Разрушь меня

***

      Делалье стоит у моей кровати, держа в руках планшет с зажимом для бумаги. Это уже второй посетитель за утро. Первые пришли медики и подтвердили, что операция прошла успешно. Я провел в постели неделю. Они уверили, что если я полежу еще одну, новые лекарства ускорят моё выздоровление, и вскоре я смогу вернуться в строй, но, увы, мне придется месяц носить руку на перевязи.       — Мои брюки, Делалье, — говорю я, поднимаясь на кровати и пытаясь отогнать тошноту, вызванную препаратами. Моя правая рука совершенно бесполезна.       Я поднимаю глаза и замечаю, что Делалье смотрит на меня немигающим взглядом, его кадык подрагивает. Я сдерживаю вздох.       — В чём дело? — спрашиваю, ухватившись за матрас, чтобы выпрямиться. Это забирает последние силы, и я крепко хватаюсь за раму кровати, закрывая глаза, чтобы справиться с болью и головокружением.       — Докладывайте, что случилось, — обращаюсь я к нему. — Не стоит замалчивать плохие новости.       Он сбивчиво произносит:       — Рядовой Адам Кент и Аделайн, сэр. Мы их не нашли.       За закрытыми веками появляется ослепительно белая вспышка. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь провести рукой по волосам, лишь чтобы обнаружить, что они спутаны и покрыты коркой — похоже, грязью и запекшейся кровью. Я испытываю непреодолимое желание ударить кулаком по стене, но стараюсь взять себя в руки.       Вдруг я почти физически ощущаю окружающий мир: запахи, шум, доносящиеся из-за двери шаги. Мне противны эти грубые штаны и отсутствие носков. Я хочу принять душ, переодеться. Я хочу всадить пулю в позвоночник Адаму Кенту.       — Есть зацепки? — спрашиваю я приказным тоном, двигаясь к ванной и вздрагивая от дуновения прохладного воздуха, осознавая, что я без рубашки. — Вы не могли бы явиться ко мне с подобной информацией, если бы не имели зацепок.       Мой разум устроен как склад организованных эмоций. Я почти вижу, как мой мозг раскладывает мысли и образы по полочкам, запирая в дальние тайники всё, что не может служить мне. Я сосредотачиваюсь только на том, что необходимо: базовые элементы выживания и дела, которые мне нужно успеть за день.       — Разумеется, — отвечает Делалье, в голосе которого слышен страх, что слегка раздражает меня. — Мы почти уверены, что знаем, куда он направился, и у нас есть основания полагать, что рядовой Кент и… и девушка… э-э… рядовой Дженна Мартинес также сбежала. У нас есть основания полагать, что они действуют вместе, сэр.       Ящички в моем мозгу с треском открываются, воспоминания и теории накатывают, но я резко их отбрасываю.       — Ну конечно же, — произношу я, качая головой и тут же жалея об этом. Закрываю глаза, стараясь справиться с дурнотой.       — Не говорите мне того, о чём я сам уже догадался, — выдавливаю я. — Мне нужно что-то конкретное. Дайте мне хорошую зацепку, лейтенант, или же найдите её, а потом докладывайте.       — Машина, сэр, — быстро говорит он. — Поступило заявление об угоне, и нам удалось её выследить, но вскоре она исчезла с карты. Как будто перестала существовать, сэр.       Я поднимаю на него взгляд, проявляя всё своё внимание.       — Мы прошли по всему маршруту, следуя показаниям радара, — продолжает Делалье, успокаиваясь, — и оказались в пустынной местности. Мы прочесали всё вокруг, но ничего не нашли.       — Это уже кое-что, — отвечаю я, потирая шею и стараясь справиться с одолевающий слабостью. — Жду вас у главных ворот через час. И приготовьте транспорт.       — Но, сэр, — произносит он, не отрывая взгляда от моей руки, — вам понадобится помощь… процесс выздоровления… вам нужен уход…       — Мне нужно обыскать комнату. И потом отправиться на их поиски. Можете идти.       —Слушаюсь, сэр, — ответил он, не поднимая взгляда.

***

      Мне удаётся помыться, не потеряв сознания, хоть это скорее обтирание губкой. Тем не менее, я чувствую себя гораздо лучше. Мой порог чувствительности к беспорядку крайне низок; он оскорбляет само моё существо. Я регулярно принимаю душ, ем четыре раза в день и посвящаю два часа тренировкам. Я ненавижу ходить босиком.       Теперь я стою в гардеробной — голый, голодный, уставший и … босиком. Это очень далеко от идеала.       Как же мне одеться без посторонней помощи?       Рука дрожит, когда я тянусь к маленькой синей бутылочке, подаренной мне утром. Две квадратные таблетки ложатся на язык, и я жду, пока они рассосутся. Их действие мне неведомо, но я знаю, что они помогают восстановить силы. Голова не проясняется и я вновь не могу уверенно стоять. Я не осознаю, что прислонился к стене, пока не чувствую, как озноб начинает расползаться по телу.       Дыхание становится прерывистым, и я зажмуриваю глаза, пытаясь справиться с внезапным чувством унижения. Я стараюсь его подавить, но оно не отступает, напротив — чем больше я борюсь с ним, тем быстрее оно растёт, превращаясь в чудовище, которое мне не по силам одолеть.       Я позволил себе увериться, что она видела будущее для нас и хотела быть рядом, хотя считала это невозможным. Я и не подозревал, что её счастье связано с Кентом.       Я провожу здоровой рукой по лицу и зажимаю ладонью рот. Вспоминаю, что говорил ей. Едва заметный вздох. Как хотел коснуться. Челюсти сжимаются. Если бы это было просто влечение — я бы не страдал от столь невыносимого унижения. Я желал большего, чем её тело.       В тот же миг я умоляю свой разум вообразить стены — ничего больше. Белые стены, бетонные блоки, пустые комнаты. Я мысленно возвожу стены, пока они не начинают рушиться, и заставляю их выситься вновь. Я продолжаю строить их, оставаясь неподвижным, пока мой разум не становится чистым и незамутнённым. В нём остаётся лишь одна белая комната с единственным источником света в потолке.       Свет этот чистый, нетронутый, спокойный. Мысленным движением я останавливаю беду, рвущуюся в мой крохотный мир, и проглатываю страх, пытающийся схватить меня за глотку. Я раздвигаю стены, делая комнату просторнее, пока не начинаю дышать. И лишь тогда понимаю, что смогу встать.       Иногда мне хочется покинуть своё усталое, израненное тело, но цепи слишком крепки и бремя тяжело. Единственное, что мне остаётся — жить этой жизнью. Я понимаю, что сегодня не смогу заставить себя посмотреть в зеркало.       Меня вдруг охватывает отвращение к самому себе. Нужно как можно быстрее покинуть эту комнату, иначе мысли ополчатся на меня. Я торопливо принимаю решение, почти не обращая внимания на то, как и во что одет. Надеваю чистые брюки, но рубашку решаю не надевать. Просовываю здоровую руку в рукав блейзера, а правую половину пиджака набрасываю поверх перевязи с раненой рукой.       Прежде всего, мне нужно выбраться из этой комнаты.       Через несколько минут я уже стоял у входа к ее двери.       Комната, где всё напоминало о ней, встречала меня тишиной. Постель была небрежно разобрана, створки украшенного шкафа приоткрыты, окно поспешно затянуто пластиком. Лёгкая тоска холодила душу, но я принудил себя сосредоточиться.       Я обшарил ванную комнату, изучил туалетные принадлежности и заглянул в душевую кабину. Всё напрасно.       Вернувшись к кровати, я провёл рукой по скомканным простыням и подушкам, словно касаясь её самого присутствия, ощущая тепло воспоминаний. Но, не позволив себе увлечься, начал методично разбирать постель. Простыни, одеяла, наволочки — всё сброшено на пол. Я внимательно осмотрел каждую складку, каждый уголок матраса и каркаса кровати. Но вновь — ничего.       Прикроватная тумбочка? Пусто.       Под кроватью? Ничего.       Светильники, выключатели, шкаф — тщетно.       И только когда я уже собирался покинуть комнату, я задел что-то ногой. Оглянувшись вниз, я увидел невзрачный, потёртый блокнот, который легко поместился бы на моей ладони.       Я был настолько поражён, что на мгновение застыл, не в силах пошевелиться.       Видимо она обронила его в хаосе последующих событий.       Я наклонился, чтобы поднять его. Рука моя дрожала, а сердце билось так громко, что этот шум отдавался у меня в ушах. Я не знал, что найду внутри — рисунки, заметки или случайные мысли. Блокнот был простым, с коричневой обложкой, подстрой временем, но я не мог сказать, был ли такой цвет изначально или это следствие времени. Откуда она его взяла? Как давно он у неё?       Пятясь назад, я наткнулся на кровать и опустился на её край, чувствуя, как колени подгибаются. Мои мысли возвращались к записям, к тем часам, что я провёл, изучая видеозаписи её пребывания в психиатрической больнице. Записи, увы, почти не принесли пользы — она чаще была лишь тенью в плохо освещённой комнате.       Как ей удавалось так спокойно сидеть часами? Я ломал голову, пытаясь понять, о чём она думала в своём замкнутом мире. И более всего я жаждал услышать её голос. Я изучил все документы о ней, её медицинскую карту, школьные отчёты и судебные приговоры. Её исключили из школы, подвергали жестоким испытаниям, и к шестнадцати годам её родители настояли на полной изоляции. Всё это казалось мне нелепостью. В ней не было ничего от того чудовища, каким её представляли.       Она была спокойной, чистой и безмолвной, как если бы держала в себе все эмоции. А вот другие в психиатрической больнице сходили с ума: бросались на стены, кричали, царапали себя до крови. А она, в отличие от них, ежедневно тренировалась и всегда оставалась безупречно собранной. Я был ею очарован.       Теперь я сижу на кровати, держа в руках её блокнот. Он — единственное, что от неё осталось. Я боюсь открыть его, боюсь того, что могу узнать. Что, если она писала о Кенте? Я могу сойти с ума. Но, несмотря на страх, я открываю первую страницу. И в этот момент мне становится ясно, что я нашёл нечто большее, чем просто записи.

«Я никогда не чувствовала себя в безопасности. ОНИ каждый день заставляет меня бояться, но этот мир уже научил меня страху, а мой дом по-прежнему остается тем местом, где отец каждую ночь избивал меня, а мать беспрестанно орала, называя меня чудовищем, которого ей приходится растить. Она всегда говорила, что дело в моем лице. «Есть в твоем лице что-то такое, чего я на дух не переношу», — повторяла она. Что-то в моих глазах, в том, как я смотрела на неё, в самом факте моего существования. Она всегда кричала, чтобы я не смотрела на неё, словно боялась, что я могу на неё наброситься. От отца у меня остались шрамы на спине, а от матери — шрамы на душе.»

«Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина. Это не моя вина.»

      Я резко захлопываю блокнот и у меня снова предательски дрожит рука, и на сей раз я не могу совладать с ней. Теперь дрожь исходит откуда-то изнутри меня, от глубокого осознания того, что именно я держу в руках. Она, моя хрупкая девочка, всегда делала вид, что её сердце из стали, но я знаю, что в душе у нее прячутся глубокие вселенские обиды. И её глаза… глаза, когда она думала, что её никто не видел, были полны печали.       Она не выглядела кроткой, и, возможно, казалась для других холодной. Но когда она входит в комнату с той своей величавой походкой, это всколыхивала мою душу до дна.       Меня тянет к ней. Хочется утонуть в её тепле, почувствовать, как её руки обнимают меня, а её дыхание касается моей шеи. Мне хочется раствориться в этом моменте, коснуться её губ, таких уставших, но всё ещё притягательных. Но вот что печалит: мне тебя так предательски мало, Аделайн. Эти мысли терзают меня, и я не знаю, как объяснить, как сильно я нуждаюсь в ней.       И вдруг этот потертый блокнотик становится мне дороже всего на свете. Она писала все это в самые тяжкие моменты своей жизни, и я думаю, что мне удастся то, чего я всегда хотел. Заглянуть в ее мир.       Я медленно переворачиваю следующую страницу.

«Сегодня я начала кричать во сне.»

      Эти слова ранят меня больнее всего на свете. Моя грудь вздымается, мне трудно дышать. Но я заставляю себя читать дальше.       Я очень скоро понял, что в записях нет никакой упорядоченности. Похоже, она снова начала с нуля, как только странички кончились, и убедилась, что свободного места больше нет. Тогда она стала писать на полях и поверх старого текста мелким, нечитаемым почерком. Почти на каждой странице я видел перечеркнутые предложения или целые абзацы.

«Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая. Я не сумасшедшая.»

      У меня сжимается сердце, когда я понимаю, что ей пришлось пережить. В свое время я строил догадки насчет того, какие страдания она испытывала, будучи запертой в жуткой полутемной клетке. Но, убедившись в этом воочию, я уже жалею о том, что оказался прав.       Мой взгляд замирает на одном из фрагментов.

«Отчего звёзды светят так ясно, и гаснут.

Да, звёзды гаснут. Моя надежда гаснет.

И все равно посреди всей этой тьмы

Я верю, что кто-то прийдет и выпустит меня отсюда.»

      Я снова закрываю блокнот и вскакиваю на ноги, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Рука сама невольно проникает в мои волосы. Как близки мне эти слова, как знакома их история. История ребенка, над которым измывались родители — запертого и забытого. Я никогда не встречал ничего подобного, что могло бы так тронуть мою душу.       Я осознаю, что читать это было ошибкой. Уверен, что ничего полезного не извлеку, что не найду никаких подсказок о том, где она могла скрываться. И всё же, если продолжу чтение, сойду с ума от отчаяния. Но, против своей воли, я снова тянусь к дневнику.       Я провел за ним до назначенного времени выезда. Делалье ожидал меня стоящий рядом с машиной, как и было условлено. Его выражение лица не изменилось — всё то же настороженное и слегка обеспокоенное. Он следил за моими движениями, будто боялся, что я могу упасть в любую минуту. Я, в свою очередь, не подавал виду, что это возможно, хотя слабость внутри нарастала.       — Вы готовы, сэр? — спросил он, когда я подошёл к машине.       — Поехали, — коротко ответил я, стараясь не выдать свою усталость.       Мы отправились в путь к месту, где машина исчезла с радаров. Пустынные дороги сменялись полями, а затем лесом. Всё вокруг казалось слишком спокойным для того, чтобы здесь произошло что-то странное, и это чувство только усиливало напряжение. Я прокручивал в голове все детали, пытаясь найти хоть одну ниточку, за которую можно было бы зацепиться. Но все ящички в моем мозгу оставались пустыми.       — Здесь, сэр, — сказал Делалье, когда мы подъехали к пустынному участку дороги.       Я вышел из машины, ощущая, как слабость вновь даёт о себе знать, но упрямо заставил себя идти вперёд. Взгляд скользил по обочинам дороги, выискивая любые признаки, которые могли бы помочь. Но вокруг было пусто. Никаких следов шин, мусора или даже малейших зацепок. Всё выглядело так, будто здесь вообще никто никогда не был.       — Ничего, — прошептал я себе под нос. — Совсем ничего.       — Мы уже осматривали это место, сэр, — добавил Делалье, подходя ближе. — И ничего не нашли. Даже следов машины нет. Она просто… исчезла.       — Исчезла? — переспросил я, больше для того, чтобы продумать эту мысль вслух.       Мы прошли вдоль дороги ещё несколько минут, я тщательно осматривал каждый метр, но ничего нового не появилось. В голове крутились воспоминания о подобных делах, но ни одно из них не подходило под этот сценарий. Это было слишком странно даже для меня.       — Здесь не осталось следов — ни людей, ни техники. Всё как стерто, — пробормотал я, пытаясь подавить нарастающее разочарование.       — Что будем делать дальше, сэр? — спросил Делалье, глядя на меня с тревогой.       Я остановился на миг, собираясь с мыслями.       — Поехали обратно на базу. Нужно пересмотреть все данные, записи, любые малейшие детали. Где-то что-то упустили, и я намерен это найти.       Делалье кивнул и направился к машине. Я всё ещё стоял на месте, глядя вдаль. Меня не покидало чувство, будто бы я потерял что-то по-настоящему важное.