сокровище

Босые ноги погружаются в песок, когда Наюта прыгает с каменной ступеньки. Он поворачивается и широко улыбается, глядя наверх. Его бело-сиреневые волосы блестят, пока их гладят горячие яркие лучики. У Канаты неосознанно ползут уголки губ вверх, и теплеет не только там, где солнечный свет касается его кожи, но и внутри, прямо под ребрами. Он не мог вспомнить дни, когда у него были настоящие выходные. Это казалось невозможным и диким, тем, что их реальность будет отторгать всегда. Да, он действительно счастлив создавать музыку, однако это никогда не было просто прихотью. Музыка — оружие и способ выживания, то, что однажды смогло их покормить; то, что заставило его брата улыбнуться и то, над чем он будет стараться изо всех сил, чтобы исполнить их общую мечту. Поэтому расслабиться и заняться чем-то помимо музыки было очень кстати. Каната дотрагивается до знакомой ладони, пальцы обхватывают ее уверенно, крепко, и ступни касаются теплого песка. Другой рукой они держали свои кроссовки и куртки, пока медленно ступали по рыхлой поверхности: сначала жесткой и колючей с крупными камешками, врезающимися в кожу; затем они становились меньше, и когда мягкий песок нежно окутал ноги, Каната невольно улыбнулся этому ощущению. Наюта заметил и остановился. Прийти на пляж было его идеей (как и устроить выходной), и она оказалась действительно хорошей. Свежий воздух и легкий, треплющий волосы, ветер околдовывал. Это не то, к чему они привыкли и не то, к чему в принципе рассчитывали привыкать. Впрочем, дело было не в красоте и приятности места, а в том, кто стоял рядом. Каната сильнее сжал руку. — Хорошо, правда? — Правда, — Каната кивает, будто подтверждая свои слова этим жестом. Наюта все еще светится под солнечными лучами. Он поворачивает голову и щурится, чтобы рассмотреть что-то вдали, и Каната неосознанно засматривается на его профиль, словно на картину в музее. Он знает это завороженное выражение: таким восхищенным взглядом Наюта смотрел на все, что считал прекрасным. — На небе ни облачка, и оно очень красивого цвета, — его голос ощущался таким же мягким как песок. — А вода ярко сияет на солнце. Правда само оно бесит, глаза болят. Каната посмеивается, но внутри растекается волна нежности. Его брат был таким всегда: видел прекрасное даже там, где этого быть не могло. В грязных переулках, домах крыс, среди разбитых бутылок, он подмечал, что осколки красиво блестят. Каната кивал, соглашаясь, но просил не трогать острое стекло. Вместо этого Наюта собирал камешки и фантики, бережно храня найденные сокровища в своей шкатулке, а вскоре стал приносить и рваную одежду с помоек, зная, что сможет дать ей вторую жизнь. Даже те глупые неудачные треки Канаты хвалил так, словно это правда было чем-то особенным. Сам он так не считал, но Наюта… всегда. И кто он такой, чтобы не согласиться? Похвала брата вырастила в нем гордость за свой многолетний труд. Пару шагов, и Каната встает напротив, заслоняя собой солнце, которое, к счастью, плавно стекало вниз, к горизонту. Наюта хихикает, и все морщинки на его лице исчезают, когда он расслабляется, спасенный от ослепляющего света. — Решил мне солнце заменить? — Да нет же… — Каната отводит взгляд не до конца осознавая, что за чувства в нем отозвались. — Но если я коснусь твоих щек, то тоже обожгусь, — он продолжает смеяться, и глядя на это невозможно обижаться, но губы надуваются сами. — Ладно, ладно! Не обижайся. — Не обижаюсь, — Каната выдыхает, и легкая улыбка все же касается его лица, когда он снова смотрит на развеселившегося близнеца. Тот снова осматривается, наслаждаясь видом, пока внезапный яркий огонек не загорается в сиреневых глазах. Эту озорную улыбку Каната тоже видел много, много раз. Наюта откидывает вещи, у Канаты же они сами вылетают из руки, когда резким движением его тянет в сторону. — Эй! Ты куда?! Он чуть не падает, пытаясь подстроиться под скорость брата, благо бежал тот не так быстро (благодаря обнимающему ноги песку), чтобы было сложно догнать, но достаточно, чтобы уже через пару секунд лодыжками ощутить холодную влагу. — Купаться! — задорный голос Наюты смешивается со звуком всплеска воды, и Канате кажется, что он выглядит еще ярче, чем прежде, окруженный прозрачными каплями. Как только Наюта опускает ладони в воду, его намерения становятся очевидны, но Каната не успевает увернуться и ловит лицом брызги, сразу ощущая как челка прилипает ко лбу, и как брат довольно ухмыляется своей шалости. Когда Каната открывает глаза, то понимает, что Наюта до сих пор слишком сухой. Пока его собственные штаны почти полностью промокли, шорты Наюты все еще даже не касаются воды. Однако ему не составило труда догадаться о намерениях отомстить, поэтому, медленно развернувшись, он побрел прочь. Словно дети, они играли в догонялки в воде, которая сковывала движения, но делала все интереснее. Это было похоже на сцену из фильмов, — тех, которые они никогда не смотрели, но однажды посмотрят, потому что мир оказался больше и интереснее, чем они когда-либо могли представить. Каната налетает сверху, неизбежно роняя их обоих в воду. Наюта разворачивается, смеясь, чтобы лениво брызнуть, но едва ли это выходит, и его рука погружается под воду. Он остается лежать, опираясь локтями о песок, и выравнивает дыхание, пока капли медленно стекают по лицу и шее. Каната слегка заглядывается, расположившись где-то сверху. Солнце уже поцеловало горизонт, окрасив небо в янтарный цвет, а на пляже все еще не было никого, казалось, будто во всем мире они остались одни. — Вау, — Наюта хихикает. — Ты как? — Э-э, — Каната не уверен, что ответить. — Выходные — это круто. — Ага! Они смеются, затем встречаются взглядами, улыбаясь друг другу. — Устал? — Устал, — кивает Наюта, однако добавляет, выдохнув: — Но… это приятно. Каната кивает. Хотя этим словом он мог бы описать их каждый день вместе. Им не нужно было говорить вслух, чтобы уловить желание остаться здесь еще немного, так что Каната опустился спиной на берег, и Наюта сделал то же самое. Лежа на мокром песке плечом к плечу, Каната задумался, считает ли Наюта подобные воспоминания драгоценными? Возможно, именно поэтому он так старается создать атмосферу и придать их жизни больше эмоций и красок. Канате хочется его поблагодарить за это, но решает сделать это чуть позже, чтобы не нарушать покой. Небо. Уже потемневшее, и на нем вот-вот засияют звезды. Когда им было негде ночевать, и они сидели, укутавшись в мусорный мешок, прижимая друг друга крепко-крепко, Наюта часто смотрел вверх. — Может, мы сможем съездить на крутой пляж и крутым отелем однажды. — Типа… семейный отпуск? — Каната, увлеченный воспоминаниями, возвращается в реальность, смотря на брата, уже взрослого, но такого же стремящегося выше, как и раньше. — Типа того. Они хихикают почти синхронно, и их руки находят друг друга, пальцы сплетаются по родному и нежно, распространяя умиротворение по всему телу. Наюта не прекращает улыбаться, его влажные волосы прилипли к лицу, а во взгляде, направленным прямо на Канату читается что-то незнакомое даже ему, но сердце почему-то сжимается и бьется так сильно. — Это будет обещанием, — произносит тихо, едва громче волн. — Обещаю стараться. — Ага. Обещаю, что мы... отдохнем, Наюта. В ответ он дарит ему теплую любящую улыбку, такую, в которой Каната никогда не будет сомневаться.