Мысль изреченная есть ложь

Костя просыпается от вскрика рядом — долгого и жалобного, похожего на собачье поскуливание. Он секунду смотрит на незнакомые стены и потолок в рыжеватых отблесках с улицы и вспоминает, где они находятся. Он не боится, что их услышат: за деньги, которых в кармане всегда пухлая аж до противного пачка, выкуплен этот шикарный номер и два соседних, с одной и с другой стороны. Пухлая пачка немного похудеет, персонал отеля прикинется слепым, глухим и придурковатым, и эта ночь любви, как и все предыдущие, будет достоянием только их двоих, а не общественности. Но теперь каждая ночь, начинающаяся, как прежде, страстью — теперь, с годами, ещё вкуснее вызревшей — стала неизменно продолжаться вот таким вот жалобным воплем без дальнейшего ответа и привета. Деньги могут решить почти всё. Но они не могут решить того, что «поймать и трахать» в случае с Толей неизбежно стало перетекать в «обнять и плакать». Эрнсту не начинает меньше хотеться первого, но он — сначала с ужасом, а теперь уже с чем-то больше похожим на смирение — замечает, что постоянно ожидает второго и этому не сопротивляется. Может, конечно, сказывается возраст, но Костя по себе его почти не чувствует. Он чувствует его именно по Максимову. А тот будто с каждым годом становится всё младше и младше — такой внутренний Бенджамин Баттон, как бомба с часовым механизмом, циферблат которого не виден — только слышно, как отсчитываются секунды до неизбежного. Костя поворачивает голову: Толя разметался по кровати, как маленький, и даже закинул на него ногу. Костя хмыкает, снимает с себя пушистую конечность и почему-то лезет пощупать ладонью крутой максимовский лоб, потому что кое-кто сейчас ведёт себя точно как ребёнок с температурой. Лоб оказывается покрыт холодной испариной. Костя даже сам вздрагивает, когда его тёплая ладонь стирает её с прорезанного морщинами, напряженного лба. Толя дышит от этого касания чуть ровнее, но всё равно выдыхает со всхлипами. Костя целует его сначала в лоб, потом в уголок губ, и щекой прижимается к его колючей щеке. Толя вроде бы успокаивается, но через несколько секунд, когда Костя уже начинает проваливаться в сон, уткнувшись носом в Толину подушку и посапывая ему на ухо, прямо над Костиным ухом начинает раздаваться сбивчивый шёпот. — Почему вы… помогите… Что же? Как же… так? Что вы… зачем вы! Оставьте! — шепот почти переходит в крик. — Почему вы… смотрите? Вы все? Как можно?! — голос срывается, плечи Максимова начинают дрожать. — Толь… Толенька, — Эрнст начинает трясти его за плечо. Очень хочется спать, но вытащить любимого человека из кошмара сейчас важнее. — Толя… просыпайся, родной, — он трёт большими пальцами его щёки, целует горячечно приоткрытые губы и красивый изгиб носа, тот самый идеальный изгиб, который не достался самому Косте, но он всегда о таком мечтал. — Толенька, пожалуйста, проснись. Наконец, старания приводят к некому результату, потому что Максимов, не переставая пока дрожать, открывает глаза, блестящие в далёких отсветах как отполированные бусины из чёрного агата. Увидев над собой стоящего на локтях Костю, он неровно выдыхает и притягивает его к себе. — Удушишь, — скрипит Костя, когда понимает, что от неудобной позы без движения и цепко обхвативших его рук скоро потеряет, чего доброго, сознание. — Прости, — мгновенно отпускает его Толя, вжимает голову в плечи и как-то неловко, будто стесняясь, сцепляет руки у себя на груди в полумолитвенном-полузакрытом жесте. — Прости, пожалуйста. Эрнст долго молчит, наблюдая, как Толя нервно теребит собственные руки и старательно отводит от него глаза, как будто боясь взглянуть. — Толь… ты чего? — Костя придвигается поближе вместе с подушкой и ложится рядом максимально уютно: он большой, ему этого несложно добиться. — Кошмары снятся? — …да, — крепко зажмурившись, выдыхает Толя, и начинает дрожать снова. — Расскажи. Легче станет, — Костя целует его в висок. — Прямо сейчас, возьми и расскажи. Мысль изречённая есть ложь, — ляпает он, — но именно здесь это нам на руку. Расскажи, и мы не дадим этому больше вернуться. Толя молчит очень долго, но Костя знает, точнее — чувствует, что тот не идет в отказку и не засыпает, а собирается с мыслью. А Толя чувствует, что Костя всё ещё ждёт. — Мне снится, что… — шепот дрожит и сухо рассыпается в предрассветной неполной тишине. — Мне снится, что у-у… убивают, убили… меня, — он почему-то делает особенно долгую паузу перед этим словом. — Па… пальцы резали, глаза выкололи, — по его лицу проходит судорога. — А все смотрят… и ничего не делают. Смотрят, как будто так и надо, — из зажмуренных глаз брызнули слёзы. Костя чуть морщится от натуралистических подробностей, но одновременно и выдыхает. Такие кошмары можно легко победить ощущением надежной опоры и защиты. — Толька, — с огромным теплом, нежностью и лёгкой гордостью в голосе отвечает Костя. — Дурак ты у меня, какой же дурак, — прижимает он к себе подрагивающего Толю. — Никогда, никогда такого не произойдет. Обещаю. Я всегда рядом и буду защищать тебя. Пока я рядом, тебе ничего, ничего, — повторяет он это слово, акцентировав его на второй раз, — не угрожает. И никто не имеет права угрожать. Хочешь охрану, как у меня? М? Ну или назови имена, — Костя трётся носом о его щёку, — и никогда больше эти люди не доставят тебе проблем… Костя говорит, внутренне наслаждаясь тем, что и как говорит. Ради своего Тольки он действительно готов перевернуть мир — сколько бы ни было любовников и любовниц, случайных связей и вспыхивающих влюблённостей — любимый человек неизменно один. Только ему одному позволяется бывать внутри почти-всемогущего-Эрнста, и только его одного он готов вот так успокаивать, выслушивать и обнимать в синий час начинающегося осеннего дня. — Мысль изреченная есть ложь, — шепчет Толя едва слышно, повторяя то, что говорил Костя совсем недавно. — Пока я рядом, не смей бояться, — отзывается Эрнст практически эхом. — И витаминок каких-нибудь погрызи, я тебе куплю, — добавляет он, тонкими пальцами гладя своего Толю по затылку. Эрнсту очень хочется спать, и он рад, что ничего из ряда вон не произошло. Поэтому Костя прижимает Толю к себе, посчитав задачу выполненной, и засыпает. Толе Максимову негоже бояться за свою жизнь даже в ночных кошмарах. У него есть тот, кто его защитит. Костя просыпается от того, что в окно светит неяркое осеннее солнце, и Толи рядом нет. Костя приподнимается на постели: на подушке лежит записка — всё тем же дёрганым, кривым почерком со множеством лишних элементов. Они и здесь дополняют друг друга: Костя никогда не возвращается к написанному, даже если не дописал пару важных закорючек в строке, а Толя по одному и тому же месту проводит карандашом несколько раз. «Это ты у меня дурак», — лаконично гласит записка. «Мысль изреченная», — на другой стороне — недописанная цитата, которую Костя сам же ему ночью и подкинул. Костя набирает номер — телефон молчит. «Ты в порядке?» — летит с личного номера сообщение в телеграм. «Да.» — прилетает через минуту ответ — вот так, именно с точкой. «Может, тебе правда охрана нужна, Толь?» — Костя почему-то начинает переживать. Ночная ситуация отдает какой-то неразрешенностью. «Оставь себе.» — приходит ответ. Костя скребёт в затылке. Неразрешенность нарастает. «Я куплю тебе витаминок» — пишет Костя, оказавшись заложником этой неразрешенности. «Оставь себе.» — ответ не заставляет себя ждать. Если бы Костя не знал Толю уже не первый десяток лет, он бы подумал, что тот скопипастил предыдущее сообщение. Но — нет, он точно набрал его заново, и даже точку поставил вручную, без подсказок от айфона. «Чем тебе помочь?» — напрямую спрашивает Эрнст. «Прислать кого-то, купить что-нибудь?» «Снотворного» — пишет Толя. У Кости начинает быстрее колотиться сердце. Он садится у огромного гостиничного эркерного окна, вцепившись руками в волосы, дышит как можно более ровно и пытается разгадать эту загадку. Толя обиделся — совершенно по-детски, отвечает — по-детски. Только проблема там какая-то недетская. А мысль изреченная, видимо, и правда была ложью… От этого осознания его прошибает как током. «Хочешь, я запишу тебя к своему психологу?» — набирает Костя, но стирает, не отправив. «Прости, я…» — начинает набирать он снова, но не знает, чем продолжить. «Почему ты так сильно за меня боишься, что даже не можешь мне об этом напрямую сказать?» — после ещё нескольких стёртых сообщений формулирует Костя наиглупейший и нелогичный вопрос по мотивам разгаданной загадки. Сообщение можно стереть, но смысла нет — оно уже прочитано. «Потому что ты самовлюблённый дурак», — прилетает ответ в том же стиле, но Костя уже всё правильно читает в молчании между строк — даже наверно больше и больнее, чем вкладывает в межстрочное молчание сам Толя. «Потому что я боюсь, что ты посмеешься над тем, что делает мне больно». «Потому что я хочу обмануть сам себя, что как психически здоровый человек боюсь за себя больше, чем за тебя». «Потому что совершенно не знаю, как без тебя жить». «Толь, спасибо тебе», пишет Костя сообщение, «увидимся вечером». «До вечера! Не забудь пообедать», через пять секунд прилетает ответ. «Я люблю тебя», читают оба в междустрочном молчании и одинаково, одним уголком рта, улыбаются одной и той же пришедшей в голову мысли. Пока та — в голове. Ведь мысль изречённая есть ложь.