Истина ранит

Незнание очаровательно …

От полуправды можно бежать, во лжи

можно прятаться, а от истины не укрыться.

Лэйн не помнит, как именно их группа добралась до поместья, но помнит неясный рокот сходящего с горы снега, крики, свое сбитое дыхание и отчаянное желание выжить любой ценой. Она помнит суматоху, вызванную в отряде их появлением, столь быстро сошедшую на нет; помнит, как четко и слаженно действовали члены команды, укрепляя, баррикадируя окна и двери, размещая своих раненных товарищей. А еще Лэйн помнит, как заполошно и отчаянно билось сердце, отзываясь дрожью во всем теле. От быстрого бега, не иначе. В отлаженной рабочей суете Лэйн чувствует себя лишней. Она неприкаянно бродит от одной группки людей к другой, пытаясь понять, кому может быть нужна ее помощь. Но так и не находит для себя ответа: слишком слабая для физической работы, чтобы не мешаться у мужчин под ногами, слишком далекая от медицины, чтобы осуществить мало-мальски серьезную манипуляцию. И пусть в отряде на нее перестали подозрительно-презрительно коситься при каждом лишнем движении или слове, своей в их слаженной команде она точно не стала. Не сказать, что это ее так уж сильно расстраивает – она не то, что по именам, даже в лицо помнит далеко не всех. В итоге устав от бессмысленного хождения туда-сюда, Лэйн поднимается на второй этаж поместья, в их прежние спальни, где расположили Дмитрия, Ника и Ноа. Хотя бы будет на подхвате. Комната, куда перенесли парней, ей не знакома, она даже не может точно вспомнить, кто именно занимал ее раньше. Они оба, хотя до сих пор и не приходили в сознание, кажется, выглядят… нормально, во всяком случае для тех, кто несколько дней (недель в случае Ника) находился в плену. Хотя бы жизни их находятся не под угрозой – и неожиданно для нее самой, Лэйн чувствует облегчение. Правда это чувство почти сразу глохнет – Лэйн отдает себе отчет в том, что их гибель вряд ли что-то изменила бы в ее жизни. В ответ на предложение помощи незнакомые девушка и парень, дежурившие у постелей раненных, лишь хмуро качают головами, всем видом намекая, что им здесь она сможет лишь помешать. Генерала разместили отдельно, в спальне, ранее принадлежавшей Анне и Лэйн. Нахождение здесь отзывается внутри странным чувством: за недолгое время она уже успела привыкнуть к некоему уголку безопасности, условной конечно, но… Видеть же комнату превращенной во временный лазарет почти неприятно. Как и горько, неправильно видеть прежде всегда несгибаемого мужчину слабым, осунувшимся, изможденным – больше мертвым, чем живым. Как и страшно поймать отсутствующий взгляд всегда строгой, собранной Анны, сейчас неподвижно замеревшей у кровати брата. Как и странно заметить, что ершистая, агрессивная Кира, казалось бы, никогда не упускающая случая сцепиться с кем-то, мягко придерживает подругу, успокаивающе шепчет какую-то нелепицу. Судя по покрасневшим глазам и мертвенной бледности, скорее всего, больше для себя. Взвесь из странных чувств бурлит и опадает, так и не приняв никакой формы. Лэйн принимает решение уйти. Здесь она ничем помочь не сумеет. Лэйн тихо выскальзывает из комнаты, мягко прикрывая за собой тяжелые двери, медленно опускается на ступени парадной лестницы и замирает, обхватив колени руками. Она наконец позволяет себе остановиться. А остановившись, поражается неестественной, будто ватной, тишине, установившейся кругом. Снаружи и внутри. Сумеречно. Сквозь толстый слой снега, наглухо залепившего витраж второго этажа, едва пробивается свет. Удивительно, но мысль о том, что они фактически находятся в ледяном капкане, потенциально без возможности выбраться, едва ли волнует ее. Да и непосредственный момент схода лавины, удара, уже и не вспоминается, отброшенный сознанием как нечто малозначительное – а ведь она могла погибнуть… в очередной раз… за сегодняшний день. «Интересно, выстоял ли город?.. Хватило ли той пары брошенных вскользь фраз? И стоило ли вообще что-то говорить?» Мимолетные мысли, как ранее мимолетные чувства, вспыхивают, кружат и вьются в голове роем надоедливой мошкары: неприятно, но не смертельно. Отвлекают, раздражают – Лэйн уже привыкла думать только о себе – но потоком своим вгоняют в своеобразный транс. Тишина вокруг лишает мир реалистичности. Тишина оглушает и обостряет ощущения до предела. Не успокаивается сердце, тяжело, гулко бухает в груди, с кровью передает свой рвущийся ритм всему телу. Что-то непонятное, то ли забытое, то ли вовсе незнакомое, вторя каждому удару, мается, бьется внутри – прорывается наружу. Будто это происходит не с ней. Будто давно запертый в клетке дикий зверь, почти смирившийся, внезапно обрел надежду и оттого последним рывком готов уничтожить и темницу, и себя в попытке обрести свободу. Лэйн размыкает замок рук, приподнимает их на уровень глаз: испачканные чем-то темным ладони бьет крупная дрожь. «Это же не из-за ...» – догадка не успевает оформиться, а пальцы вновь ощущают тяжесть и холод ножа. И то, как легко он разрывает податливую плоть. От призрачного касания чужой руки пылает щека. И в мыслях - гаснущий взгляд светлых глаз; отзвуком – отчаянный крик той безымянной девушки, в единый миг потерявшей любимых. Шрам на запястье, пульсируя, жжется все сильнее. «Я хотел что-то почувствовать. И мне удалось». Тишина, верно, сводит ее с ума – Лэйн словно зависла между явью и сном. А, может, ей просто снова ввели тот наркотик? Как еще объяснить то, что она сама себя не понимает, даже разобрать не может, чего же в ней больше: сочувствия или страха, бессилия или едкой злости, вдруг разлившейся внутри. Чувства, которого Лэйн не испытывала даже по отношению к предавшему ее отряду. Он хотел что-то почувствовать и играл с ней как кошка с мышью. Предал ее, как и они все. Он хотел что-то почувствовать, а ей теперь жить с этим. «Ты заварил эту кашу, ты поставил на кон все, но из глупой прихоти решил вдруг сыграть в героя. Ради чего? Зачем? Все равно это никто не оценит. Так и довел бы дело до конца». Внезапно раздавшийся внизу звук - шорох-шелест – заставляет ее очнуться, разбивая затянувшее ее оцепенение: то прошедшая мимо лестницы Анхея неловко задела перила крылом. Гнев, что владел ей еще несколько секунд назад, схлынул так же, как и появился, оставив после себя лишь легкое послевкусие удивления. Лэйн провожает ангела взглядом. Величественная. Невозмутимая. Могущественная и прекрасная. Созданная кем-то словно в противовес и насмешку над смертными, что суетятся, мечутся, страдают… и гибнут от своих порывов. Наверное, и сами люди всегда подспудно ощущали этот изъян в себе – ощущали и, еще до встречи человечества с бессмертными, видели своих богов не иначе как холодным и вечным совершенством. Лэйн почти смешно, но веселого в этом мало: верно говорят, то, что не губит нас, делает нас сильнее. Раньше она была девочкой, которой хотелось тепла, любви, признания – и взамен лишь потеряла три года своей жизни и часть себя. Раньше ей казалось, что отсутствие эмоций – аномалия, поломка, которую надо исправить. Болезнь. Но нет, Ротков быстро открыл ей глаза на правду: чувства – это мираж, желанная мечта для путника в пустыне и жестокий обман; болотный огонек, что лишь недолго будет освещать лесные тропы, а после заведет в трясину. Они ведь все могли быть живы: Авраам, Лидия …он. Борис. Чужое лицо в паре дюймов от ее собственного. «С тобой я был искренним. Хочу, чтобы ты знала это». Рык монстров, что рвут его спину. Хватит. В ней снова отголосками начинает разгораться прежнее терпкое чувство. Хватит. Она не хочет этого, она гонит его прочь. Не будет ни вины, ни сожалений. Она отпустит память. Она просто хочет выжить, и будет жить легко, независимо и свободно, настолько, насколько позволит ей этот мир. Ей уже давно пора было перестать цепляться за прошлые ориентиры. Не бороться, а просто принять новую себя. Лэйн кивает сама себе и поднимается на ноги. Она приняла решение, она будет ему следовать несмотря ни на что, не позволит никому и ничему сбить себя с пути. А то, что от него еле ощутимо щекочет в груди – ерунда. Наверное, она просто слишком устала за сегодняшний день. Несколько прошедших часов ничего не меняют в поместье. Члены отряда либо отдыхают, либо, как ранее она, бездумно бродят по дому – в отсутствие Дмитрия командование группой ожидаемо приняли бы Анна и Грег, но сейчас они слишком заняты ранеными братом и другом, чтобы осуществлять полноценное руководство. В любом случае, это мало что изменило бы. За окнами все так же висит белая хмарь – Лэйн не уверена даже, какое сейчас время суток. Кажется, до того подземелья они добрались ближе к вечеру, так что, скорее всего, наступила глубокая ночь. Понятно лишь то, что Ротков они покинут при первой же возможности. Некоторое время, не зная, чем еще себя занять, она по давно въевшейся привычке вновь и вновь пролистывает «Книгу Апокалипсиса» в надежде найти хотя бы малейшую зацепку. Страницы мелькают перед глазами, не оставаясь в памяти. Занятие это быстро наскучивает, и Лэйн держится на чистом упрямстве. Впрочем зря. В этот раз Книга не склонна делиться своими тайнами. Чтобы скоротать ожидание придется придумать что-то еще. Встречаться и говорить с кем-либо точно не хочется, поэтому Лэйн намеренно забирается подальше от комнат, где могут обретаться остальные члены группы. Ноги сами выносят ее к дальнему крылу второго этажа. Тайный кабинет бывшего владельца поместья выглядит еще более запущенно и сиротливо: поиски они проводили чуть более, чем просто «неаккуратно». В слабом освещении единственного ХИСа едва-едва видны очертания беспорядочно сдвинутой мебели и предметов; еще недавно маленькая горка снега, наметенного из разбитого окна, превратилась в сугроб внушительных размеров, а подоконник и даже часть стола покрывает слой инея. Лэйн медленно и осторожно продвигается вперед вдоль шкафов, перебирая пальцами корешки древних книг; ей кажется неплохой идея забрать несколько редких изданий с собой – все же Романов определенно разбирался в литературе, посвященной оккультизму, – и, кто знает, возможно именно их изучение поможет ей подобраться к разгадке шифра Книги. Уже собираясь уходить, она невольно цепляется взглядом за раскрытый, небрежно оставленный на письменном столе дневник основателя города. Тогда, захваченная новой открывшейся тайной, и не только тайной, стоит признать, она совершенно про него забыла… Поколебавшись несколько секунд, она добавляет его к уже отобранным книгам. Дневник нужен ей, чтобы разобраться в тайнах ритуалов - уверяет она себя - чтобы понять, что же случилось в Роткове в прошлом. С портрета напротив слегка насмешливо смотрят такие похожие светлые безрассудные глаза. Удивительно, но в холле уже все спят. Даже Каин, который по обыкновению дежурит, не обращает на Лэйн никакого внимания, то ли слишком глубоко уйдя в свои мысли, то ли тоже задремав. Она аккуратно, стараясь не беспокоить спящих и не рассыпать свою ношу по пути, подтаскивает тяжелое кресло к камину, сгружает книги на стоящий рядом столик. Нужно дать себе отдых. Но несмотря на приятное тепло, исходящее от тлеющих поленьев, несмотря на огромный уютный плед, в который она завернулась будто в огромный кокон, расслабиться она не может, ни физически, ни морально. Тело словно застыло в напряжении, стало похожим на старый скрипучий механизм, что дрожит и вибрирует от каждого нового усилия. Сон не идет. Промучившись с полчаса, Лэйн признает свое полное поражение и не глядя тащит к себе верхнюю из книг, которая, конечно же, оказывается дневником Романова. Похоже, ее ждет вечер мемуаров, но все лучше, чем маяться просто так. Неожиданно для нее самой написанное затягивает. Дед Бориса был явно человеком увлекающимся («ага, можно сказать, чуть более, чем просто увлекающимся», - кривится Лэйн) и разносторонним и предпочитал записывать понравившиеся ему мысли и идеи в дневник. Здесь были заметки, касающиеся и обустройства города, и сельскохозяйственных работ, и сезонов охоты; были цитаты великих древности и выдающихся современников; больший раздел занимали описания отправления культа: ритуалов, символов и знаков; были страницы, описывающие разные события из жизни семьи… Их она пропускает не колеблясь, обещая себе просмотреть позже – там тоже может быть нечто важное – но точно не сегодня. Лэйн переводит взгляд на камин. Большинство дров в нем почти прогорели, превратившись в серые брусья, на поверхности которых то тут, то там вспыхивают яркие искры. Выглядит завораживающе и обманчиво безобидно, но даже дети знают, что стоит легонько прикоснуться, задеть – и пламя, до этого мирно дремлющее, взовьется с новой силой. Может быть, когда-то давно точно так же, расположившись в глубоких креслах, члены семьи Романовых проводили долгие зимние вечера, трещал огонь, звучали разговоры и смех… Нужно встать и подкинуть пару деревяшек - иначе огонь совсем затухнет, и ночью отряду придется несладко - но Лэйн откровенно лень шевелиться. Ей хочется, чтоб в кои-то веки кто-то решил назревшую проблему за нее, а она просто понаблюдает за перемигиванием золотисто-оранжево-красных огоньков в сумрачной тьме комнаты. Прислушиваясь к собственным ощущениям, Лэйн на мгновение закрывает глаза – да, наконец-то к ней возвращается прежнее самообладание. Словно ответ на ее немую просьбу, за спиной она чувствует какое-то движение. Легкое колебание воздуха доносит едва уловимый, но отчетливый аромат, смутно-знакомый: замерзший хвойный лес и терпкий запах старых книг, кожа и пряные ягоды… Лэйн замирает в кресле, таится как кролик перед хищником. «Этого не может быть». «Его здесь нет». «Это все лишь игры уставшего разума». Кожу немного покалывает – ощущение чужого присутствия упрямо не исчезает. Наконец, спустя пару минут внутреннего торга, молясь всем известным ей богам об ошибке, она произносит: - Что ты здесь делаешь? Секунда ожидания – два удара сердца. - Могу снова притвориться, что пришел осмотреть тайный дедов кабинет, – в голосе пришедшего отчетливо слышится улыбка, - но мне казалось, что мы раскрыли это маленькое лукавство еще в ту нашу встречу. О, оказывается, она задержала дыхание. Как обычно, боги оказались глухи к просьбам смертных. Она вновь ощущает движение за спиной и на этот раз отчетливо слышит шорох одежды. Лэйн прикрывает глаза и может явно представить, как он, приближаясь, слегка задевает предметы тяжелыми полами пальто. Как он останавливается позади ее кресла. Стоит лишь слегка повернуть и приподнять голову – и она убедится в этом воочию. Лэйн и сама не до конца понимает, почему продолжает сидеть, упрямо зажмурившись. Это ведь так просто: резко развернуться и увидеть… А в чем именно ей хочется убедиться? Что он здесь? Что ей показалось? Еще и как-то глупо и некстати в мысли пробирается совершенно дурацкая ассоциация. Когда-то давно она много изучала древние легенды и предания, сказки, мифологию… Но изучать - одно, а стать героев этих сказаний? Побыть на месте Орфея, легендарного полубожественного музыканта, почти сумевшего превозмочь законы мироздания и смерти? Кажется, мысли ее собеседника текут в похожем направлении, так как, фыркнув, он мягко произносит: - Можешь обернуться, Лэйн. Я не исчезну. Хватает сил только отрицательно качнуть головой в ответ. Несколько минут они проводят в молчании. Не неуютном. И все же, все же она, по всем признакам, сходит с ума, раз снова решает заговорить с ним. - Тебя не должно здесь быть. - Не должно, - он очень мягко, почти даже рассеяно соглашается, - но тем не менее, я перед тобой. - Точнее позади. Он снова улыбается, она знает. - Раньше ты не была такой колючей. Борис подходит еще ближе. Ранее почти неуловимый запах становится ярче и насыщеннее. Руки, предплечья, шею – все открытые участки кожи - покалывает в ощущении предприкосновения. - Многое в этом мире проистекает от чувств, своих или чужих. Многое является их следствием. И сегодняшний вечер не является исключением. Лэйн чувствует, как только недавно с таким трудом улегшийся гнев поднимается в ней с новой силой. Своим появлением Борис снова ставит ее перед выбором, заставляет сомневаться в себе. Ее злит и сама ситуация, и ее абсурдность… и своя же неоднозначная реакция на приход. Злит его спокойствие и бесстрастность. Злит то, что он стоит за ее спиной как ни в чем не бывало и рассуждает об абстрактных вещах, будто так и должно быть. Будто он засидевшийся за полночь гость, а не человек, которого она убила собственной рукой. - Хватит прятаться за велеречивыми фразами, - она осекается, вышло громко. Излишне громко. Быстро озирается, но, к счастью, никто из отряда не проснулся. – Говори, зачем ты пришел? Тебе больше не нужно притворяться, нам обоим понятно, что все было не более, чем игрой во имя достижения цели. Ей правда очень хочется продолжить обличительную речь, но внезапное прикосновение прерывает на полуслове. Лэйн чувствует, как Борис невесомо касается пряди ее волос. Пропускает сквозь пальцы. Раньше он себе такого не позволял, подчеркнуто соблюдая комфортную для нее дистанцию. По правде говоря, никто не позволял - не заметить ее отстраненность было, мягко говоря, сложно: ни тактильный Грег, который не упускал случая сгрести кого-нибудь из окружающих в объятья, ни Анна, которая могла бы считаться ее подругой и которая позволила себе вольность один-единственный раз за все время их знакомства, устроив тот бой на подушках… Лэйн хочет взбрыкнуть, оттолкнуть… Лэйн кажется, что она была бы совсем не против, если бы эта незамысловатая ласка продолжилась хотя бы еще немного… Мирно потрескивают тлеющие угли в камине, слышится тихое дыхание спящих. Рука Бориса тем временем поднимается выше, словно невзначай задевая и оглаживая камни подаренного им ожерелья. Интересно, если слегка склонить голову, прижавшись, он заметит? Когда он говорит снова, его голос звучит чуть ниже обычного. - Сказав, что я был искренен, я не солгал ни словом. Мгновение разрушено. И снова Лэйн ощущает вяжущую горло горечь. Она резко выпрямляется, отстраняясь, и едва ли не выплевывает слова: - И что стоила твоя искренность?! Кому она была нужна? Кому была нужна твоя жертва? Теперь ты мертв, ты тень, ты скоро будешь забыт, а я… я, усвоив твой урок, никогда больше не попадусь в подобную западню. Слова, аргументы, еще недавно звучавшие в ее голове, казавшиеся ей разумными, отстраненно-холодными и выверенными, вовне же почему-то обращаются не более, чем глупой жестокостью и бравадой. Лэйн, даже в запале, становится немного стыдно за них, но отказываться от своей позиции она не намерена. И если он решит сейчас уйти — это только к лучшему. Борис удивляет ее. - Благородный самообман всегда казался мне уделом людей мыслящих и ищущих, - после секундной заминки он снова возвращается к своему занятию, зарываясь пальцами в растрепавшиеся пряди, в голосе ни капли раздражения, - это неизбежная стадия принятия истины. - О каком самообмане ты говоришь, бога ради?! «Да выведет его вообще что-то из себя?» Лэйн едва сдерживается, чтобы не обернуться в кресле. - Всему свое время… - вновь явственно слышится улыбка («понимающая, чтоб его!»), но как бы ни была раздражена, Лэйн успевает уловить в интонации что-то иное, с трудом распознаваемое, - и понимаю тоже. Посмотрим, сколь долго у тебя получится прятаться. На некоторое время они опять замолкают, замерев каждый в своих мыслях. Не ощущай она присутствие мужчины так явственно – подумала бы, что осталась одна. Ей хочется быть отстраненной, холодной, тоже слегка насмешливой, но горечь ее следующего вопроса едва ли удается скрыть: - Зачем ты защитил меня тогда? Что за странные порывы? Всего-то и нужно было отойти – тебе досталась бы и книга, и победа. - Ты же думаешь, что я не более, чем плод твоего подсознания, - Борис склоняется ниже, шепчет практически в ухо. В этот раз Лэйн разбирает оттенки, и от этого горячим страхом (страхом ли?) опаляет изнури. – Откуда же мне знать больше, чем знаешь ты сама? Она тянется к руке, лежащей на плече в желании вцепиться ногтями, исцарапать, сделать больно… В острой, непреодолимой необходимости прикоснуться. Под пальцами - лишь пустота. Лэйн вздрагивает, просыпаясь. Некоторое время пытается осознать себя. В комнате все так же сумеречно и тихо, никто из отряда не проснулся, не сменил позы – наверное, она отключилась на несколько минут, разморенная усталостью и жаром от камина. Повезло еще, что огонь все так же теплится в очаге, она помнит, как собиралась подбросить пару поленьев перед тем, как уснула. Она потягивается, и от неловкого движения книга, лежавшая на коленях, соскальзывает на пол и раскрывается. «…Здоровью невестки и младенца ничего не угрожает…. Мальчика решили назвать Борисом… Марк говорит, что ребенок очень похож на меня, не могу дождаться встречи, чтобы убедиться в этом… Я уверен, внука ожидает великое будущее…». Болезненным осознанием бьет под дых. Вспоминается пряно-древесный запах, вспоминается негромкий спокойный голос… боль, тоска и нежность в нем – теперь Лэйн уверена, что именно слышала… Затекшие плечи все еще ощущают жар и тяжесть чужих рук. Испуганной птицей бьется сердце. Лэйн резко оборачивается – ничего. Лишь Каин переводит на нее слегка недоуменный взгляд. Покачав головой, она снова возвращает взгляд к огню. Почему-то печет глаза и потрескавшиеся на морозе губы. Тишина. До утра Лэйн больше не засыпает. Хмурый день не приносит и толики облегчения. Лэйн стоит у окна, отстраненно наблюдая, как Грег, Лестер и еще несколько ребят откапывают снегоходы. Отряд разделился, но все готовятся к отъезду: кто-то занимается подготовкой техники, кто-то собирает вещи, кто-то отправился на помощь местным. Да, большей части жителей удалось выжить – та девушка все же вняла ее предупреждению. Новость ровным счетом ничего бы не значила для нее, если бы не одно но: «Интересно, Борис был бы рад спасению Роткова, или он все же слишком ненавидел этот город, ставший для него клеткой?». Он. Снова он. Вчерашний-сегодняшний сон сбивает ее с толку. Был ли он своеобразным прощанием? Или это всего-навсего порождение ее воспаленного разума, попытка задержать его образ хоть на секунду? Или, быть может, сон этот в чем-то сходен с тем странным видением о Нике? Вопросы возникают, исчезают и снова появляются, и, не имеющие ответа, мучают, терзают – Лэйн бы и рада отмахнуться от них, но уже и не верит в возможность освобождения. Что-то неуловимо, но необратимо изменилось. Понять бы еще, когда. Старый шрам на запястье стал меньше, посветлел и словно бы впитался в кожу. Взамен изнутри теперь расползается болезненное волнение, похожее и непохожее одновременно и на страх, и на предвкушение, и на надежду, и на отчаяние. Измотанная даже несколькими часами подобного коктейля из ощущений Лэйн бы предпочла раны физические. Едва различимая девушка в отражении на стекле задумчиво перебирает камни на шее. Быть может, шанс получить свободу у нее еще остается: чего проще разорвать тонкую нитку, позволить бусинам рассыпаться с громким перестуком, закатиться под мебель, затеряться в углах. Разом уничтожить и символ, и память, и связь, оставив прошлое в прошлом. Она натягивает цепочку так, что та глубоко, до красных отметин, впивается в шею с обеих сторон, пальцы режет металлом – Лэйн плевать на боль. Ведь стоит лишь дернуть чуть-чуть сильнее – и… … переплетенные пальцы и жаркий, отчаянный шепот его последнего признания. «Хочу, чтобы ты знала это». И прошлая ночь. Нежеланием и пришедшим из самых глубин первородным страхом изламывает внутренности. Медленно и неохотно Лэйн разжимает пальцы и кривовато усмехается своему отражению. «Такого понимания ты от меня хотел?» Вздыхает. И оставляет ожерелье в покое.