одна афинская ночь

В его глазах — ночной город. Он им пропах насквозь, пропитался неоновым светом из окон и дымкой из воздушных очистительных систем, стал с ним единым целым, неразрывным и правильным настолько, что аж — нарушением всех писаных и неписаных правил. Его аромат — алкоголь, адреналин и кислые энергетики, с которыми он мешает свою водку, его вкус — приторно-сладкий дым электронок и машинное масло. Его хочется слизать кончиком языка, почувствовать каждый оттенок, привкус, чтобы он растёкся и обволок изнутри, заполнил собой каждую клеточку замест цитоплазмы. Это кружит голову и туманит разум, застилает остатки взвешенных мыслей. Он стоит у окна, панорамой ночного Альт-Сити обнимающего тёмную гостиную, покачивает в бокале крепкий виски — а в нём тихо звенят об стенки кусочки льда, поют под стать невыносимо стеклянному городу. Полураздетый, силуэтом режет безупречную картину напротив, спущенным с плеча халатом насмехается над первым правилом Империи — никакой индивидуальности. Ему, конечно, можно. Он сломан этой системой настолько, что песком попадает в пазы часового механизма. Ему, конечно, можно. Многое оказывается позволено, когда ты перестаёшь быть человеком; дрессированный пёс, дуло пистолета, тряпичная кукла, да кто угодно, но не человек. И человечности в нём ровно столько, сколько жизни в бездушных прозрачных небоскрёбах, своими шпилями режущих кислород под куполом. Он монстр, который вгрызается осколками зубов в высокий купол Империи. Стук в дверь, и Кавински оборачивается, едва заметно усмехаясь. Он, безусловно, не ждёт гостей — но в комендантский час ходит только один человек. Тот, кому законы не писаны точно так же как и Винсу, но совсем по другой причине — он и есть этот закон. Хотя, быть может, Кавински его испортил — совсем немного, лишь подтолкнул к безумию, ставшему привычкой Винса, но встал по другую сторону греха, маня за собой рукой. Он даже не поправляет упавший халат, расслабленно держит бокал и отпирает дверь. Кавински порядком пьян, ровно настолько, насколько он пьян каждый вечер своей жизни; улыбается расслабленно и отступает на шаг, пропуская внутрь старшего секретаря. Кто ж ещё может похвастаться, что ради него одна из самых важных шишек Алотерры нарушает собственный режим? Винс усмехается самодовольно. — Ждал? — Внезапно спрашивает Калеб, стягивая с плеч свой отвратительно длинный плащ и оглядывается так, словно бы не был в этой квартире много-много раз. Кавински не любит пускать домой. Его дом — его крепость, хранилище его прошлого, настоящего и будущего, масок и табельного огнестрела. Кавински не любит пускать в свою жизнь, в душу, позволять грязными пальцами лезть куда-то за грудину, раздвигая с усилием рёбра. К счастью, Калеб руки всегда моет. — Возможно, — усмехается Кавински, отсалютовав бокалом, и пропускает Господина Старшего Секретаря в квартиру, позволяет его шагам эхом отдаться в полупустых стенах (которые психи вроде него называют стильным минимализмом), а запаху парфюма пропитать дорогой кожаный диван. Калеб проходит к широкому окну, пока Винс ненадолго исчезает на кухне — слышится звон бокалов, значит он ищет второй. Калеб не пьёт, но для Винса раз за разом идёт на огромную уступку. Наверное, это уже нельзя назвать “не пьёт”? По крайней мере Кавински считает, что хотя бы в этом смог столкнуть Калеба с пути истинного, навязанного ему его жестоким папашей. Их прячет полумрак и пустой, холодно и слепо смотрящий город за окном, пока они молча пьют — Калеб мелкими глотками, Кавински — почти что залпом. Им не нужны слова, они вдвоём ими общаться не умеют и даже не пытаются, пускай однажды недомолвки сведут каждого в свою могилу. Один разучился говорить, потому что не важно, всё равно не услышат, второй язык себе вырвал, чтобы не сболтнуть лишнего. Кавински медленно прогуливается к излюбленному окну, тянет широкую улыбку, кошачью и до одурения фальшивую на своём изломе, а по оголённому плечу прогуливается дуновение ветра — Калеб встаёт следом, чтобы оказаться позади, в полуметре, и уставить взгляд коньячных глаз в ту же даль. Вновь наверняка думает, что, по сути, эту бескрайнюю империю и своими руками выстраивал, кладкой кирпичной возводил сторожевые башни в замке, чтобы с них отчаянно яркими фонарями светить и сторожевых псов спускать — рвать на части и по кусочкам закапывать во имя Великого и Славного. Все замки зиждятся на кладбищах. Калеб не выдерживает первым, возвращаясь на диван и наливая второй бокал — его принципы летят к чертям, как только он переступает порог этой квартиры. Не пить, не жалеть, не влюбляться, не заниматься сексом. Войд долго и упорно вколачивал в Калеба покорность и страх, чтобы Кавински одним своим существованием перечёркивал годы тяжёлой работы, заставлял сдаваться и поддаваться ему. Он садится на диван, скрипя кожаной обивкой, и заставляет Винса обернуться, салютуя бокалом, и привычной расслабленной походкой вернуться к нему, забраться на колени, закинув ноги на диван, обнять за шею. Калеб перестал смущаться на пятый такой раз — зрелище было, конечно, наипотешнейшее. Кавински в целом может похвастаться целой коллекцией фактов о Старшем Секретаре — а такое дорогого стоит. Он, конечно, ни за что такую информацию продавать не станет. Он, конечно, и зачерствевший и присохший в крови, но сердце у него всё ещё бьётся. Иногда. Они всё так же не роняют ни слова — словно бы стараются прочувствовать в моменте друг друга метафизически, как когда импланты резонируют на одной частоте. От такого зудит в затылке и приятно кружится голова — а может это просто алкоголь. Кто ж его знает. Их вечера — разделённые напополам дым электронок и бутылка виски, коньяка, водки, чего угодно. Иногда Кавински готовит коктейли, иногда сам хлещет натощак и залпом, смеясь над недовольным изгибом губ Калеба, а иногда не делает ничего. Иногда это газировка, иногда крепкий кофе; чаще — тишина, но бывает и тихий бубнёж сериалов. Они делят напополам время, создавая раз из раза парадоксы. И иногда занимаются сексом любовью. Кавински затягивается сладким дымом, поворачивая к себе Калеба за подбородок, и выдыхает прямо в приоткрытые губы, смеётся тихо, слушает крайнюю степень возмущения — и только без слов целует, улыбаясь, обнимая крепче за шею и жмётся оголённой грудью к шершавому комбинезону. Руки скользят по плечам, а на талию Винса ложатся чужие (родные) ладони. Теперь уж точно всё правильно — они делят на двоих даже кислород, а не только мучительную смерть. Они, казалось бы, друг другу не подходят. Кавински не знает себя вне системы и искренне верит, что без неё задохнётся, станет Первоначальной Материей и расщепится на атомы, он свои чувства запечатал, чтобы не было больно отмывать от крови руки, и чтобы голове не сойти в один момент с ума. Калеб не знает настоящей семьи, боится сближаться и ждёт от каждого жестокости, как брошенный на улице щенок. Эмоции — слабость, а слабости не место в Империи и её Механизме. Они — первой группы эмоциональной инвалидности, должны были друг друга за версту обойти и дальше восвояси. Они друг другу, на деле, чертовски подходят. В его глазах — ночной город. Он им пропах насквозь, пропитался неоновым светом из окон и дымкой из воздушных очистительных систем, стал с ним единым целым, неразрывным и правильным настолько, что аж — нарушением всех писаных и неписаных правил. В его глазах — отражение янтарных напротив. Они смотрят долго, внимательно, выжидают — не дожидаются подвоха. Отдаются наконец и забываются, а губы наощупь ищут чужие. И им отвечают. Они не умеют говорить, но слова им и не нужны. Недомолвки сведут их обоих в свои могилы — а пока они находят друг в друге пристанище.