confession d'amour juste

Андрес смеется над ним. Определённо смеется — своим умирающим от неизлечимой болезни смехом, заливистым и истеричным. Прежде Мартин не видел его в таком состоянии. Это были не слезы утраты, не боль сожаления, это была истерика. Потеря контроля, абсолютно не присущая такой склочной и бестактной личности как де Фонойоса. Берлин стоял на пороге его квартиры — босой, вусмерть пьяный, со следами крови на дорогущем и выпендрежном пиджаке. С бутылкой дорогого вина в руках, где остались едва ли крохи элитного алкоголя. Он был весь мокрый и абсолютно безумный. — Она бросила меня! Ушла от меня, — Андрес истерично засмеялся, глядя блестящим от градуса взглядом сквозь Берроте. — К Рафаэлю! — де Фонойоса оперся на дверь, делая глоток несуществующего в бутылке вина. Обнаружив его отсутствие, он удивленно глядит на пустую бутылку и с яростью разбивает её об пол. — Они разбили мне сердце! — захлёбывался своим же булькающим, отчаявшимся смехом Берлин. Мартин не хотел смотреть на него. В таком виде, в такой ситуации. Андрес все равно не видел очевидного, а задавать банальные вопросы вроде: «Как ты вообще нашел мою квартиру?» у Берроте не было желания. У него вообще сейчас не было каких-либо здравых мыслей, он просто пропустил Берлина в квартиру, когда тот покачивающимся шагом ступил на её порог, и захлопнул за ним дверь. Рука тут же запульсировала от боли, но Палермо не обратил на неё внимания. — Просто вдребезги! — не унимался расчувствовавшийся де Фонойоса. Он все еще хохотал своим очумевшим смехом, едва дойдя до ближайшего кресла, и свалившись в него, словно невероятно дорого одетый мешок дерьма. Мартин подхватил его волну безумия — рассмеялся намного более истерично, чем это мог бы сделать Андрес хоть раз в жизни, а в рот ему тут же потекли солёные капли смеха. — Ты? Ты, Андрес, говоришь мне, блять, про разбитое сердце? — Берроте закусывает губу, ощущая как перед глазами темнеет, и так же валится на кресло, стоящее напротив. Берлин поднимает на него взгляд — абсолютно пустой и бездумный, без единой искры в глазах. Палермо привык видеть эти искры, созерцать их загорание во время обсуждения плана, наблюдать, как они плещутся и горят в глазах Андреса от предвкушения. Берроте хочет вмазать ему по роже, а потом задушить, закопав тело в монастырском дворике. Монахи сказали бы ему спасибо, но Палермо знает, что не сможет жить без него, что течение времени без Фонойосы — просто пустое существование, не имеющее смысла. — Ты даешь мне шанс и надежду, целуешь меня, сваливаешь и через сутки возвращаешься болтать о разбитом сердце?! — Мартин орет, кричит так, что кажется будто стекла дрожат от боли в его голосе. Берлин улыбается, сглатывает и внезапно начинает рыдать. Слезы текут из его глаз, но он продолжает смеятся и хлопать себя по коленям. Берроте не разделяет его настроения. В отличии от Андреса он абсолютно трезв, хоть и не может назвать себя более вменяемым, чем де Фонойоса. Берлина отпускает лишь через минуту. Когда слезы выходят из него вместе со смехом, он наконец поднимает свою голову, чтобы взглянуть прямо в глаза Палермо, и сказать то, на что не решился в прошедший вечер. Но прежде чем его взгляд касается лица Мартина, Андрес видит его руки. Багрово-красные от крови. Из левого запястья безостановочно хлещет кровь, заливая мокрые пижамные штаны Берроте и бархатную обивку кресла. — Какого черта, — произносит Фонойоса, трезвее и приходя в рассудок менее, чем за мгновение. Еще секунды ему хватает для того, чтобы вскочить с кресла и кинуться к Палермо, панически ища что-то, чем можно перевязать рану. Искомой вещью оказывается его собственный синий шарф, купленный в Венеции у интересной личности, стоящий не менее тысячи евро. Его руки трясутся, когда он пытается перевязать перерезанное предплечье и Берроте безостановочно смеется, глотая стекающие слезы. — Мартин, какого черта! Берлин проводит ладонью по лицу, пытаясь согнать с себя пелену неуравновешенности, будто если он протрет глаза, то неистово истекающий кровью Палермо исчезнет. Фокус не сработал, кровь продолжала литься, а Берроте истерически хохотать. Наконец у Андреса получается наложить повязку в виде шарфа правильно, и Мартин кашляет, практически не чувствуя левую руку. Де Фонойоса оседает, опускаясь коленями в брендовых брюках на этот грязный и задрипанный пол. Его руки в крови, и они трясутся, тряска переходит на все тело и он начинает задыхаться. Палермо закрывает глаза, но прежде чем он успевает отключиться, Берлин трясет его, глядя своим безумным взглядом и что-то шепча своими несчастными губами. Лишь спустя несколько мгновений, Мартин осознаёт, что именно спрашивает у него Андрес. — Это из-за меня? Из-за меня, Мартин? Скажи мне, это из-за меня? — Палермо смотрит на него говорящим взглядом: «А из-за кого же ещё?» и Берлин вновь грузно опускается на пол. Его выражение лица меняется — в такие моменты, любой другой человек, не являющийся Мартином Берроте, насторожился бы и поспешил покинуть помещение, в котором находился Андрес, но у Палермо на подобные действия не было ни желания, ни сил. — Ты не имел права этого делать, — в конечном итоге выдает Фонойоса, и Берроте улавливает его слова лишь благодаря чуткому слуху. — Поговори мне тут еще, на что я, блять, имею право, а на что нет! — из последних сил выдыхает Мартин. Берлин смотрит на него абсолютно опустошенным взглядом — намного более пустым, чем тот был пару минут назад. В тех глазах плескалось отчаяние и боль, а эти были безнадёжными и неизлечимо разрушенными. — Ты бросил меня, сука, оставил одного, после того, как сам, сам блять, поцеловал меня! Толкнул пафосную речь в своём стиле лишь бы бросить меня как можно более галатно и элегантно, чертов джентльмен! Да пошел ты нахуй, знаешь что? «Я люблю тебя», нет, Андрес, — Палермо вновь разразился смехом, граничащим с кашлем, — Ты любишь только себя! Потому что если бы ты хоть мгновение своей жизни, хоть единую секунду нашего общения любил меня, ты бы, сука, ни за что не пришёл сейчас ко мне и не распирался бы о том, что тебе разбили сердце! Ты — разбил мне сердце, блять, — Мартин прерывисто выдохнул, потратив все оставшиеся силы на эту тираду, и провалился во тьму, теряя сознание. *** Палермо приходит в себя когда Андрес накладывает один из последних швов — от внезапного прихода боли в его сознание, Мартин дергает рукой, и подручная ржавая игла входит под кожу глубже, чем это было необходимо. Фонойоса шипит на него, удерживая предплечье в своих дрожащих руках, и делает глубокий вдох, прежде чем игла вновь заходит под кожу Берроте. Мартин чувствует, как эмоции вновь берут верх над ним — Берлин сидит перед ним на коленях и трясущимися руками зашивает перерезанные им вены. В иных обстоятельствах Андрес мог бы назвать такое положение дел романтичным, но в данный момент ему было не до романтики. В голове набатом стучала кровь, заставляя с бешеной скоростью прогонять в мыслях картины о том, что могло быть с Палермо, не приди он к нему в этот вечер. Изначально де Фонойоса и не собирался этого делать, но эмоции взяли вверх. Алкоголь, разбитое сердце — Андрес привык приходить к Мартину зализывать свои душевно-сердечные раны, а тот никогда на это не жаловался. Молча принимал его, выслушивал, шутил про то, что с мужчинами проще, начинал говорить про план и боль от расставания с женщиной улетучивалась. Но сегодня была иная ситуация — и дело было не только в Рафаэле и Татьяне. Дело было в них двоих, в Берлине и Палермо. В том, что Фонойоса бездушно бросил Берроте меньше суток назад, перед этим позорно сорвавшись на жалкий поцелуй. Андрес все еще помнил вкус слез Мартина на своих губах. Они и сейчас предательски текли по его лицу, заставляя Палермо закусывать губу и отводить взгляд. Он правда пытался смотреть на что угодно, кроме Берлина, но эти попытки были безуспешными. Раз за разом его взгляд возвращался к де Фонойосе, заставляя наблюдать за тем, с какой трепетностью он зашивает его руку. Сделав последний шов, Андрес обессиленно опускается на пол — ложиться на эти грязные доски в своём дорогущем костюме, и какое-то время Берроте просто наблюдает за ним. Берлин выглядит как искусство — даже на этом отвратительном полу, даже когда его руки в крови — своей и Мартина, даже не смотря на пятно от вина на пиджаке. Он выглядит так, словно только что сошёл с холста Да Винчи, настолько же прекрасный и ошеломляющий, насколько отвратительный и эгоистичный. Палермо вновь смеется — совсем слабо, абсолютно устало, будто всю жизнь провёл на бесконечной каторге, у которой нет ни конца, ни края. Именно так Берроте описал бы свою любовь к Берлину. Он сползает к нему на пол — рука отдаётся болью, но Мартин не замечает её, даже игнорирует, ведь желание побыть с шедевром человеческого искусства сейчас было для него превыше всего. Он чувствовал себя собакой на привязи, цепью прикованным к Фонойосе. Он так боялся, что больше никогда его не увидит, что предпочёл смерть, чем жизнь без него. Серхио был абсолютно прав в своём мнение на его счет, от чего Палермо было ещё больнее. — Ты чуть не убил себя, — охрипшим, сипящим голосом произносит Андрес. Он поворачивает голову в сторону Мартина, наконец глядя ему прямо в глаза. Его рука касается руки Берроте, и тот с отчаянной болью сжимает её в ответ. — Из-за тебя, — таким же хриплым и отчаянным тоном отвечает Палермо. Он смотрит в глаза Берлина и все остальное в этом мире кажется ему абсолютно не важным, не нужным и невыносимым. Зачем ему целый мир, если в нём не будет Фонойосы? — Из-за меня, — горько соглашается Андрес затихая на какое-то время. Его ладонь сжимает пальцы Мартина, но Берроте лежит спокойно, наслаждаясь ещё одним тягучим моментом его невозможной жизни. — Зачем, Мартин? — спустя несколько минут, с тяжёлым вздохом спрашивает де Фонойоса. — Потому что люблю, — абсолютно спокойно и без тени сомнения отвечает Палермо. Он с остервенелым отчаянием вцепляется в пальцы Берлина, и тот, на удивлением Берроте, сжимает их в ответ. — Ты же знаешь, я скоро умру, — Мартин сглатывает, кивая, и закрывает глаза. Он не может представить свою жизнь без Андреса и даже не хочет пытаться это сделать. Одна простая мысль об этом приносит ему невыносимую боль, нагоняя тоску и скорбь, по, пока что, живому человеку. — Ты моя родственная душа, — сам не веря своим словам произносит Палермо, будто они итак скажут за него все, что он бы хотел сказать Берлину. Де Фонойоса улыбается и с сожалением в голосе вторит ему: — Так и есть, — Мартин улыбается ему в ответ, совершенно кривой и без радостной улыбкой, сразу же закрывая глаза, в надежде, что это поможет ему не заплакать. Андрес поворачивается на бок, и касается своей ладонью щеки Берроте, заставляя того вновь открыть глаза. — Девяносто девять процентов против одного, самого важного, да? — уже не в силах сдержать слезы и так же погано улыбаясь спрашивает Палермо. На его удивление, лицо Берлина остаётся абсолютно серьёзным, и он категорично мотает головой. — Один процент ничтожен против девяноста девяти, разве нет, Мартин? — улыбка Берроте искривляется ещё сильнее, ему будто ударили под дых и он ошарашенно глядит на Андреса, так, будто тот сказал абсолютную чушь. Внезапно рука Фонойосы обхватывает его шею, а сам Берлин склоняется ниже, почти касаясь своими губами губ Палермо. Мартин сцепляет зубы, находясь в каком-то предобморочном состоянии, когда Андрес максимально обыденно произносит, — Могу ли я загладить свою вину за тот несчастный поцелуй другим, более счастливым поцелуем? Вместо ответа Берроте прилагает все усилия, что у него были, чтобы приподняться с пола и ухватиться за эту соломинку утопающего, прижаться к желанным множество лет губам и забыться в этом поцелуе хотя бы на долю секунды. Даже если Андрес внезапно передумает, осознаёт что Мартин — мужчина, протрезвеет или ударит его. Даже если Фонойоса вновь уйдет, этот поцелуй будет последним счастливым и вымученным мгновением жизни Берроте, потому что если Берлин уйдет, Палермо не задумываясь выпустит пулю себе в голову сразу же, больше не полагаясь на ненадежные кухонные ножи. Мартина трясло, его дрожь отдавалась в тело де Фонойосы, когда тот со всей силы прижимал его к себе — ближе, откровеннее, ненасытнее. Поцелуй превращался в яростную борьбу, и у каждого из них была своя причина победить в ней. Берроте хотел заполучить победу чтобы запомнить этот момент на всю его оставшуюся жизнь, Андрес желал заполнить пустоту внутри себя. Возникшую не из-за Рафаэля или Татьяны, нет, эта всепоглощающая дыра появилась у него в душе намного раньше, чем он впервые женился. Губы Палермо оказались идеальным кусочком пазла, которого не хватало в этой разрушенной и бескрайней тьме. Именно Мартин был тем самым глотком воздуха, заставляющим Берлина очнуться и вновь почувствовать себя живым, ощутить вкус жизни и приближающейся смерти. Они вцепились друг в друга как дикие звери, но прежде чем Фонойоса успел навалиться на него, Берроте с усилием оторвался от его губ и запыхавшись, почему то, зашептал: — Я мужчина, Андрес, — об этом Палермо напоминал наливающийся кровью член — патовая ситуация, они оба в крови и слезах, но организм Мартина работал абсолютно исправно, оповещая владельца об анатомической функции его органа в штанах. На секунду в глазах Берлина мелькнуло недопонимание, но он стремительно ответил: — Я знаю, что ты мужчина, Мартин, — и будто в подтверждение своих слов, де Фонойоса, без доли отрицательных эмоций на лице, опустил свою ладонь на возбужденный пенис Берроте. Палермо, все ещё весь в слезах, закусил губу, не позволяя себе издать стон, и с каким-то надрывом проговорил: — А как же твоя митохондрия, — в его глазах боролись надежда и отчаяние, когда Андрес хмыкнул и сильнее провёл раскрытой ладонью по его члену, все еще находящемуся в пижамных штанах. Трусы Мартин не носил, о чем Берлин был прекрасно осведомлён, пару раз завидев как тот переодевается в монастыре. — Я и не люблю мужчин, — с губ Палермо сорвался вымученный смешок, — Я люблю тебя, Мартин, — Берроте смотрел на него неверящими глазами, сильнее прижав к себе правой рукой. Поврежденная конечность оставалась неподвижно лежать на полу, лишь изредка поскребывая ногтями, когда Андрес с ошеломляющей страстью касался губами его шеи. Рука Берлина пробралась под резинку пижамных штанов, и абсолютно без колебаний, провела пальцами по возбужденному органу. Мартин низко застонал, запрокидывая голову, и Фонойоса прижался губами к его шее, обхватывая ладонью горячую плоть, завлекая своими действиями Палермо в ловушку, из которой тому никогда не выбраться, ведь он этого не захочет. Тревога не отпускала Берроте даже тогда, когда страстный поцелуй охватил его разум, а ласкающая рука с невероятной нежностью подводила к оргазму. Тонны мыслей роились в его голове, вызывая панику. Он не понимал, что будет дальше, и не смотря на то, что желал сполна насладиться доставшимся ему моментом, о котором он даже не мог и мечтать, Мартин продолжал анализировать происходящее, надеясь добраться до истины быстрее, чем кончит. Пытаясь сосредоточиться на руке Берлина у него в штанах, Палермо все равно возвращался к размышлениям о том, насколько сильно повлияет происходящее на дальнейшие события. Догоняя разветвлённые попытки воспроизвести будущее, он ловил губы Андреса на своих, увлекая и пытаясь отпечатать их вкус в своей памяти навечно. Палермо задрожал, когда оргазм настиг его в самый неожиданный момент, как раз тогда, когда его размышления дошли до точки невозврата, и он тонко заскулил прямо в губы Фонойосы, отдавая ему себя полностью, опустошая и даря в полное владение. Берлин тяжело дышит, навалившись на него, а после достаёт руку, испачканную в сперме, Мартин видит сцену, решающую абсолютно все, изменяющую всевозможные представления Палермо о дальнейших событиях. Андрес подносит грязную ладонь к лицу и слизывает жидкость, стекающую у него с пальцев. Беротте завороженно наблюдает за этим шоу, и без доли брезгливости утягивает Фонойосу в глубокий и чувственный поцелуй. — Я поговорю с Серхио, — спустя пару минут «выдоха» на холодном полу произносит Берлин. Мартин заинтересованно поворачивает голову в его сторону, глядя на него, как на только что вылепленного Давида. — О чем ты с ним поговоришь? — едва слышно отзывается Берроте, укладывая свою ладонь на мерно вздымающуюся грудь Андреса. Он чувствует биение его сердца, напоминающее о реальности этого момента, о том, что они оба до сих пор живы. — О нас с тобой, — выдыхая отвечает Фонойоса. Он прижимается ближе к Палермо и проводит рукой по его волосам. Мартин ластится к его ладони, словно кот, и чутко внимает словам Берлина. — Он сказал это потому, что сам никогда никого не любил, — Берроте слегка кивает, не имея достаточно сил для того, чтобы что-то ответить, — Мы простим ему его оплошность, так ведь, mi amor? — Простим, — на выдохе произносит Палермо, закрывая глаза и ближе прижимаясь к Андресу. Тот говорит о чем то ещё пару минут, кажется, обсуждая их план, но Мартин погружается в сладкую дрему, слыша его речь, но не разбирая слова.