Не в этот раз...

Казутора сидел на холодном бетонном полу тюремной камеры. Сквозь узкое окошко проникал тусклый свет, рисуя на полу полосы, похожие на ржавые железные решётки, за которыми он теперь и находился. Парень сжал в кулаке заточку, сделанную на скорую руку из бритвенного лезвия и куска деревяшки, подобранного во дворе, пока надзиратель отвлёкся на других заключённых. На миг перед его глазами возник образ Баджи — единственного человека, который не давал ему сойти с ума во время первого заключения, и которого не стало по его, Казуторы, вине. Янтарные глаза тут же заблестели от слёз, когда парень вспомнил, как ослеплённый ненавистью поддался на провокацию Ханмы, уверявшего, что Кейске предал его, и Ханемия, не раздумывая, всадил другу нож в спину. Парень всхлипнул, вспоминая, как друг добил себя, чтобы он не чувствовал вину за его смерть и доказать Майки, что его крови на руках Казуторы нет. Ханемия сжался, собираясь с мыслями. Спустя столько времени он наконец осознал, что допустил грубейшую ошибку, перекладывая собственную вину на других. Он взглянул на лезвие, блеснувшее, отражая луч солнца, светившего сквозь решётки. Слёзы обжигали щёки, когда парень решил, что сейчас он собственной кровью искупил бы свою вину. И перед Майки, и перед Баджи. Казутора поднёс лезвие к горлу и закрыл глаза, готовясь к минутной боли, которая привела бы его к освобождению от этого бремени, избавила от душевных страданий, мук совести и чувства вины. Когда холодный металл коснулся кожи, выпуская наружу капельку крови, в сознании всплыли воспоминания последнего свидания, на котором его посетил Дракен. Будто взывая ко всем инстинктам, в голове прозвучал его голос. — У тебя на лице же всё написано, — возмущался Рюгуджи, глядя на заплаканное лицо Казуторы через стекло, — не смей расплачиваться самоубийством! Майки простил тебя… Ханемия прервал эту внутреннюю тираду, стиснув зубы и прижав лезвие сильнее. Вина давила на него, тяжёлая, несмываемая, как татуировка на его коже. Кровь тонкой струйкой стекала по его шее ниже, к ключице. — Не нужно мне его прощение, — дрожащим голосом прошептал Казутора, — если бы не его чёртов день рождения, этого бы не случилось. Лезвие всё сильнее врезалось в кожу и парень застыл, вспомнив, что сказал ему Майки в день их знакомства. — Твои проблемы теперь и мои. Не смей думать, что другим должно быть всё равно. Ханемия глубоко вздохнул, замедлив движение руки. Слёзы полились по его щекам, смешиваясь с кровью, стекающей по шее. Он решил вспомнить хорошие моменты своей короткой жизни, но они отзывались новой болью, заставляя сердце пропустить удар. Вся жизнь промелькнула перед глазами: начиная от издевательств со стороны отца и выбором, диктуемым матерью, заканчивая физической и душевной болью, которые парень испытывал в данный момент. За все свои пятнадцать лет Казутора только и успел, что испортить жизнь: родителям, друзьям, близким, и больше всего — самому себе. Закрыв глаза, он ещё сильнее надавил на лезвие. Кровь текла из раны всё обильнее, обжигая кожу будто огнём. Ещё миг и всё закончится. Всего одно движение и… В ушах звенело, тело почти не слушалось, теряя силы. Ханемия еле держался за рукоятку заточки, находясь в полуобморочном состоянии. — Ты реально думаешь, что это может всё решить? — сквозь гул в голове раздался отчётливый голос, заставив парня судорожно вздохнуть. — Да… — Обессиленно прошептал Казутора, по-прежнему не открывая глаза, — я должен это сделать, я не должен жить после того, как с тобой поступил… — Я так и знал, что к этому всё и ведёт, — раздался нервный смешок, — поэтому и писал тебе все письма, поэтому и заставлял тебя считать Майки виноватым в том, что ты убил его брата. — Хватит, — произнёс парень и провёл свободной рукой по коротко остриженным волосам, — ты — всего лишь глюк. Прочь из моей головы. Он не раз слышал о подобном. Иногда перед смертью сознание, всё ещё неготовое к подобному исходу, рисует всякое, и человек мог слышать голоса, а иногда и видеть какие-либо галлюцинации. Парень уверял себя, что голос друга, который он слышал, не иначе как игра его собственного воображения, которое вот-вот покинет этот мир вместе с ним. — Глюк? — снова смешок, — по-твоему, глюк так умеет? Тут же последовал сильный удар по лицу и Казутора открыл глаза, не понимая, жив он ещё или уже нет. — Да чтоб я сдох ещё раз, — язвительно произнёс Баджи, с ухмылкой на лице потирая плечо. Ханемия проморгался, пытаясь отогнать от себя это призрачное наваждение. Он по-прежнему сжимал заточку в руке, не в силах больше пошевелиться. Пощёчина, безусловно, привела его в чувство, но очень уж сомнительно это всё поддавалось объяснению. Друг всё ещё стоял перед ним, скрестив руки на груди и нервно топая ногой, сверля его сверху полным осуждения и сострадания взглядом. Его лицо было белее простыни, будто подчёркивая тот факт, что к жизни он никаким волшебным образом не вернулся и ещё раз доказывая то, что это всё же галлюцинация, пусть и слишком реалистичная. — Угомонись, — в голосе Кейске звучала строгость, но в то же время и обеспокоенность, — всё равно этим ты никому ничего не докажешь. — И всё же, — сказал Казутора, поднимая на друга глаза, полные слёз, но на его губах царила улыбка, — я точно уже не живу, раз вижу тебя так явно. Баджи покачал головой и опустился перед ним на корточки. — Не дождёшься, — сказал он, пристально глядя другу в глаза. Взгляд его карих глаз был тусклым, лишённым жизни, что тоже не ускользнуло от внимания Казуторы, — в отличии от меня, ты ещё тёпленький. Успеешь ещё сдохнуть. Но только не в мою смену. Кейске ухмыльнулся, обнажив клыки. Ханемия замер, не понимая, как реагировать на его слова. Между ними разворачивалась борьба, нежелание принимать реальность. Он смотрел в глаза друга, но это был не тот взгляд, который он знал. Это было отражение его собственных терзаний, его страхов и сожалений. — Я… Я не могу оставить всё, как есть, — в отчаянии затараторил Казутора, — тогда я… Я убил Шиничиро, потом ещё и тебя, Баджи… Баджи цокнул языком, прерывая его, и с раздражением закатил глаза. — Я сделал это сам, чтобы ты не чувствовал вины за то, что всадил мне нож в спину, — произнёс он, усмехнувшись, — хотел, как лучше, а получилось как всегда. Ханемия нервно хохотнул и посмотрел другу в глаза. — Какая ирония, — не в силах сдержать вымученную улыбку, сказал он, — меня отговаривает от самоубийства галлюцинация человека, который покончил с собой. Губы Кейске сжались в тонкую линию. Он хотел сказать что-то вроде: «Это другое», но ситуация требовала от него более весомых аргументов. — Это другое! — всё же, пробурчал он, не сводя с друга взгляд, — если бы я этого не сделал, тогда бы помер немного позже, но тогда в этом был бы виноват ты и только ты. А я просто своим поступком снял с тебя лишнюю ответственность. Тем более, ты уже отбываешь наказание, по своей же инициативе. У тебя была возможность сбежать, но ты этого не сделал. Казутора застыл, будто его снова ударили. Он наблюдал за тем, как Баджи выпрямился, не сводя с него глаз. — У меня всё же есть ещё аргумент, — протянул он, широко улыбаясь, — если ты сейчас помрёшь, то нас с тобой обоих будут отжаривать демоны на жарком курорте под названием Дзигоку. Он постучал несколько раз раскрытой ладонью по ребру сжатого кулака, тем самым показывая, что он подразумевал под словом «отжаривать». Ханемия нахмурился, осознавая всю безысходность своего положения. Каждое слово друга, даже в форме мрачной шутки, ещё больше погружало его в пучину отчаяния. Он попытался сделать это последнее движение, отделявшее его от забвения. Но пальцы отказывались слушаться и лезвие всё ещё оставалось в его шее, не сдвинувшись ни на миллиметр. Взгляд Кейске тут же помрачнел. От него повеяло каким-то странным холодом, пробиравшим до самых костей. — Ещё одно движение — и я тебе втащу ещё раз, — его голос приобрёл какое-то неестественное звучание, будто с Казуторой говорил не его друг, а демон из Дзигоку, которыми Баджи пугал его ещё минуту назад. — Оставь эти штучки, чтобы детишек кошмарить, — Ханемия усмехнулся, всё ещё продолжая держать заточку у горла, — я в это не верю. Если ад и существует, то только здесь, в нашем мире. И никто, кроме людей, его не создаёт. У каждого он свой… Баджи одобрительно кивнул, усаживаясь рядом с другом на холодный бетонный пол. — Мыслишь верно, — сказал он, улыбаясь, — так почему же ты продолжаешь создавать собственный ад, если можешь наоборот? У тебя есть шанс на хорошее будущее, воспользуйся им. Казутора посмотрел на друга, его мысли крутились, как вихрь, и он не нашёл, что ответить. — Прости себя уже наконец! — произнёс Кейске, одарив друга взглядом, полным радости и гордости, — и живи. Не ради меня, Майки или кого-то ещё. В первую очередь, ради себя. Парень вздохнул, зажмурившись, слёзы вновь скатились по щекам, но теперь это были не слёзы горечи. Он поморщился, медленно вынимая металл из раны, который, казалось, успел прирасти к коже. Ханемия почувствовал жжение пореза, когда наконец, убрал лезвие от своей шеи. Успеет он ещё умереть, но только не в этот раз, только не сегодня. Заточка упала на бетонный пол с тихим звоном, разбрызгивая вокруг себя мелкие капельки крови, оставшиеся на лезвии. Казутора опустил голову, позволяя слезам свободно течь. Каждая капля, что падала на бетон и смешивалась с пылью, казалась ему образом освобождения, словно она уносила с собой частичку его боли. В этот момент он осознал всё: чтобы искупить свою вину, не обязательно проливать чью-либо кровь. Достаточно просто исправиться, следовать по другому пути, и в конце концов, как бы это банально не звучало, стать добрее. Сжимая кулаки, он пообещал себе больше не убегать от этих чувств, а наоборот, принять их, как часть себя. Казутора поднял голову, чтобы встретить взгляд друга и поблагодарить, но Баджи уже не было рядом. В холодной тюремной камере остался только он один, наедине со своими мыслями. Слёзы на щеках постепенно высыхали, кровь, вытекающая из раны на шее, медленно застывала, слегка стягивая кожу под собой. Ханемия остался в тишине, с трудом переводя дыхание. Голова кружилась всё сильнее, звон в ушах становился громче, перед глазами всё плыло. Он медленно осел на пол, не в силах держать равновесие. В голове всё ещё звучали слова Баджи, словно эхо, которое пыталось пробудить его от глубокой тьмы. Казутора закрыл глаза, чувствуя, как мутнело сознание. Он лежал на холодном полу, но боль в шее затуманивала все остальные ощущения. Парень попытался открыть глаза, но сил не хватило, и он провалился в глубокое беспамятство.

***

В нос ударила тошнотворная смесь запахов спирта и хлора. Вокруг царила темнота, лишь изредка пробивавшаяся сквозь тугие завесы сумрака. Казутора понемногу осознавал, что лежал на мягкой поверхности, лишённой привычного пронизывающего холода. Он попытался пошевелиться, но тело словно отказывалось подчиняться. Воспоминания о камере, о моменте, когда он решился на отчаянный шаг, исчезали словно в тумане. Ханемия попытался открыть глаза, но яркий свет ослепил его, заставив зажмуриться. Собравшись с силами, парень вновь приоткрыл глаза, и к его удивлению, вместо серых стен тюремной камеры, он увидел стерильные белые потолки больничной палаты. Он тут же обессиленно улыбнулся, будто не веря в происходящее. — Я жив, — тихо прошептал Казутора и нервно хохотнул, — подумать только, — мою жизнь спасла собственная галлюцинация. Он медленно поднял руку, ощупывая шею. Нащупав повязку, он почувствовал лёгкое покалывание ещё не успевшей зажить раны, как напоминание о пережитом ужасе. Казутора закрыл глаза, прислушиваясь к звукам больницы. Тишину нарушали лишь отдалённые шаги медсестёр и тихие разговоры пациентов. Он внезапно осознал, что воля к жизни снова заполнила его внутренний мир, вытесняя тьму. Дверь приоткрылась, отвлекая парня от размышлений, и в палату вошла медсестра. Она улыбнулась, заметив, что пациент пришёл в сознание. — Как ты себя чувствуешь, малыш? — спросила медсестра, наклонившись к нему. Её добрый ласковый голос был как свежий воздух, освежающий после долгого заточения в темноте. Ханемия попытался ответить, но слова застряли в горле. Влажные от слёз глаза начали щипать, и ему стало неловко от неожиданного чувства тепла и заботы. Он никогда не слышал ни одного ласкового слова в свой адрес, даже от матери, не то чтобы от кого-то другого. Парень почувствовал, как зажатые эмоции начали пробиваться наружу, и слёзы вновь стекали по щекам. — Кто же довёл тебя до такого?... — тихо произнесла медсестра, с жалостью и нежностью глядя на Казутору. Он тихо рассмеялся, прикрыв глаза. — Это уже не важно, — так же тихо сказал парень, радостно улыбаясь. Казутора ощущал, как волна облегчения окутывала его, словно одеяло в морозный день. Он не знал, когда в последний раз чувствовал себя в безопасности, и это ощущение было новым и пугающим. Время шло медленно, каждая секунда казалась вечностью, но в этом состоянии неопределённости была своя прелесть. Ханемия чувствовал, как стены, которые он создал вокруг себя, постепенно рушались. Он знал, что впереди его ждет долгий путь к исцелению, но в этот момент он был готов принять всё, что угодно. Казутора понимал, что путь к искуплению будет трудным и долгим, но в глубине души он ощутил, что готов к этому. Каждый новый день будет шагом к свободе от своего прошлого. Он мечтал о том, как однажды сможет оглянуться назад и понять, что окончательно ушёл от своих ошибок. И эта мысль была достаточно обнадёживающей, чтобы улыбнуться сквозь слезы.