Я (не) хочу умереть

***

      Нежеланным. Вот кем он был. Нежеланным абсолютно и безо всяких сомнений. Единогласно. Томас судорожно выдохнул, проведя своей здоровой, но дрожащей рукой по лицу. Будто бы это могло помочь. Будто бы это остановило бы губы от горького болезненного изгиба, а глаза от жгучих горячих слез. Ведь в самом факте не было ничего нового. Он был нежеланен всегда, с самого своего рождения.       Пока другие родители держали своих новорожденных в объятьях, с улыбкой на лице и радостью в сердце, Томас (он был уверен) был брошен на том самом месте, где ему не посчастливилось появиться на свет, оставленный в ночном мраке, пока его мать радовалась, что весь этот гадкий период бремени остался позади, а отец затыкал уши и прикладывался к бутылке. Били ли его уже тогда? Возможно. Отец не выносил громкого шума.       Он был дураком. Глупым и наивным. Ему казалось, да, он верил всем своим сердцем, что вещи станут лучше. Мир станет лучше. Это было всегда: «когда я доделаю это» или «когда я доберусь до того». Но правда в том, что это не работало, как бы сильно он не пытался. Он думал, что чудо произойдет, когда он пойдет в школу, заведет там друзей — и его били. Тогда он стал дожидаться дня, когда покинет дом — и его вышвырнули на улицу без пенни в кармане рыскать по мусорным бакам.       Когда его приняли на работу младшим лакеем в Даунтон, он не мог поверить своей удаче. Но, конечно же, она его опять обманула. Он снова пытался завести друзей — и терял доверие сразу же, как только люди понимали, насколько он другой. Карсон стал для него кем-то вроде отца, он жаждал его одобрения — и получил только отвращение взамен. И он заслужил его. Конечно заслужил. Все ненавидели его, так что он не нашел ничего лучше, чем отдалиться как можно дальше. Отрастить зубы. Быть недосягаемым для их упреков. Они бы все равно возненавидели его, узнав ближе, так что не лучше ли быть ненавидимым за свои действия, а не за свою суть?       Потом ему казалось, что все станет лучше, когда он будет первым лакеем, потом камердинером, потом вообще уедет из Даунтона, начнет свое собственное дело, заведет друзей и даже любовника. Потом когда наоборот, вылечит себя, перестанет так много болтать, когда он станет младшим дворецким. Но только вот… Лучше не становилось. Никогда. Ни разу. Теперь, когда его лицо утратило признаки юности и волосы подернулись сединой, он знал, что это глупая идея. Не было никакого «станет лучше». Не для него.       Он неподвижно и беззвучно сидел в людской, бессмысленно разглядывая кусок ветчины, приготовленный миссис Патмор. Его бы наверное вырвало, попытайся Томас его съесть, так что это было совершенно неважно. К тому же, он больше не работал здесь, он был просто нахлебником, пока не найдет новое место. Обузой. Угрозой. Нежеланным. Он не заслуживал их еды. Он чувствовал взгляд мисс Бакстер, прожигающий его лоб, но не поднимал голову. Она все равно скоро отвлечется на Мозли. Ее внимание и забота к нему не были продиктованы настоящей любовью, она просто была сострадательной. Такое уже не может его спасти, равнодушие Анны было тому доказательством. Филлис скоро отпустит это.       Томас неясно слышал обрывки разговоров — все обсуждали, чем займутся в свободное время, пока семья в отъезде. Мозли и Дейзи были поглощены своими исследованиями и обучением. Миссис Хьюз и мистер Карсон обустраивали свою новую жизнь как женатая пара. У миссис Патмор был ее отель. Бейтс и Анна ждали ребенка (не то что бы они сказали об этом Томасу, он подслушал). Энди учился читать и работать на ферме. Филлис наконец смогла избавиться от следов своего непростого прошлого и устремиться в отношения с Мозли (хоть Томас и не понимал, зачем ей это).       Смысл был в том, что вглядываясь в туман будущего, все видели свое место. Все надеялись и мечтали, и их мечты оседали на кончиках их пальцев. Это заставило задуматься о будущем и Томаса. И он не смог увидеть ничего. Сначала ему казалось, что возможно он просто делал это неправильно. Недостаточно сильно старался. Но правда, как бы он не пытался обмануть себя, всегда была на поверхности: его будущее казалось пустым потому что у него его не было.       Он не имел в виду аббатство, это было попросту безнадёжно. Томасу не было здесь места. Но это был его дом, была его семья, были его друзья. Даже чертов Мозли. Все это имело для него смысл. Даже со всей болью и разочарованием это имело для него смысл. Но это разочарование было знакомо, он знал как работают такие вещи. Тебя вышвыривают из дома. Семья презирает тебя. Друзья предают тебя. Это больно, но правильно. Гораздо правильнее, чем отвратительная тишина, когда он пытался присоединиться к общим разговорам. Томас был дураком все это время. Поэтому да, у него не было будущего в аббатстве Даунтон.       Но правда была в том, что будущего не было и где-то еще. Миссис Хьюз как-то сказала, что это все к лучшему, что он найдёт друзей в другом месте. Но это не было правдой, он знал это. Потому что он всегда был дружелюбен с миссис Патмор, а она подозревала его в совращении Энди. Он попытался быть милым с Энди и в награду получил самые низкие из ругательств. Он старался заслужить доверие Карсона, но стал в его глазах главной угрозой для чести коридорных и лакеев. Никто не пытался заметить, что он сдается. Или им просто было все равно. Так что нет, он не найдет друзей. Будущего нет и в другом месте.       Его собственную семью было глупо даже упоминать, и у него не было своих увлечений или стремлений. Больше нет. Он забросил даже часовые механизмы. Воспоминание о золотистой коже и идеальной прическе, идеальной улыбке Джимми. Нет, все, чем он жил теперь — это его работа. Только ее тоже не хватило надолго, ведь его уволили. Ну, не уволили, но он не заслуживал того, чтобы лорд Грэнтем давал ему столько времени. Он просто должен уйти с улыбкой на лице и благодарностью на губах. Должен собственноручно затянуть петлю.       Он не мог найти работу. Томас не был привередливым, ему не было дело до престижности позиции (хотя он был уверен, что все остальные думали именно так). Что он ничего не нашел, потому что хотел обязательно быть дворецким или камердинером, или еще кем-то впечатляющим в богатой семье. Но он просто. Не мог. Найти. Работу. Он подавался как лакей, даже как коридорный. Но похоже, во всей Англии не осталось ни одной вакансии для него. Он обращался в школы, фабрики, скотобойни. Искал место на железной дороге, в шахтах, в полировке обуви. Теперь не осталось ни одного объявления, куда бы он не писал. И ничего. Он действительно был нежеланным.       Так что нет. Никакого будущего. Работа. Друзья. Любимый. Семья. Увлечения. В его будущем не было даже планов вставать завтра с постели, ведь это не имеет особого смысла. Он серьезно размышлял над возможностью прийти в полицию и признаться, что он гомосексуалист. По крайней мере у него будет крыша над головой. Или петля на шее. Как повезет. Если бы у него была та дрянь, «Выбери свой путь», он бы использовал ее. Нет, не для того, чтобы вылечиться, а чтобы она прикончила его.       Но здесь и лежал ответ. Он смотрел в будущее и не видел ничего именно потому, что ничего не было. У него, Томаса Барроу, просто нет будущего. Все внезапно обрело смысл. У Томаса Барроу нет будущего, потому что он убьет себя.       Это было огромным облегчением. Он даже почувствовал что-то, похожее на радость. Впервые за долгое время. Или это был страх? Адреналин схож с эндорфином. Томас мысленно улыбнулся, словно это была какая-то маленькая шутка. Он не чувствовал себя таким защищенным уже давно. Может быть никогда в жизни. Он не ощущал такого волнения годы. Все это наконец обрело смысл. Он наконец знал, что делать. Теперь он смотрел в будущее и видел ответ. О, каким же оно было ярким! Конец его страданий. Больше никакой боли. Никаких насмешек. Никакого тянущего одиночества. Он едва глупо не захихикал, прикусывая нижнюю губу, чтобы не улыбнуться.       В его голове начал формироваться план. Он планировал с возбуждением, практически подпрыгивая на своем месте, словно ребенок на своих именинах. Или в Рождество. Ошеломительно снова чувствовать. Его онемение было столь долгим, что на самом деле он не был уверен, что может отличить одно чувство от другого. Так что он не знал, что это: радость, восторг, возбуждение или предвкушение. Ничего, что его глаза по-прежнему горели, а грудь, кажется, стянута так сильно, что он едва мог сделать вдох. Это всего лишь восторг.       Но как это будет? Пистолет… нет, у него не было оружия, и вряд ли он смог бы позволить его купить. Спрыгнуть с крыши? Слишком много грязи. Пилюли? Их у него тоже не было, а щелочь была хорошо заперта на кухне. Петля? Нет, он останется гордым до конца, а трупы висельников так некрасивы. Нож сделает это.       Он всегда находил привлекательным вид собственной крови. И раз уж если он мог пораниться бритвой, то сможет пойти и дальше. Ему нужно сделать это где-то, где все можно будет быстро убрать. В конце концов, он хотел убить себя частично для того, чтобы другим людям стало легче, а не наоборот. Плитку отмыть проще, чем ковер. Ванна? Ванна — это еще лучше. Он проделает половину работы за них. После этого им будет достаточно лишь вызвать коронеров.       Томас задыхался от восторга. Истерическое веселье накрыло его с головой. Он спланировал это. Наконец-то у него было стремление, цель, причина двигаться вперед. У него было будущее. Это замечательно.       Это ужасно. Мне так страшно. Пожалуйста, прошу, кто-нибудь спасите меня… Кто угодно. Прошу!       Это чудесно. Он был в восторженном исступлении.       Пожалуйста, мне никогда в жизни не было так страшно. Я бесконечно одинок.       Наконец-то у него было место среди остальных, смотрящих в будущее с надеждой. С их отелями, школами и любимыми. У него тоже была одна вещь. Была всегда. Его жизнь. В его руках. Его, чтобы забрать.       Я в ужасе. Я не хочу этого. Не хочу умирать.       — Выглядишь счастливым, — Филлис улыбалась, но смотрела настороженно, словно не знала, радоваться ей или волноваться.       Томас улыбнулся в ответ:       — Так и есть. Я наконец знаю, чем займусь после. Все решено, — он повернулся к Карсону, — я покину вас, когда вы сочтете нужным.        Помогите мне.       — Правда? Это очень здорово, дорогой, — сказала миссис Хьюз с чем-то, что Томас отказывался расценивать как заботу.       Пожалуйста, помогите.       — Ты не выглядишь расстроенным уходом, — заметил Бейтс.       Я вообще не хочу уходить. Я не хочу делать это. Не хочу умирать.       — Я сообщу его Светлости завтра, — Карсон даже не потрудился придать своему голосу оттенок печали.       Я умираю. Умираю. У меня не получатся больше чувствовать.       — Не могу представить, кто бы тебя нанял, — пробормотал Мозли.       Мне страшно. Я так одинок. Это больно. Слишком. Невыносимо.       — Здорово, что у меня теперь есть подходящий учитель, да? — маленькая ухмылка от Энди.       Бесполезный. Нежеланный. Без будущего. Без надежды.       Впервые за целую вечность Томас отложил газету. Ему больше не были нужны колонки вакансий. Он улыбнулся и легко присоединился к разговорам, прекрасно зная, что ничего из этого уже не имеет значения.       Я не хочу умирать.       Но у меня нет выбора.