И закрывает глаза. Моментально отключается.       Глядя на неё, Минхёк отчётливо понимает — она солгала.       Впервые солгала.

6. Пустота

      — Они добрались до тебя.       — Нет.       — Скажи правду.       Во взгляде Джиюн, направленном на не скрытый шторкой участок окна, нет ничего. Она наблюдает за безоблачным небом с абсолютно пустым лицом. Даже голос бесцветный. Совершенно никаких эмоций, и это пробирает до костей.       Страшно видеть её такую. Прежде в ней было столько жизни и энтузиазма, а теперь — одна оболочка. Тело без души.       Раньше Джиюн пыталась это скрыть, притворялась, что всё хорошо, но после, видимо, потеряла смысл. К тому же ни разу не смогла обдурить Минхёка — её актёрская игра не была настолько хорошей, чтобы он поверил, что всё в порядке.       Он откидывается на спинку кресла и сцепляет пальцы. Смотрит пристально, стремительно теряя терпение и едва держась, чтобы не вспылить. Ведь уже понятия не имеет, как вернуть обратно свою Джиюн, как её встряхнуть, как помочь, как вновь наладить связь. Она же больше не подпускает — закрыла всё внутри на тысячу замков, лишь бы он не мог заглянуть. Позволяет касаться тела, но души — уже нет.       — Джиюн.       — Прекрати.       Её внимание наконец переключается на него. Голова слегка наклоняется вбок, возвращается в изначальное положение через пару мгновений. С губ срывается тяжёлый вздох. Однако на лице, как и всегда в последнее время, не проявляется ни грамма эмоций.       — Серьёзно, хватит. У меня много работы. На группу давит руководство. Ты же сам всё знаешь. Я очень устаю. Вот и вся причина плохого состояния.       — Плохого состояния? Да ты как будто умираешь.       — А ты драматизируешь.       Джиюн поднимается, крепче перехватывает ручки сумки и подходит к столу, глядя на Минхёка сверху вниз. Лишь на мгновение в её взгляде мелькает что-то живое, но сразу же потухает.       — Я буду в порядке.       Он стискивает челюсть так сильно, что она ноет. Сдерживать рвущуюся изнутри злость становится всё труднее. Изо рта не вырывается ни слова, в то время как взгляд контролировать не получается. Потому Минхёк уверен, что Джиюн знает, что он думает обо всей этой ситуации.       Резко наклонившись вперёд, упирается локтями в стол.       — Будешь, если поговоришь со мной и я решу проблему.       — Моей загруженности? Вряд ли.       — «Эдемова сада», Джиюн! — не выдержав, взрывается Минхёк. Он бьёт ладонью по столу и резко поднимается, злобно и раздражённо глядя ей в глаза. — Я знаю, что Эдем добрался до тебя! Расскажи мне, как он с тобой связывается, что говорит, через кого передаёт сообщения. Помоги мне разобраться! Я решу это. Я избавлюсь от него.       Впервые на лице Джиюн появляется эмоция. Правда, она не радует, а наводит жути, когда накрашенные ярко-красной помадой губы изгибаются в кривой и какой-то неестественной улыбке. И в ответ на его всплеск — лишь усмешка, неторопливое покачивание головой.       — Я буду в порядке, — тихо повторяет Джиюн. — Я давно отошла от расследования и больше не хочу к нему возвращаться. Не хочу слышать про «Сад» и Эдема. И ты с этим завязывай. Меня никто не трогает, и это всё больше не имеет для меня значения. Отпусти и забудь.       — Джиюн…       — Увидимся завтра, да? Сегодня уже не получится. Репетиция сейчас. Концерт ведь через месяц. Готовимся.       Не дожидаясь ответа, она разворачивается и направляется к двери. Хватается за ручку. На мгновение замирает, затем оборачивается.       Короткий миг кажется, будто вернулась его Джиюн.       — Я не шучу. Завязывай. Не лезь больше в это дело. Прошу тебя.       Она сразу же уходит, оставляя вместо себя тишину и пустоту.

7. Люблю

      Чем уж сейчас Минхёк руководствуется, так точно не здравым рассудком. Как раз наоборот — мозг в отключке, и действиями управляют эмоции. Настолько сильные, что найти в себе хоть крупицу адекватности и собранности не получается совершенно.       Размышления прерываются лишь в момент, когда машина Минхёка останавливается у дома SIRENS. Он выходит, громко захлопывает дверцу и стремительным шагом направляется к двери. Подойдя, бесцеремонно долбит по ней кулаком несколько раз. Уже собирается повторить, как она наконец открывается.       Снизу вверх на него огромными глазами таращится Ария. Гнев в её взгляде мешается с испугом, и вторая эмоция преобладает.       — Г-господин Минхёк?       — Где она?       Джиюн за весь день ни разу не ответила ни на один звонок, ни на одно сообщение. Не приехала к нему. Не появилась в агентстве. Никаким образом не подала признаков жизни. Беспокойство самым натуральным образом снесло ему крышу.       Ария выпрямляется, сжимает зубы. Пытается держаться, но видно, что творящееся с подругой выбивает почву из-под ног.       — У себя в комнате, — негромко отвечает она. — Только она никого…       Минхёк не даёт договорить — протискивается между ней и стеной и заходит в дом, параллельно бросая:       — Меня пустит.       Он взлетает по лестнице и направляется к комнате Джиюн. Останавливаясь у нужной двери, стучит по ней костяшками. Хочется долбить ещё сильнее, чем по входной, но он всё же сдерживается. Не пугать ведь пришёл.       — Джиюн, это я. Открой.       За последнее время всё стало гораздо, гораздо хуже. Он совсем её потерял. Она почти уже не разговаривает с ним. Либо отвечает сухо и коротко. Приезжает редко. Даже спешит скрыться, когда видит его. К концерту едва ли готовится, всё чаще пропадает где-то.       Минхёк вздыхает.       За дверью не слышно совершенно ничего, и он упирается в неё лбом, закрывая глаза. Спустя секунды медленно открывает, чувствуя, как вся выдержка летит к чёрту. У него больше нет сил, нервов и терпения. Он уже готов вверх тормашками перевернуть весь дом.       Весь Сеул. Лишь бы добраться до той мрази, что довела до такого кошмара его Джиюн.       Его. Джиюн.       — Хон Джиюн, открой дверь немедленно, иначе я взломаю замок или выбью её к чёртовой матери.       Он успевает отсчитать семь секунд, прежде чем она наконец появляется перед его глазами. Ему становится совсем плохо из-за того, как Джиюн выглядит. Её вид кардинально изменился, а ведь они виделись только вчера. А сейчас кажется, будто прошла неделя как минимум.       Белая, почти серая кожа, тёмные круги под глазами, спутанные волосы, помятая одежда, потрескавшиеся губы. Безжизненное лицо.       — Госпожа Пак тебя подвесит за одно интересное место, — безразлично проговаривает Джиюн.       Ему уже без разницы, что именно она сказала. Он врывается в комнату, обхватывает Джиюн руками и прижимает к себе, ногой захлопывая дверь. Стискивает крепко и не ослабляет хватку, пока не чувствует, как её ладони ложатся на его спину, а сама она дрожит.       — Зачем ты пришёл? — раздаётся её хриплый шёпот в его грудь.       — Я боюсь за тебя, — откровенно признаётся Минхёк. — Неужели ты не понимаешь? Я волнуюсь за тебя. Я не хочу тебя потерять. Я люблю тебя.       Джиюн молчит. Мучительно долго. Потом надрывно всхлипывает, прижимается щекой к его груди, чего уже давно не делала, и сцепляет руки за широкой спиной. Её всю трясёт от всхлипов, и он сильнее обнимает её, утыкаясь носом в макушку.       — Я больше так не могу, — совсем тихо произносит она. — Не могу. Я хочу умереть.       — Нет. Нет. Джиюн. Нет. Посмотри на меня. — Минхёк резко отстраняется и обхватывает ладонями её лицо, заставляя поднять голову. Она жмурится. — Посмотри на меня.       Джиюн медленно открывает глаза, моргает пару раз, и слёзы скатываются по щекам. Он тут же стирает их большими пальцами и пристально вглядывается в её лицо. Старается говорить настолько спокойно, насколько возможно.       — Этого не будет. Мы справимся.       — Не держи меня. Я не хочу жить. Я устала. Устала. Устала.       Он тянет её в сторону и сажает на кровать. Опустившись рядом, снова обнимает, целует в макушку, прижимает к груди, гладит по волосам. Не показывает, как его самого колошматит. Тем более сейчас это неважно.       — Зачем ты меня держишь?.. — бормочет Джиюн, стискивая пальцами ткань его рубашки. — Зачем? Отпусти. Пожалуйста. Отпусти. Я ничего не хочу. Отпусти.       — Нет, — решительно отвечает Минхёк. — Даже не надейся. Я уже потерял Миён. Я не позволю забрать ещё и тебя. Только не тебя.       Она ничего не говорит. Лишь плачет, разбивая ему сердце.       Но он слишком уверен в своих словах. Он спасёт её. Он уже очень близко к корню всех проблем — и вот-вот выдернет его. Нужно только несколько дней. И всё получится. А значит, больше никто не посмеет причинить боль его Джиюн.       — Всё будет хорошо.       Будет.

8. Петля

      — На связи Хон Джиюн. Сейчас не могу ответить. Пожалуйста, оставьте сообщение. Я обязательно перезвоню.       Минхёк уже выучил этот треклятый текст. Каждую букву, каждое слово долбаного автоответчика.       Джиюн не брала трубку утром. Днём наконец перезвонила, объяснив, что не могла взять телефон из-за репетиции и господина Кима, который внезапно вызвал на разговор — и в кои-то веки чтобы не поругать, а похвалить. Даже показалось, что она звучала весело, но Минхёк знал, что всё это — напускное. Ей ведь ничуть не стало лучше.       После того как дала о себе знать, исправно отвечала на все звонки и сообщения. Сейчас — уже вечер, Минхёк давно вернулся домой, на город опускаются сумерки, и Джиюн снова вне доступа. И если утром просто грызло беспокойство, то теперь нервы выжигает мерзкий страх, обволакивает каждую клеточку, обвивает лёгкие, сминая их и мешая ровно дышать.       Минхёк бы уже сорвался за Джиюн, если бы знал, где она.       Он набирает другой номер, и в этот раз гудки обрываются быстро.       — Господин Минхёк?       — Добрый вечер, госпожа Пак. Где Джиюн?       Она давно знает об их отношениях, поэтому может понять его волнение. Особенно учитывая, каким кошмарным стало состояние её подопечной.       — Захотела посмотреть концертный зал.       — И вы её отпустили? Одну?       На той стороне провода раздаётся тяжёлый вздох.       — Вы будто сами не знаете, как сложно её переубеждать. Или заставлять прислушаться. Я долго пыталась уговорить её остаться и поехать туда вместе, но не смогла. Отправила её с охраной. Они присмотрят за ней.       — Вы будто сами не знаете, — повторяет Минхёк слова Пак, — какая она хитрая и изобретательная. Если ей будет нужно…       Он прерывает сам себя и сжимает переносицу. Жмурится, через секунду резко открывает глаза. На что он вообще тратит время?       — Я сейчас приеду туда.       — Хорошо, — после короткой паузы отзывается она. — В таком случае до встречи. Я как раз подъезжаю.       Минхёк не отвечает и скидывает звонок. Он отворачивается от окна, собирается шагнуть и убрать телефон в карман, но не успевает. Хмурится, когда видит сообщение, полученное от незнакомого номера. Нажимает на него.       Надеюсь, зрелище вам понравится, господин Чхон. Пусть оно научит вас не лезть туда, куда не следует.       Он срывается с места мгновенно.       Минхёк не знает, сколько времени уходит на дорогу. Минуты, за которые он доезжает, кажутся бесконечно растянутыми из-за напряжения и страха, что сдавливают грудную клетку.       Он вылетает из машины, едва ли успев толком затормозить. Мчится к зданию на той скорости, на которую только способен. Чем ближе становится зал, тем тяжелее и быстрее бьётся сердце. Дышать уже попросту невозможно, и сообщение Эдема без остановки прокручивается в голове. Он даже, уже не контролируя собственные действия и хватаясь за почти мёртвую надежду, звонит Джиюн снова.       Гудки. Автоответчик. Тишина.       Телефон возвращается в карман. Двери в зал наконец распахиваются.       Минхёк останавливается, застывает ледяной статуей. Смотрит вперёд. Не представляет, что ему теперь делать. Кричать, проклинать, падать? Умирать? Он глазам не верит. Не хочет верить. Не может же это всё быть реальностью? Наверное, просто кошмар, да? Ужасный, страшный, самый настоящий кошмар.       Она на сцене. И пустая болтающаяся петля.       Вероятно, Джиюн только что сняли. А после госпожа Пак выгнала всех. Абсолютно всех, даже Арию и Ёну. Теперь сидит на коленях рядом с лежащей на холодном полу Джиюн и не сдерживаясь рыдает. Она ведь пережила всё — предыдущие три смерти, скандалы, угрозы, нападки господина Кима. Минхёк собственными глазами видел, как эта гордая и сильная женщина вставала после падений и вновь выпрямляла спину. Но сейчас, кажется, она просто сломалась. Как сухая ветка.       — Бедная моя девочка… — доносится до слуха сиплый голос госпожи Пак. — Прости меня. Прости меня…       Минхёк заставляет себя дойти до сцены, подняться по ступеням. Он опускает ладонь на дрожащее плечо и садится рядом. Встречает полный боли взгляд.       — Это не ваша вина.       Спустя долгие мгновения внимание переключается на Джиюн, и Минхёк внутренне вздрагивает. От отчаяния, накрывшего с головой, хочется схватить её за плечи, встряхнуть изо всех сил, чтобы она проснулась, пришла в себя. Чтобы вновь посмотрела на него, лукаво улыбнулась или раздражённо нахмурилась. Что угодно, лишь бы не видеть её… такой.       Лишь бы не знать, не осознавать, что её уже нет.       — Если бы я была настойчивее, если бы была внимательнее… если бы не погружалась так в работу… я бы… я бы… Как же я расскажу её родителям?       — Госпожа Пак…       — Я должна была сделать всё, чтобы не пустить её сюда. Ничего бы тогда не произошло.       Минхёк прикрывает глаза, покачивает головой. Его ладонь исчезает с плеча Пак, касается ледяной кожи Джиюн. Фаланга указательного пальца скользит от скулы к подбородку, подушечка большого задевает нижнюю губу.       — Это бы всё равно случилось, — едва слышно произносит он. — Её вели к смерти. Что бы мы ни сделали — это бы случилось.       Взгляды вновь сталкиваются, когда голова поворачивается в сторону Пак. Она смотрит шокированно, испуганно, а в его глазах — ничего, кроме боли и тихой ненависти. Кажется, он прямо сейчас готов найти Эдема и голыми руками разорвать его на куски. Он бы действительно сделал это с большим удовольствием.       — Не вините себя.       Минхёку больше нечего сказать. Он бросает на Джиюн последний долгий взгляд, прежде чем подняться. Его ладонь снова ложится на плечо Пак, пальцы слегка сжимаются на нём. Мгновением спустя Минхёк выпрямляется, разворачивается и, отсчитывая каждую ступеньку, спускается со сцены.       — Как же ты теперь будешь?.. — словно против воли вырывается у неё, заставляя его замереть. — Она тебя так любила…       Он всё ещё не имеет понятия, что сказать. В голове — тотальная пустота. Поэтому, ничего не ответив, направляется к выходу. Только у дверей уже говорит:       — Я сам расскажу её родителям.       И уходит.       Пусть оно научит вас не лезть туда, куда не следует.       Нет.       Не научит.

9. Письмо

      За два часа пустой лист на экране ноутбука так ничем и не заполнился. Глаза уже болят, но дела до этого нет. На полу, на котором Минхёк сидит, упёршись спиной в диван, разбросана куча листов — все они исписаны с обеих сторон. В браузере открыта тысяча вкладок, и откуда-то играет музыка.       Он закрывает ладонями лицо, надавливая пальцами на глаза.       После смерти Джиюн оказалось, что и все старания добраться до Эдема пошли прахом. Всё, что он собрал, было утеряно, удалено. Словно никакой информации вовсе никогда не существовало. Словно он даже ничего не находил, тратя время и деньги, уничтожая свою нервную систему. Поэтому пришлось начать заново. И Минхёк готов был повторять это ещё миллион раз, чтобы отомстить, наказать. Справедливость должна восторжествовать.       От мыслей отвлекает звук уведомления. Приходится убрать от лица руки и открыть глаза. Сердце замирает, когда взгляд цепляется за имя отправителя.       Хон Джиюн.       Письмо с отложенной отправкой… Она готовилась.       Проклятье. Проклятье! Готовилась!       В носу и глазах жжёт, и Минхёк сильно щипает переносицу, чтобы успокоиться. Хотя бы попытаться. Глубоко вздохнув, он открывает почту, щёлкает на пришедшее письмо. Не видит там ни строчки — только вложение. Видео. Нажимает на него.       Перед его глазами оживает Джиюн. До слуха доносится её голос.       — Привет. — Она вымученно улыбается. Судя по фону, сидит у себя в комнате. — Хотела написать письмо, но у меня так дрожат руки, что я просто не смогла. А мне много хочется сказать.       Минхёк опускает ладони на пол по обе стороны от себя. Смотрит в экран не отрываясь.       — Знаешь, я теперь понимаю, через что проходили Союн, Миён и Лин. Это… тяжело. Больно. У тебя больше нет выбора, нет воли и нет… желания жить. Его напрочь убивают. И становится хуже, когда кто-то пытается тебя спасти.— Джиюн невесело усмехается. Отводит взгляд, затем возвращает обратно, вновь смотрит в камеру. — Прости за все мучения, что тебе пришлось со мной пройти. И прости, что я ничего не рассказала. Мне угрожали. Тобой, девочками, госпожой Пак. Я не могла так рисковать. Я готова была исполнять всё, что мне скажут, лишь бы не потерять вас. В итоге, правда, я потеряла себя. Но что уж теперь?       Ему становится совсем плохо. Он не помнит, когда последний раз в своей жизни плакал, но сейчас хочется разгромить всю квартиру, свернуться и просто рыдать.       Слишком больно.       — Хотела бы я снова попросить тебя не лезть в это всё, выйти из игры, но ты не послушаешь, да? Сейчас тебе очень больно, ты наверняка безумно зол и ненавидишь весь мир, в особенности человека, из-за которого твоя квартира вновь пустует. Я ведь права? — Она едва заметно тянет вверх уголки губ. — Я уже слишком хорошо тебя знаю. Слишком. Поэтому подозреваю, что ты полезешь в самый кошмар, чтобы Эдем ответил за всё содеянное. Раз так… я сумела собрать кое-что. Это придёт следующим письмом. Там немного, но должно помочь. Но знай, что мне не нравится, что ты будешь собой рисковать. Хоть и понимаю, что ты не отступишь. Сумасшедший человек.       На последних словах её голос срывается, и она старательно смотрит вверх, пытаясь сдержать слёзы. Не получается. Они срываются с ресниц, рисуя мокрые дорожки на щеках. Джиюн стирает их ладонями. Направляет взгляд в камеру.       — Я тоже тебя люблю. Очень, очень сильно. Пожалуйста, сделай всё, чтобы сохранить себе жизнь. Не дай ему погубить и тебя. Ладно? У тебя ещё столько лет жизни впереди. И я знаю, что когда-нибудь внутри перестанет болеть. Ты всё переживёшь. И вздохнёшь свободно. А я останусь счастливым воспоминанием, которое больше не будет причинять тебе боль. Я в это верю. Ты слишком сильный, чтобы… сломаться. У тебя всё наладится. Всё-всё.       Джиюн замолкает, сплетает пальцы, смотрит вниз. Прикусывает губу, больше не сдерживая слёз и не смахивая их. Поднимая голову, она глядит в сторону. Спустя время успокаивается, больше не плачет.       — Кстати, я оставила тебе рецепт какао. В ящике стола. В кабинете. Подумала, будет забавно, если ты найдёшь его там. Но рассказываю на случай, если вдруг не нашёл бы. Представляешь, у тебя получится вкуснее, чем у меня? Я бы тобой гордилась. — Джиюн усмехается. Спустя паузу говорит: — Не думай о том, что мне было плохо. Думай о том, что я освободилась от боли и теперь мне спокойно. Понимаю, это тяжело, но постарайся. Мне так будет легче. Хорошо? Попробуй. Ради меня. Может быть, и тебе станет проще. Кто знает? Чтобы сохранить хоть толику рассудка и не сойти с ума от боли, все средства хороши.       Она вновь замолкает. Глубоко вздыхает. Её взгляд становится ласковым, нежным. Минхёк почти даже чувствует, как её ладони гладят его по лицу.       — Береги себя. И живи, Минхёк. Пожалуйста. Я буду думать о тебе каждую секунду. До самого конца.       Джиюн растягивает губы в той улыбке, какой он уже очень давно не видел — мягкой, светлой, такой живой, что у него душа раскалывается на части.       Её рука ложится рядом с телефоном, чтобы, видимо, закончить запись. Лицо слегка приближается к камере.       — Всё будет хорошо, — полушёпотом произносит Джиюн. — С любовью, твоя чокнутая.       Видео заканчивается, и в квартире виснет тишина. Её нарушает только тихий звук пришедшего на почту письма, но Минхёк не открывает его. Полуприкрыв глаза, он тянет вниз крышку ноутбука и закрывает его. Затем убирает от себя подальше, сгибает колени, упирается в них локтями и сжимается в комок, склоняя голову и зарываясь пальцами в волосы.       Он больше ничего не думает. В мозгу пульсирует только одно.       С любовью, твоя чокнутая.

10. Скучаю

      Как и год назад, сегодня смертельно холодно. Солнце не греет, и ледяной ветер забирается под пальто. Накрапывает дождь, грозясь в скором времени перерасти в ливень.       Минхёк не обращает внимания. Красиво уложив чёрные розы, которые любила Джиюн, он выпрямляется и смотрит на каменную плиту, где выдолблено её имя. А рядом — точно такая же, только с именем её сестры.       Тогда, на похоронах, он не произнёс ни слова. Молчит и сейчас. Да и что ему сказать? О том, что Эдем наконец получил заслуженное наказание, а его клуб прикрыли, он рассказал ещё полгода назад. Правда, про шрам, тянущийся вдоль линии челюсти, промолчал — словно боялся, что её дух услышит это и расстроится.       Минхёк фыркает, потом усмехается из-за абсурдной мысли. Покачивает головой.       Совсем уже умом тронулся.       Вздохнув, он поддаётся внезапному порыву, опускается на корточки и упирается лбом в холодный мокрый камень. Закрывает глаза. Долго сидит без движения, пока на ум не приходят два слова, которые безумно сложно сказать. Подняв веки, он тихо произносит:       — Я скучаю.       Скучать по кому-то вовсе не в его характере, и именно это чувство, когда оно возникло, было труднее всего принять. Оно оказалось самым болезненным из всего спектра, который он испытывал тогда и испытывает сейчас. Оно никогда никуда не уходит, не исчезает. Прошло уже всё, начиная ненавистью и заканчивая нестерпимой болью в груди, а скучать он не может перестать. Никак. Не получается. Приходится просто с этим жить.       Спустя время Минхёк поднимается, собираясь уходить, и кладёт ладонь на плиту. Обещает себе, что когда-нибудь он сможет хотя бы слабо улыбнуться её бесплотному духу, которого вечно воображает здесь, чтобы она видела, что у него действительно всё потихоньку налаживается. Чтобы ей было спокойнее.       А пока он просто скучает. Безумно. И ему не до улыбок.       — Пока, чокнутая, — привычно прощается Минхёк.       Он делает шаг назад, убирает руки в карманы пальто, разворачивается и направляется прочь.       Когда-нибудь всё будет хорошо.       Когда-нибудь.

I loved, and I loved, and I lost you,

And it hurts like hell…