Мемуары Сильнейшего.

Ханджи посоветовала ему вести что-то по типу дневника-мемориала, который он смог бы оставить своим потомкам. «Каким потомкам?» — подумал Леви и покрутил пальцем у виска. Но все-таки выискал лишние деньги и купил себе на ярмарке толстенный альбом в кожаном переплете, чтоб на века и на будущее, а если не пригодится, то сгодится для гербария. Эрвин говорил люди, преимущественно дети, часто увлекаются сбором мусора и всякой цветной травы. Только некоторые пошли дальше и стали прятать жухлые растения между страниц. Он не видел смысла в дневнике и в записях, даже сидя с пером в руке и огарком неподалеку. И ради этого он пожертвовал временем, которое могло пройти с пользой и в компании Эрвина? Да и какой из Леви писатель. Его речь в письменном виде не слишком отличалась от разговорной, только выглядела еще более коряво и чудаковато из-за нестабильного почерка. Некогда в детстве было тренировать руку, а теперь пожинай плоды канувших часов. Жизнь готовила его к сражениям и выживанию, а не к мемуарам. Леви даже обнаружил себя в позе девы у окна. И как обращаться к Нечту, что скрывается за нетронутым листком бумаги? «Дорогой дневник?» Ну, это слишком слащаво. Да и с чего это ему становиться дорогим, разве что из-за цены переплета. « Читатель» Слишком пространно. Что за читатель, а если это женщина? Как много сложностей, а ведь он даже не притрагивался к листу. По итогу Леви так и не определился, лишь стал нервозно настукивать ритм деревянным кончиком пера. Нет, ну так он никогда не начнет. А впрочем, что ему начинать? Ну не рассказывать же, какую отвратную кашу сегодня подали на завтрак? Хотя, действительно, почему бы не пожаловаться. " Октябрь 17ое. Сегодня кормили каким-то хрючевом. Все спокойно ели, причмокивали и наслаждались, а я не мог. Какая-то склизкая вода с комочками и не разварившимися зернами. И это пища для солдат? Вы там нас называете защитниками, а кормите хуже скота. Иногда я завидую своей кобыле, потому что в ее рационе куда больше витаминов. Эрвин, мне кажется, тоже недоволен был. Иначе не стал бы подлавливать меня в коридоре и спрашивать почему я оставил поднос полный еды. Еще диалог у нас такой дебильный вышел, хуже некуда. — Леви, я видел, ты совсем ничего не съел. Ты здоров? — Любой мертвый позавидует моему здоровью. — Дело в пище? Тебя не устраивает рацион? Тогда я замялся. Мне перед ним оправдываться? Это было бы слишком нагло, учитывая, откуда я вылез и чем питался до. Но нормальные продукты меня развратили и теперь всякую дрянь я есть уже не могу, как прежде. Нет, я могу, но не хочу. Дело в другом. И тогда Эрвин совсем уж странно поступил. Мне всегда казалось, что тот выделяет меня среди других. Это классное чувство. Но только когда так делает Эрвин. Ненавижу крики Ханджи и то, как она на меня кидается. Бешеная. Но Эрвин не такой. Он провел меня кабинет и вручил мешочек с чем-то сладким и сушеным. Я не стал есть при нем и просто сказал, что его подачки мне не нужны. На что Эрвин рассмеялся. Но правда, я попробовал потом эту инородную ерунду, и она оказалась чертовски вкусной. Хочу спросить, что это, но если спрошу, то он поймет, что я не выбросил мешочек, как обещал. Кабинет Эрвина меня не удивил. Интересно почему, да? Я же простой солдат, для меня офис командора — святая святых. Но с недавних пор я ошиваюсь там каждый вечер. Судя по всему я негласный секретарь или адъютант Эрвина. Хер знает кем меня назначили. Я не разбираюсь в должностях, но часто копаюсь в бумажках, потому что Смит сам не успевает. Не знаю, почему именно я занимаюсь этой грязной работой. Другие капитаны что заняты? Да уж не видно. Только Ханджи мечется, но у нее всегда на уме что-то свое. Она в целом дурная. Хотя не скажу, что мне не нравится такой уклад. Работа хоть и скучная, зато Эрвин интересный. Он иногда так посмотрит долго и странно. Вроде и не на меня, а вроде и мне в душу. И все пытается что-то выяснить или прочесть. Жутковато, но я походу извращенец. Это заводит. Мне постоянно хочется поймать его взгляд и самому выдержать его, но я стараюсь делать вид, что не обращаю внимания на слежку. Может мне не доверяет? Хотя тогда вряд ли угощал бы цукатами. Да, это, кстати, были цукаты, я выяснил у других капитанов. Надеюсь, эти гады не донесли потом Эрвину, что рекруты балуются дорогими конфетами. " Леви неразборчиво окончил фразу и выбросил перо, словно то обожгла ладонь. Видно, он слишком вошел в раж. Еще немного, и он написал бы что-то постыдное. И почему любая его мысль сводится к Эрвину? Да, они видятся часто. Слишком часто. Но это еще не причина думать о нем постоянно. Ребят из своего отряда Леви видит еще чаще, но те скорее мозолят глаза, чем услаждают взгляд. Больше Леви за дневник не брался. Около двух недель он вовсе на него не смотрел, фыркал, когда вспоминал, и делал вид, что никогда не пытался писать что-то своё. Но со временем презрение к мемуарам исчезло. Он уличил за подобным других ребят и узнал, что подобным от скуки занимается даже руководство, включая Эрвина. Единственное, он был уверен, что любой солдат будет более грамотным. Словарного запаса Леви хватает только на брань, хамство и ругань. Это не дело. Перед потомками не хочется предстать пещерным человеком. Поэтому он пошел на то, что еще неделей назад бы счел идиотством. Купил словарь и взял из библиотеки литературу. Конечно, вся она поддана цензуре, но так он хотя бы узнает тривиальные названия, ходящие в народе, а не «дуга разных цветов на небе». И может выучит с десяток новых оборотов, а то не гоже писать языком деревенщин. Он все-таки демонюга и вылез из-под земли, а не из сарая. Другой и немало важной проблемой для Леви было то, что он не знал, о чем писать. Все события дня казались такими обыденными и маловажными, что не стоили и мысленных упоминаний. Так что в следующий раз Леви взялся за перо только через месяц. «Середина ноября. 15ое. Сегодня пошел снег. Для меня он не открытие. Но я все равно поражаюсь этой замороженной стружке, падающей с неба. Правда, всегда, когда земля белеет, становится холодно. Страшно холодно. Не замечал за другими таких же симптомов, как у себя. И кажется, я мерзну больше остальных. Никто кроме меня не ежится, вставая с кровати. Всем хватает прозрачных шелковых одеял и еле теплой похлебки. У меня же коченеют ноги, появляются табуны мурашек. Многие отмечают, что я слишком раздражительный, но они просто не понимают, как тяжело ощущать постоянный жар в голове и холод в ногах. Конечно, я просто пошлю куда подальше недовольных. Особенно уродов, что не оставляют другим горячей воды с утра. Пришлось себе привить привычку вставать спозаранку и брестись не проснувшись в душевые, иначе судьба пророчит умываться под еле теплой водой, в иной раз вообще чуть не с льдинками. Я привык к зиме подземелья. Сырая, туманная и противная, она мне роднее этой сухой стужи. Пускай смог, коптящийся под потолком, преобразовывается в мерзкий конденсат и падает на голову, но он хотя бы не заставляет меня чувствовать себя беспомощным перед колким и незаметным врагом. В подземелье всегда теплее, вроде аналогии с деревьями под слоем снега. Я даже скучаю по подземной грязи. Я никогда не болел по настоящему. Часто переносил простуду на ногах, не обращал внимания на кашель и мокроту, и те, вроде махнув на меня рукой, испарялись. Заболев на поверхности, я почувствовал себя совсем иначе. С простудой тут совсем не шутят. Меня почти все время рубило, знобило, и ощущение было такое, словно я напился дрянного коньяка. А еще почему-то постоянно хотелось сдохнуть. В одночасье я даже впадал в какие-то припадки. Это вроде называется галлюцинациями из-за жара. Меня было легко подловить, потому что я сам не свой. Один раз даже врезался в дерево по невнимательности. Потом каждый, кто посмел поржать над этим, врезались в мою острую коленку. Но было очевидно, что со мной творится что-то не ладное. Я даже меньше обычного бурчал. Просто мысль в голову не лезет. Первая спохватилась Ханджи, привела меня в медпункт, а оттуда к Эрвину за больничным. Я упирался, как мог, даже, кажется, царапался. Но это было не то чтобы специально, я должен был её побить за такое, но измотанный температурой мозг не догадался так поступить. Я чувствовал себя беззащитным котенком, в которого тыкают пальцем, хотя в моем случае скорее пинцетом и градусником. Ханджи тыкала с упорством и интересом ученого, Эрвин с нежностью и покровительством хозяина. И то и то бесит. Второе, правда, чуть меньше. На время болезни мне отвели отдельную комнату, чтоб не заражал других. Какая-то маленькая конура под дымоходом, из-за этого на половине комнаты неудобный скос. Но мне понравилась эта теснота. И убираться проще, и топить. Вследствие болезни меня в нее переселили окончательно. Кажется, те, кто был со мной в отряде, успели нажаловаться во время моего отсутствия и попросили оставить меня там, на чердаке. Знали бы эти подонки, что я только этому и рад. Стыдоба, но я провалялся первый день в кровати: Я не умею отдыхать, мне обязательно надо занять себя чем-то. Отчасти поэтому я постоянно вызываюсь помочь Эрвину. Но и конечно, потому что мне нравится проводить с ним время. Я наконец, признался себе в этом. Под вечер первого дня, кстати, командор сам ко мне пришел с гостинцами. Это было удивительно приятно и стыдно. Я знал, что Эрвин ценит меня как помощника и как бойца, но не надеялся на какие то подачки. Цукаты не в счет. Из остальных помог разве что Майк, и то скорчился, когда узнал о том, что надо перетащить мои вещи. В следующий раз я заеду ему кулаком в морду. Я не виноват в том, что болезнь вытянула из меня все силы. Эрвин принес теплый хлеб, чай с медом и парное молоко. Сослался на то, что я сегодня без обеда и ужина. Тогда я впервые попробовал мед. Кажется, Эрвин понял, что это мой первый раз. Расплылся в вальяжной улыбке, когда я облизал ложку. Не знаю, почему я допустил его до слежки за тем, как я ем. Когда Эрвин увидел, что я недоверчиво намазал лишь уголок хлеба сахаристой жижей, то выхватил у меня ломоть и сам принялся делать бутерброды. — Помню, когда мама была жива, мы часто завтракали свежим хлебом с медом и маслом и запивали горячим молоком. В окно были видны герани и пели канарейки. Я часто тогда всматривался в цветы и мечтал о безграничных мирах, усеянных васильками и гиацинтами. — по домашнему тогда сказал Эрвин. Я не понял, почему тот решил этим поделиться, но от воспоминания веяло таким теплом, что мне стало куда лучше. Лекарственные речи? Возможно. — Угум. — Я чуть было не забыл про Эрвина и хотел облизать свои пальцы, испачканные липким медом, но удержался. — Я принесу тебе еще одно одеяло, подожди. Слава богам Эрвин тогда свалил, иначе пришлось бы засыпать с липкими руками. А мед вкусный, даже если приходится облизывать пальцы. Это странное воспоминание, но даже хорошо, что оно появилось в этом дневнике. Теперь я могу не бояться, что забуду, какие у Эрвина любимые цветы. Знать бы еще, как эти герани, гиацинты и васильки выглядят. " Кончив запись, Леви откинулся на спинку стула. Не слишком ли много Эрвина Смита в его записях? Да нет, не слишком. Он виноват что-ли, что все самое интересное происходит благодаря нему. Леви мог бы написать и про Ханджи, про очередной неудавшийся эксперимент, но провалы случались так часто, что уже не стоили внимания. Напротив, о них хотелось забыть. Да и сама Ханджи была той еще занозой в заднице, так что терпеть её еще и на страницах сокровенного дневника было бы перебором. " Декабрь 5ое. Наверное, стоит упомянуть моих коллег, а точнее тех идиотов, с которыми я по несчастью в отряде. Все таки, где бы я не жил, мы все равно работаем вместе и им стоило бы уже смириться. Однако, очевидно они меня недолюбливают. К их великой радости это совершенно взаимно. Но неприязнь не помеха помощи на поле боя. Если кто-то из них окажется в пасти титана, я не стану вспоминать, как звали этого черта и в чем он передо мной провинился. Я спасу его. Меня спасать не надо. Не знаю как, но я не допускаю возможности собственной погибели и постоянно обхожу опасность стороной, хотя постоянно лезу на рожон. Меня уже обзывают монстром, а Майка отпихивают на второй план. Раньше он носил знамя сильнейшего, теперь они хотят спихнуть его на меня. Не надо мне такого счастья. Это даже не прибавка к жалованию, просто ярлык. Недавно какая-то уличная девка крикнула мне в след «Сильнейший воин человечества» и теперь эта кличка прилипла ко мне, как древесная смола. Меня бесит это звание. Как собачьи имена, ничем не лучше клички «Шарик» или «Бобик», просто звучит пафосней. Я не понимаю, эти идиоты называют меня сильнейшим, потому что хотят поиздеваться или так хорошо играют, что я верю их чистосердечным признаниям. " Леви написал это особенно отрывисто и, видно, на эмоциях. Затем поежился, схватился за чай и пустил хмурый взгляд на бьющие в окна снежинки. На секунду Леви показалось, что все они шепчут: " Сильнейший. Сильнейший.» Леви помотал головой и чертыхнулся. Кажется у сильнейшего опять температура и ему пора в койку. «Декабрь 25, 26. Не знаю как так вышло, но сегодня я родился. Не прям сегодня, но в этот день много лет назад. Черт, все равно дебильно звучит. В общем, сегодня праздник имени меня. Точнее, уже, наверное, вчера. Сейчас явно за полночь. Так же странно, как я начинаю эту запись, странно прошел и этот день. Зачем-то мне все улыбались и удостаивали двойной порцией внимания. Меня и одинарная не то чтобы устраивала, а тут чужих взглядов еще больше. Каждый считает своей обязанностью напомнить, что меня угораздило родиться в этот день. Мало того, они еще и поздравляют меня с рождением. Спасибо конечно, но это вряд-ли мое личностное достижение. Из приятного меня отстранили от дежурства в прачечной. Там всегда так дурно пахнет, что меня ведет. Когда-нибудь солдатье узнает о существовании мыла и чудном запахе свежих рубах, ну а пока штаны они будут носить до состояния невозможного вонизма. Еще пайка мне дали удвоенную порцию. Я поесть не большой охотник, но самым приятным был бонус в виде булочки с заварным кремом. Свежая, мягкая, от нее пахло дрожжами и чем-то молочным. Настоящее удовольствие для гурмана. А еще я получил сладкие подарки от «друзей». Они зовут меня своим другом. Не я их. Но за конфеты спасибо, не пропадут. Вот, сейчас доедаю какую-то, от которой зубы вяжет. Зато с чаем заходит на ура. Эрвин, к сожалению, свалил в город на сочельник и обещал вернуться, но не сказал когда.» Леви зевнул, хлебнул чая и закинул в рот еще одну конфету. Нуга-тянучка, в простонародье «Ириска» стала его любимой из всех предложенных. Постепенно он вошел во вкус, и приметил, что делать записи становится не так уж скучно. Леви никогда не страдал рефлексией, а тут бац и начал. Это оказалось увлекательно. «Декабрь 31ое. Сегодня у разведчиков праздник. А я не вижу в нем смысла. Не только военные, но и простой народ празднуют измену последней цифры в записи года. Что хорошего в том, что мир постарел на год? И почему вокруг этого события столько шуму. Бесит постоянный гомон вокруг чисел. Никто не радуется, когда с вылазки возвращается 20% отправившихся. В подземном городе мы никогда не праздновали подобное. Многие узнавали о том, что год кончился лишь спустя много месяцев после наступления нового. Настолько это была неважная вещь. В подземелье в принципе мало что праздновали. Действительно большим событием был завоз свежих продуктов и медикаментов. Тогда иногда на радостях цена кружки пивного становилась меньше на пару золотых. Зато здесь, наверху постоянно устраивают какие-то ярмарки, гулянья и танцы. Меня много раз приглашали выехать в город, но я отнекивался. Сейчас думаю зря. В следующем году поеду, если меня не сожрет титан. Чисто, чтобы убедиться, что все эти хороводы имеют сатанинские начала. Однако обычно все гуляния остаются на деревенских улицах и далее не распространяются. Но вот новый год — это настолько большой праздник, что он переносится, как болячка с городов даже в казармы. Почему-то в этот день принято обильно питаться, рубить еловые деревья, вешать на них ленточки и загадывать желания. Я в это не верю, но кое-что загадал. Подавали жаркое и шампанское. Большое дело, дорогое. Многие умудрились напиться газированными пузырьками. Настоящий талант — найти градус там, где его нет. Эрвин был в штатском, Ханджи тоже. У меня повседневной одежды нет. Не вижу смысла в лишних тратах. Уж лучше куплю хорошее мыло или чайные опилки, чем лишнюю пару шелковых рубашек. А еще в этот день принято дарить подарки. Для меня это было неприятным открытием, потому что мне нечего дарить, да и некому по большому счету. Насколько правильно будет одаривать начальство? Такое ощущение, что я подлизываюсь. Но Эрвина это не остановило. Я нашел в своей комнате по возвращению с вечерней «елки» небольшой сверток в цветной бумаге, перевязанный синей лентой. Внутри был свитер с лосем, только рога другие. Видимо, авторская фантазия. Свитер оказался мне большеват, был с воротником, как я люблю, и связан толстой петелькой. Теплый, мягкий и большой. Наверное, если обнимать Эрвина, можно почувствовать то же. Мне нравится спать в нем. Он заменяет одеяло. Я сплю сидя, так, что в процессе сна простынка соскальзывает, а свитер остается на месте. Единственное, я не знал, как отблагодарить Эрвина. У меня не осталось зарплаты на дорогие подарки, а я не ремесленник, чтобы изготавливать какую-нибудь резную ерунду. Да и нужно ли Эрвину это детское творчество? Единственное, на что меня хватило — это смущенное спасибо. Но он понял, о чем я, потому что в ответ раздалось мягкое «пожалуйста». Эрвин говорит так не часто и только наедине. Я не знаю, что делать, я чувствую себя девчонкой в такие моменты. Ханджи, кстати, тоже мне подарила кое-что. Наверное, она думала, что я испугаюсь препарированной мыши, но она ошиблась. Это же деликатес для «подвалышей», как называет выходцев из низа Хан. Я ей тоже кое-что подарил. Вполне равноценное залитой смолой мыши. Огромный крепкий снежок прямо в морду. Теперь я ей должен новые очки. Но в принципе, я доволен. " Леви зарылся носом в воротник свитера, вдохнул теплый запах пряжи и покосился на распятую мышь в углу. Почему в углу? Леви счет такое зверство достаточным пугалом для здешних мышей. Мохнатые поглядят на своего дохлого собрата, поймут, что хозяин сей опочивальни как минимум конченный изверг, и свалят по хорошему, если не набредут на мышеловки по дороге. Снизу все еще бренчала и фальшивила гитара. Леви убежал наверх по первой возможности. Будь он капитаном, мог бы посидеть с командованием в знакомом кабинете за рюмочкой виски. Но он все еще простой солдат, пускай по нему и видно, что он любимчик, так еще и выдающийся. Ханджи звала его с собой, но Леви не поддержал её идею. Нечего ему ошиваться около капитанов без приглашения. " Январь. 22» Сегодня я спросил Эрвина, почему он не взял меня в свой отряд. — Потому что ты не солдат. Тогда я вдруг почувствовал острую боль, почти обиду. Ну да, я не солдат, я мусорная крыса из подземелья. Бандит и разбойник. Какой из меня солдат. Я хотел было даже высказать все это Эрвину, как делал неоднократно прежде, но он меня перебил. — Ты прирожденный лидер. Я планирую возвести тебя в капитаны в ближайшем месяце. Мне итак пришлось оттянуть твое повышение на целую зиму, потому что столь стремительный рывок по карьерной лестнице не мог бы не вызвать вопросов. А если бы ты был в моем отряде, то вопросов бы возникло еще больше. Многие бы стали разбираться, каков ты в бою? Отнюдь. — мягко-мягко, добродушно и успокаивающе произнес Эрвин. Ощущалось это как поцелуй на ушибленное место. Я пристыжено мотнул челкой и цыкнул. Внутри меня все бурлило. Сломался какой-то шаблон. Эрвину хотелось верить, особенно когда он такой искренний и домашний, как сейчас. — Ясно. Это совсем не то, что я хотел сказать, но Эрвина вроде устроил этот ответ. По крайней мере, истинную благодарность и все не высказанные слова признательности я вложил в свой тон. Необычайно кроткий, шепчущий и какой то странный. Сейчас, когда я уже вечером пишу это, у меня все еще трясутся руки. Мы не обсуждали повышение вечером и разошлись куда раньше обычного, хотя работы было не меньше вчерашнего. Короче, я опять веду себя как идиот. " Леви пристыженно отодвинулся от стола и закачался на стуле. Взглянул на часы, было пол третьего, а сна ни в одном глазу. В голове только слова Эрвина о скором повышении и этот пресловутый материнский тон. Какого хрена с ним обходятся, как с избалованным, травмированным ребенком? Леви от злости захлопнул дневник и закинул его на нижний ящик с мыслью «больше никогда не притронусь к этой фигне.» " Апрель 11ое. С наступлением весны моя сраная бессоница усугубилась. Эрвин, как и пообещал, возвел меня в капитаны в марте, но рекрутов в свое распоряжение я получил только в начале апреля. Теперь Ханджи достает меня чаще, потому что я пересел за капитанский стол. Никто, казалось, не был удивлен. Только Майк покосился, знаменательно поднял кружку и хлебнул бодягу, которую они зовут чаем. Кормят лучше, чем за солдатским столом. Да и компания приятней. Но, к сожалению, вместе с дополнительным комплектом белья я получил дополнительные нервы. Мой отряд самый маленький, но меня это не успокаивает. Чем их меньше, тем больше я за них отвечаю, потому что каждая чертова жизнь на счету и это ощущается куда острее, чем если бы я заправлял целым полком. Да и какой из меня полководец? Я не понимаю, как разговаривать с этими сопляжуями. Изначально мне казалось, что из-за роста они меня ни во что ставить не будут, но я ошибся. Шарахаются, стоит мне оказаться на расстоянии версты. Они меня побаиваются, и я не пойму почему. Ору я ровно столько же, сколько и остальные капитаны. Ну, может, чуточку больше. Но если до них иначе не доходит, что мне делать? Головой покачать и дать им всем передохнуть в первом же бою, зато без слезинки на глазу? Не могу не думать о предстоящей экспедиции. Я попросил Эрвина всунуть нас в середину колонны. Там безопасней. Он на меня посмотрел долгим взглядом и кивнул. Осуждать меня собрался? Сказал, что нет и понимает мое беспокойство. Пф. Он то его понимает, а я нет. Я не знаю этих людей и несу ответственность за их жизни не по своей воле, но все равно чертовски не хочу допустить плохого исхода. Хотя, грубо говоря, для меня это простые проходимцы и в любой момент, даже не согласовывая со мной, их могут переформировать и отдать кому-то другому. Это же армия, тут нет личного мнения. Наверное нет. Его не должно быть. Но Эрвин слишком прислушивается к моим словам. Я то вообще в военном деле не разбираюсь. Нашел кого слушать. Просто хочу, чтобы никто не помер. Ханджи выдала мне кучу сильнодействующих успокоительных настоек, но они не помогают мне заснуть. Я все еще сплю по 3 часа. " Леви обещал себе «никогда» больше не притрагиваться к дневнику. И вот это «никогда» наступило. Слишком много негодования рвется из него наружу, чтобы он мог его сдерживать. Не идти же к Ханджи на исповедь? Он видел, помимо мышей она еще препарирует иконы. «Апрель 13ое. Черт. Я уснул в кабинете Эрвина. Не знаю, как я мог допустить это. Но командорская, видимо обладает какими то чарующими свойствами. Там всегда натоплено. Это и моя работа отчасти, но Эрвин такое ощущение, что и сам излучает тепло. Когда он случайно дотрагивается до моих рук, я обжигаюсь. А еще в кабинете пахнет контрабандой: хорошим чаем или наваристым кофе. Его я не люблю, однако Эрвин души не чает. Мы балуемся столичными роскошествами, которые Смиту подсовывают во время визитов в столицу в качестве сувениров. Вот и вчера я наелся каких-то фиников в шоколаде, наглотался чаю и прикорнул прямо перед Смитом. Очнулся уже на диванчике, прикрытый пледом. За окном глубокая ночь, на столе тускнеет свеча и подрагивает пламя. Где-то треснуло полено, и я вновь провалился в дрему, словно меня хватил озноб. Эрвина я не наблюдал, но думать о том, как я вообще оказался на диване не хочу. " Эта запись отличилась особенно неаккуратным и размашистым почерком. Леви не привык доверять каким то вещам, ведь даже надежный ствол может дать осечку. Но бумажке и перу он свои постыдные секретики все же доверил. " Май 1ое. Экспедиция оказалась провальной. Для меня. В остальном мы достигли успехов и нашли какие-то развалины. Но мне было плевать. Я потерял двоих из 10ти. Неплохая статистика, всего 20 процентов. Но не для меня. Я позволил двоим умереть. Двоим. Как Фарлан и Изабель. Для кого то они тоже могли быть Фарланом и Изабель. А я не уберег их и даже оставил без могил. Они сгниют там не упокоенные, пока я каждый день буду засыпать в сухой постели, есть их еду и красть чужие жизни. Почему меня никто не ненавидит за это? Почему родители тех ребят не прибежали ко мне и не стали бранить и колотить меня? Я был бы не против. Я бы сам подставил вторую щеку для пощечин. Я это заслужил. Я чувствую себя разбитым. Сколько бы не прошло часов, я все равно не могу собраться. Я отдаю приказы, и мне кажется, ими я посылаю детей на смерть. Они младше меня ненамного, но все равно я, как и другие капитаны, стал воспринимать их как детей. Профессиональная деформация? Так этот недуг называла Ханджи. Я не пришел к Эрвину помогать с бумагами. А помогать есть с чем. Работы утроенное количество. Командование не вылазит из своих закутков, зарывшись по уши в макулатуру. Даже Ханджи бросила свои эксперименты ради бумажек. А на Эрвине еще висят мои задачи, которые я не выполняю, потому что не умею. Все, на что я годен — это ставить штампы и отвечать по готовой форме, только меняя даты, имена и фамилии. Я провел весь вечер, затачивая лезвия и вычищая обмундирование. Это почти тоже самое, как если бы я несколько часов глядел в потолок, не моргая. Разница только в том, что руки заняты. Примерно тоже самое я чувствовал, когда погибли Фарлан и Изабель, только было куда больнее. А сейчас просто пустота. Но меня похлопали по плечу и сказали «Ты молодец. Ты отличный капитан.» Как они могут говорить мне такое, смеяться и устало потягиваться за обедом, похоронив несколько своих ребят? Раньше я удивлялся, как горожане позволяют себе отзываться о разведчиках, как о бессердечных могильщиках, но сейчас я даже нахожу некоторую долю истины в их словах. Наверное, толстокожесть приходит с опытом. Я еще её не заимел. И опять вытащить меня из ямы явился Эрвин. Постучался в двери в третьем часу. Как он догадался, что я не сплю? Я же сидел без света. Пришел с подносом в руках, как обычно делаю я, и не стал задавать вопросов. Я сидел в это время на кровати. Он сел рядом и прислонил мою голову к себе. Я повиновался. Мы просто сидели, потом я немного расслабился. — Переживаешь из-за потерь? — Да. Это было эгоистично. Эрвин терял куда больше народа, но никто не приходил к нему и не поставлял плечо. Эрвин куда сильнее меня. Это восхищает. Я так не могу. Я не сильнейший. Он сильнейший. Просто никто не замечает. Гениям не нужна слава. — Я тоже переживал первое время и сейчас переживаю, но раны затянулись и рубцы погрубели. — Хочешь сказать мне станет плевать? — Ты привыкнешь. — К такому не привыкают. — Привыкают ко всему. Даже в темноте я почувствовал, как он улыбнулся своей чуть грустноватой улыбкой. Я прижался к нему крепче и меня приобняли одной рукой. Наверное, так поступают друзья? Меня обнимала только Изабель, но ее объятия были порывистыми, сильными и короткими, а Эрвин обнимал долго и ненавязчиво. Если бы я хотел, то мог бы сбросить его руку одним движениям плеча. Когда Эрвин ушел, чай стал совсем холодным. " " Май 20ое. Ханджи сказала: " Ты светишься.» Свечусь? Я разве свечка? Она посмеялась, сказала, что я глупый и это образное выражение. Я наступил ей на ногу и так и не дождался объяснений, почему это я свечусь. Я свечусь. Никогда бы не сравнил себя с солнцем, фонарем или лампочкой. Дебилизм. Я даже не блондинчик, чтобы отливать золотом. Майк большее солнышко, чем я. А для Ханджи я почему-то свечусь. Надышалась своих газовых паров, вот и мерещится ей всякое. У неё и кобыла розовой бывает, я уверен. Но этот ребус меня мучал весь день. По итогу я не выдержал и спросил прямо. — Какого черта я свечусь по твоему? — Влюбился вот и светишься! Видели бы вы мою рожу. Наверняка она вытянулась, потому что даже эта психованная заржала. Хотя ей пальчик покажи, она засмеется. Ничего удивительного. — Чего? — Дурак! Сам за собой проследи. Только слепой не заметит, что ты по командору сохнешь. Хуже наших девчонок, честное слово. — Я? Сохну по Эрвину? Что еще выдумаешь. — невозмутимо парировал я. — Выдумаю! Хаха, что за самообман, Леви. Ты бы лучше спросил, какие у Эрвина любимые цветочки. — Васильки и герани. — Я же говорю, влюбился! Иначе на кой черт тебе знать, какие у него любимые цветы? Наверное, я покраснел, потому что Ханджи подсобралась и с жалостью на меня поглядела. — Ой, ну не стесняйся ты. Мы все какое-то время по нему с ума сходили в свое время. Обычное дело. Даже я, поверь. Обычная Ханджи — это страшно. Увлеченная чем-то Ханджи — это ужасно. Увлеченную кем-то Ханджи я себе даже воображать не хочу. — Не завидую Эрвину в тот период. — Да я вообще-то сама галантность! Просто его мои подкаты не покорили. Наверное, я слишком поспешила. — Только не надо рассказывать мне, как его покорить. Примерно в тот момент я сам уже собрался и перестал себя вести как школьник-девственник. Напротив, нахально облокотился о дверной косяк с видом, будто мы говорим о чем-то совершенно будничном. — Да я итак без понятия! Но можешь не пытаться, у тебя ничего не выйдет. Эрвин у нас аморфное существо. Его возбуждают только успехи разведки. А их, как известно, у нас кот наплакал, так что я с уверенностью пророчу ему импотенцию. Он даже по борделям не ходит. Мне Майк рассказывал. Влюбился. Как я мог влюбиться в Эрвина Смита? Когда то моей целью было его убить. Теперь моя цель его покорить. Но я не буду этим заниматься. Если про мой интерес известно Ханджи, то вполне вероятно, что и Эрвин не слепой. И тут я задумался, а ненавидел ли я Эрвина всерьез вообще когда нибудь? Скорее это самовнушение. Я понахватался этих умных слов от Ханджи. Она заделалась в психологи и с недавних пор постоянно за обедом читает нам лекции из мира психоанализа и психологии.» Леви не заметил, как стал грызть кончик карандаша. Ну, по крайней мере, это куда лучше, чем кусать губы от волнения. А волноваться есть о чем. Слишком много его обуревает чувств. Он не способен переварить за раз такую солянку. Еще и Ханджи, которая вроде и успокоила, сказав, что его состояние — это нормально, но и лишила надежды, намекнув, что Эрвин к сердечным делам апатичен. А может у него есть кто-то в столице. Он же часто туда мотается, и ему постоянно пишут какие-то женщины. Леви редко перепадает его личная почта, так что о чем он болтает с дамами, остается только догадываться. «Июль 3тье. Сегодня мы с Эрвином бухали. Точнее «распивали спиртосодержащие снадобья за неимением легко-алкогольного шампанского.» Ну, так это действо обозвал зачинщик. Да, прикиньте, побухать было не моей затеей. Просто Смит выудил откуда-то боярышниковую настойку и выдал: — Помнишь Шадиса? Он тут передал кое-что из столицы. Хочу попробовать. Еще бы я не помнил этого козла. Гонял меня, как проклятого, не доверял и наверняка был бы не против разместить кандалы в качестве браслетов на мои ручки. Ему сейчас в качестве кармы тоже от судьбы достается. Лысеет, бедный. Пока я вспоминал, чем отличился прошлый командующий, Эрвин организовал поляну на столике подле дивана, приглашая присоединиться. К настойке присовокупился сыр и что-то непонятное, зеленое, что мне не понравилось по вкусу. Эрвин захватывал эти мелкие плоды шпажкой и отправлял в рот, после выплевывая большие косточки. Я думал, все, что маленькое, обязательно ягода и обязательно вкусно, но ошибся. Эрвин посмеялся над тем, как я с трудом прожевал маслину, и залпом опрокинул шот настойки. Вроде еще недавно мы молча сидели за письмами, а тут вон трапезничаем и говорим о какой-то херне. Сплетничаем, короче. Да, с Эрвином сплетничать круто. Крысой в детстве вроде обзывали меня, а не его, но отдувался он за нас обоих. А я сидел и даже почти улыбался. Смотрел, как кое-кто пьянеет и не видит в этом ничего дурного. Обычно меня воротит от пьяных, но с Эрвином все наоборот. Он в целом ломает мое представление о жизни. Еще он ломает меня самого. Ненавязчиво, не замечая этого. Эрвин положил руку мне на коленку, скользнул ладонью вверх и остановился. Не знаю, насколько это было осознанным действием, но явно очень соблазнительным. Я открыл от удивления рот и сразу же закрыл. Не то, чтобы я против, просто слишком резко Эрвин перешел от легких ухаживаний и разговоров о какой-то фифе до откровенных поглаживаний. Я попытался расслабиться и сделать вид, что меня вообще ничего не смущает и в принципе, он волен продолжить, если бы захотел. Но не захотел. В тот момент я сильно пожалел, что алкоголь не берет меня, не добавляет мне смелости или чего-то в этом роде. Чего стоило просто примоститься поближе и подтянуть Эрвина за галстук-боло? Ничего. Но я этого не сделал. Только продолжил завороженно глядеть на его светящееся довольством лицо в нерешительности и недоумении. Совсем скоро я свалил и чувствовал себя побежденным. Придя в свою конуру, я рухнул на постель и вот-вот собрался с силами. М-да, чем я лучше влюбленной девчонки, что сохнет по какому-то мужику? Занимаюсь тем же самым, еще и описываю во всех подробностях. А вообще, я так хочу бухать или распивать спиртосодержащие снадобья вместе с Эрвином почаще, чтоб он лапал меня за ляжки и коленки. Очень вряд ли Эрвин вспомнит или заговорит о том, что было сегодня. Но я то не забуду. " «Июль 4ое Эрвин ничего не забыл. — Леви. Извини за вчера, я думал ты не придешь после случившегося. Как же меня подмывало сказать «Я бы пришел еще сотню раз. Я хочу, чтобы это повторилось, полапай меня еще.» — Все в норме. Ты был пьян. — Правда? Благодарю. Сегодня у нас ничего необычного, разве что несколько конвертов со срочной почтой, но с ней с разберусь самостоятельно. — Угум. Но работать я не мог. Да и как работать, если сзади меня диван, на котором мы вчера сидели и сплетничали. Я решил напомнить и Эрвину об этом. — А от Франчески нет вестей? — О, ты помнишь про нее? Хах, не думаю, что после случившегося она решится мне написать. Думаю, мы потеряли еще одного спонсора. Что ж, видимо, не так уж нам нужны скидки на гречневую крупу. Будем пытаться выбить акции на злаковые культуры. — тепло ответил Эрвин и рассмеялся. — Блин. — Будешь скучать по гречке с молоком? — Как ты догадался? — я цыкнул и закатил глаза. — Она была сладкой. Я же в курсе, что ты сладкоежка. Не бойся, для тебя всегда найдется молоко с сахаром. Я немного растерялся. — Не мог не наступать той дуре на ногу? Не пришлось бы лишаться гречи. — Попробую ей угодить на следующем балу. — Бабник. — вырвалось у меня внезапно. Это что, ревность? Она самая. — Если хочешь, можешь поехать вместе со мной на следующий съезд знати. Проконтролируешь, с кем я вожусь и как. — предложил Эрвин, будто бы в шутку, но было ясно, что он серьезно. — А Майк? Они обычно ездили вместе и это казалось чем-то неизменным, константой, если говорить умными словами. — Не думаю, что он обидится. Ему там ловить нечего. Только лишние поводы для нервов Нанабе создает. — Они че, встречаются? — Ты не знал? И вот мы опять сплетничаем, как вчера. Уютно, тепло. И Эрвин насовсем отложил «срочную» почту. Под конец вечера он обошел стол вокруг, встал позади меня, склонился и почти на ухо спросил: « Так ты поедешь?» Я шепотом, на выдохе ответил ему: «Куда я денусь» и был таков. Он потрепал меня по плечу и мы попрощались. Напряжение между нами усиливается с каждым днем. Интересно, кто не выдержит первым? Я уверен, что нравлюсь Эрвину. И пошла Ханджи нахер. Ни капельки Эрвин не аморфный импотент. Помимо дел разведки его завожу я.» « Июль 8ое. Столица. Мой первый визит. Ожидания самые завышенные. Ведь если здесь производится или хранится хотя бы десятая доля тех вкусностей, что приносит изредка Эрвин, значит, место это самое шикарное и наполненное нескончаемым количеством сахара. А сладкое в неограниченном количестве, как известно, бывает только в раю. В общем я жду от Митры небесные чертоги, золотые дворцы и мраморную, а может, и изумрудную плитку, по которой безбожно скачут вычищенные пони с золотыми подковами. Ну, по крайней мере, так должно быть. Иначе к чему Эрвин вынудил меня приодеться и вымазаться в воске для волос? Нам с Эрвином запрягли лучших кляч, мы на них уселись и поскакали. Смит сказал, что в целях сбережения лишних средств пересядем в экипаж мы аккурат перед въездом в Митру. Как никак командование едет и пускай кобылы венценосные, а все-таки кобылы, а не коньки-горбунки. Было здорово. Я редко бываю без надобности за пределами разведывательного комплекса. Разве что весь лес изучил, но там у меня личная цель была: найти корешки по вкуснее, чтоб засушить и перебиваться ими заместо нормальной заварки во время неурожая. Все эти гребанные праздники ни разу не дешевое удовольствие. А чай на руки нам вообще не выдают. Только за обедом перебьешься, у Эрвина в кабинете и корешками. А тут поля. Вряд ли эта трава подойдет для сушки, но смотреть на нее одно удовольствие. Низкая, местами сухая, где то с проблесками внезапно разросшихся полевых цветов, она была красивой. Я вообще не особый ценитель прекрасного, но думаю это тоже дело наживное, как с едой. Если долго есть хорошее, то говно лопатой загребать себе в тарелку уже никакого желания не будет, даже при сильном голоде. Вот с красивым так же. Смотришь на бараки — терпимо. Но насмотришься на закаты, ажурные вензеля и прочую ерунду и удивляешься, как раньше терпел эти убогие трущобы. За этот день мне много раз пришлось сменить собственное мнение, переобуться, как обычно говорят. Но, короче, столица — это не мое. Никаких мраморных плиточек на въезде. Напротив, какая то пыльная каша под ногами. Мы тряслись, как в тарантайке и я даже похабно свалился на Эрвина, чуть не стащив с него штаны. А мне хотелось бы это сделать, но чутка в других обстоятельствах. Эрвин смущенно признался, что эти дыры на пограничье уже много лет заделать не могут. Мол, территория спорная, вроде непонятно кому принадлежит. И Митре, и не Митре. Одно ясно: гады, пытались сэкономить. Ну а что, вряд ли высшие чины выезжают за пределы Сины. Только мы, падаль, катаемся туда-сюда по первому слово господина. Так неприятно, когда над тобой кто-то стоит. Ладно, если это Эрвин. Ему можно надо мной возвышаться, хотя бы чисто из-за физиологии. Но когда на тебя давят мерзотные мужики, это уже не такое удовольствие. И живем мы не во дворце, а в самом скромном гостиничном дворике. В одной комнате. Но, увы, на разных кроватях. И все приключения будут вечером. А сейчас Эрвин свалил куда-то, куда меня не пригласили, так что я в одиночестве прозябаю в этой клетке и нос высунуть не могу, потому что в любой момент может заявиться Смит, и ухватив меня за шиворот, точно за ошейник, повести на какой-нибудь прием. Я же его главное «достояние и сокровище разведки». И мною надо перед всеми похвастаться. Вон, какая звезда вымахала. И хорошего в этих приемах мало: разве что кормят отменно и исправно подают сладкучие десерты. Но видок из окна соблазнительный, ничего не скажешь. И пахнет недурно. Никакого веяния канализации и в помине нет. И шум у города другой, цивилизованный, и отливает богатством. А, у меня есть еще буквально минута, чтобы записать кое-что поистине важное. В своих деловых штанах Эрвин выглядит лучше всякого пудинга и .» Леви порывисто закрыл дневник, наобум метнул его в свою походную сумку аккурат в тот момент, как Эрвин заявился в их комнату. Леви уже сотню раз пожалел о том, что взял с собой эту чертову записную книжку, что купил её, что родился на свет. Ведь вообще то сильнейшим дурням человечества не положено изливать свои грязные мыслишки на белоснежные листы пергамента и марать их своими влажными мечтами о пудингах и Эрвине Смите. — Леви? Ты чего такой взъерошенный? Прости, если разбудил. — Эрвин неловко потоптался на пороге, держа под рукой обернутую лентой коробку. — Забей. — Леви имел привычку держаться за голову во время письма. Не удивительно, что теперь у ежика шевелюра будет достойней. Да и после душа он запамятовал расчесаться. — Тебе тут помадку передали. — Эрвин расплылся в улыбке и подсунул Леви коробку с какими то завитушками. — Я зову такие десерты сладкой смертью, но с чаем самое то. Тебе зайдет. А вообще нас ждут к ужину на бал, но по опыту скажу, примут нас только к ночи, так что приблизительно до 10ти вечера мы свободны. Только зайдем кое к кому на обед. — Эрвин кинул коробку на постель. Перед взором Леви мелькнул манящий образ кремовой массы и цукат. Эрвин понял, что он грозится скоро перестать быть интересным Леви, так что продолжил. — Ты можешь еще поваляться или я могу предложить тебе прогуляться по столице. Не думаю, что ты бывал здесь. — Эрвин вел себя по дружески и неформально. Говорил полушутя, облокотился на комод и, посмеиваясь, смотрел на неловкие попытки Леви исправить ситуацию на голове. — Ладно, давай. Че я в твоей столице не видел не знаю, но очевидно, что твоя жопа желает нарваться на приключения. — Леви как-то совсем забыл, что разговаривает со своим командующим. Его в целом не особенно тревожили мнимые правила, субординация и другая ерунда, которую выдумали какие-то идиоты от скуки. Ведь поводы для порки и наказаний нужны только для развлечений, а без экзекуций совсем тоскливо. — С чего бы? Может, я бы сейчас был не против разлечься и посопеть. — обиженно ответил Эрвин. Не хватало еще, чтобы он надул губки и действительно прилег «посопеть». — Тогда хули ты выглядишь, как ужаленный? Ножкой не топчи, выдаешь себя. — Леви запустил руку в коробочку с помадками. — Руки к сладостям не тяни раньше времени. Пока моя попа жаждет приключений, твоя желает слипнуться. — Эрвин тоже при желании мог быть нахалом. — А че, тебе обидно будет, если она склеиться? — Очень. Одевайся. — бросил Смит вроде бы и в шутку, но Леви видел, как у того покраснели уши. Когда дверь захлопнулась, внезапно нашлось время дополнить брошенную запись: « короче, попа у Эрвина в этих штанах — зачет. Но у меня лучше, он сам признал.» Леви не мог не признать, что гуляет по нереалистично чистым улочкам Митры с большим удовольствием. Никаких тебе убогих шалашей, где живет целое семейство, ни гнилых домиков на отшибе. Лишь благородный кирпич, мрамор и немного гранита. Столицу усилено охраняют. Конечно, тут полный фейс контроль, и если бы не в спехе подогнанная под Леви рубаха, его бы так и оставили в богадельне за пределами элитного гетто. Леви, как ребенок, оглядывался, засматривался на витрины, оценочно бросал как бы случайные взгляды на дам и их туалеты. Эрвин все это замечал и помалкивал. Ибо нечего тут. Сам, как остолоп, словил ступор перед парламентом в свой первый визит. Тогда в голове его мелькнула мысль: «так вот на что уходят наши налоги». Его в то время еще Шадис, как поводырь таскал за собой. Вот Эрвин и натаскался до этой красоты. Более того, он знал, какая гадость кроется за этим претенциозным фасадом. — Надо будет сегодня поднажать. Я один не справлюсь. — вдруг начал Эрвин. — В смысле, мне нельзя будет просто сидеть и не отсвечивать? — это было проблемой. Леви остер на язык, и единственное, что получается у него действительно просто превосходно — это зарабатывать себе поводы оказаться за решеткой. Тут он случайно обронил словцо против их короля, там без задней мысли оскорбил влиятельную чету, в следующий раз дойдет до унижения их конницы. И все в таком духе. Это он еще о своих предпочтениях не заикался. — Можно, но делай это с чувством и за девушками не увиливай. — Ты вообще, что ли? — Леви даже оскорбился. То есть его ухаживания тщетны, и Эрвин так и не понял, что единственный, за кем Леви увиливает — это он? Как тяжело, когда ты сам не понимаешь намеки и не можешь почувствовать, понимают ли их другие. — Я не серьезно. Я знаю, что с тобой могу об этом не переживать. — Эрвин примирительно пожал плечами и улыбнулся, заискивающе поглядывая на Леви. Так он понял или не понял?! — Тц. Эрвин куда-то целенаправленно шел. Леви либо равнялся на некоторое время с ним, либо вновь вился хвостиком. Может, они идут в столовую? Хотя простых работяг в Сину пускают только по делу, так что вряд ли теплая баланда может образоваться в ответвлении поместья. — И к кому мы премся? — К человеку, которого надо уважить даже через боль. В общем, стоит подлизаться. — Шишка? — А то! Имперских масштабов. Отец какой-то вкладчик, мать — аристократка из высших кругов. Впрочем, он ее никогда не видел, зато унаследовал титул. У него огромный послужной список. Но я знаю, тебе это не интересно. — Ты как всегда прав. — Леви подернул плечом, будто попытался смахнуть налипшую грязь. Эрвин похлопал его по спине и сказал относится к этому спокойно. Обычно у господ хороший чай, лучше чем обычно продается в городе. Эрвин завел их в какой то переулок, постучался в массивную дверь и им открыли. Дворецкий попросил подписаться и расписаться пришедших. Для Леви это было в новинку. Так как в делах бюрократии он бестолочь все учеты за него ведет Эрвин и подписываться Леви не умел и учиться не планировал. — Че делать? У меня нет подписи. — шепнул Леви, пока прислуга предположительно не видела. — Придумай что-нибудь. Леви проследил за Эрвином. Тот вывел какой то замысловатый узор. Наверняка в нем был смысл. Пришла очередь Леви. Он потоптался на месте, нехотя вывел имя и статус «капитан» заместо фамилии. А в поле «подпись» зарисовал одной линией абстрактный цветочек. Главное в таком деле — иметь уверенный вид. А какую херню ты творишь, уже не важно. — Что ты написал в качестве подписи? — из любопытства поинтересовался Смит. Все это чистые формальности, так что проверять, что там черканул Леви никто не станет. — Я ничего не писал. Я нарисовал цветок. — Ахах, Леви. В качестве подписи обычно ставят инициалы. — А у меня будет цветок. Вопросы? Может, я так вижу свои инициалы, а? — с вызовом спросил Леви, не подумав, что ему теперь за эти слова всю жизнь придется подписываться цветочком. — Ну, ты же художник. Тебе видней. Пойдем, будь хорошим мальчиком. « И получи награду за достойное поведение.» Леви сидел молча, выпивая чашку за чашкой. Иногда елозил носками ботинок по полу, когда был не вполне согласен с мнением хозяев. Рот свой не открывал. Эрвин сказал быть «хорошим мальчиком», но Леви ни разу в жизни не был таковым и не пытался быть, так что инструкции понял смутно. В итоге разговор разливался между Эрвином и господами, а Леви чувствовал себя ребенком, посаженным за «взрослый» стол. Он ни черта не понимал, о чем говорят «взрослые» и только скучал, с трудом подавляя зевоту. Ему докучали взгляды, которые отпускали в его сторону девушки. Они махали веерами, посмеивались и подмигивали. Леви еле удерживал при себе желание скорчить гримасу, и только обещание быть «хорошим мальчиком» держало его в узде. День стал мрачен, подернулся зеленовато-синей дымкой и окутался туманом, став похожим на последствие спиритического сеанса. Леви остался голоден и раздражен. Переговоры ни к чему не привели. А при этих напыщенных курицах кусок в рот не лезет. — Черт, типо все плохо? — Ну, не то чтобы, но плохо. — в простодушной манере ответил Эрвин. Он, по правде, и не надеялся на благоприятный исход, только желал показать Леви, с какими типами ему, несчастному, приходится водиться. Жулики редко раздают деньги, по ошибке попавшие в их карман. — Хреново. Ну а ты помнишь того мужика, с которым у тебя ладились отношения год назад или около того? Он постоянно посылает тебе весточки на все самые дебильные праздники. Почему бы тебе не пригласить его на чашечку кофе в честь «Яблочного спаса» и не попросить выделять побольше на пайки солдатикам? — предложил вдруг Леви. — У Бенедикта депрессия. Уже год он не выходит из дома. — Ты у Ханджи понабрался этих умных слов? А вообще, твой Бенедикт не знает, что свежий воздух — это полезно? Эрвин косо взглянул на него. «Ты тоже не знал об этом годом ранее.» — Да-да. Представляешь, чтобы заснуть он созывает для себя целый оркестр, заставляя их играть тяжелые мелодии вплоть до 3тьей симфонии. К 4ой он уже спит, как младенец. — По моему у него не депрессия, а синдром больших денег. Когда бумажек настолько много, что приходится извращаться, если подтирать деньгами задницу уже не кажется стоящим занятием. Хотя можно деньги еще в нее засовывать. почему я пришел к этой мысли первее Бенедикта? — Кхм. К сожалению поддержка малоимущей разведки не такое уж большое извращение. — Вот урод. Спорим он прорыл себе ход под землей и только делает вид, что сидит дома, как прокаженный, а на самом деле каждый вечер ползет жарить элитных сук под симфонии. — Какая отличная у тебя фантазия, Леви. Никогда не пробовал себя в фантастике? — В фантастике? Писать? Конечно, нет! — слишком уж горячо стал отрицать Леви. Эрвин рассмеялся. — Может, в твою фантастику добавить романтическую нотку? — В смысле? — Леви опешил. «Романтическую нотку»?! Эрвин не мог знать, какую похабщину иной раз Леви записывает в свой дневник. Не всегда он ограничивается только повествованием. Если, конечно, похабщиной можно считать анализ размерной линейки трусов мужской части командования. Леви принципиально надо было знать Эрвин носит XL или что-то похуже. — Пойдем за мной. Я знаю милую булочную. И там не подают кофе. — Эрвин подмигнул. Леви по своему был сух и черств, но тут как будто бы все понял и смягчился. — Если тебе захотелось меня раскормить, то мог бы сказать прямо. — Леви сложил руки на груди в жесте протеста, но без возражений пошел за Эрвином. — Мне захотелось сходить с тобой на свидание, пойдет? — Эрвин улыбнулся одной из тех своих улыбок, которую не суждено увидеть ни одному столичному жиду. — Куда? — На свидание. Не хочешь? — Хочу. « Июль. Все еще 8ое. Когда Эрвин сказал, что у нас в кафе намечается свидание, я сразу подумал, что тот станет допытываться, с каких пор маленькие капитаны кладут глаз на больших и, к сожалению, не слепых и не тупых командоров. Но вышло иначе. Он просто смотрел, как я ем, ел сам и болтал о какой-то ерунде, а в довершение спросил, какие у меня любимые цветы и положил свою лапу на мою. Я что, сука, знаю, какие у меня любимые цветы, если в жизни, то видел их немного? Ну, я ответил, что ромашки, потому что на территории разведкорпуса только они да одуванчики и растут, а вторые страшно пачкают форму, и их сок не вымывается никакими молитвами. А рука то у Эрвина тяжелая. Такой только бошки рубить, а он незримо мои костяшки поглаживает. Ну, дурко. Еще официанту отсыпал чуть ли не пол звания за «сохранение тайны». Какой, к черту тайны? Ну, подержались мы за руки минуты три, дальше то что. Вот разложил бы он меня на столе, тогда я бы еще подумал! Эх, лучше бы оставил эти деньги на контрабандное мыло. (И веревку). После нашего первого свидания только такой набор сувениров меня и устроит. Я вел себя как девственник, кажись. " Эту исповедь Леви занес в свой дневник в промежутке между их возвращением со свидания и дальнейшим отправлением на бал. Произошедшее не обсуждалось, только в карете. Леви присел чуть ближе положенного и прислонился коленом к ноге Эрвина, дав понять, что разговор не окончен и имеет основания для более интимного продолжения. Эрвин, в свою очередь, ненавязчиво ухватил Леви за ладонь и, чуть поколебавшись, переплел их пальцы. Темень кареты не дала бы разглядеть кучеру что-то постыдное, даже обладай тот ночным зрением. Все люди имеют в жизни шанс. Скажем, три попытки стать великим человеком. Кому-то везет, и у него получается достигнуть Олимпа с первого раза без усердий, пока другие горбатятся годами, не заметив, что все попытки уже давно оставлены на дне бутылки или истрачены на мелочи, «из которых и формируется наша жизнь», как любят говорить ценители всего пустого или проще, аскеты. Однако ж есть и такие, что бросили затею использовать хоть одну из попыток еще на моменте своего зачатия, но как-то так, на стадии собственного формирования, споткнулись и угодили в чан с величием и вымазались этой пакостью. Подобные индивидуумы часто имеют привычку собираться, устраивать танцы, пудрить носики, натирать мыски кожаных сапог и сводить своих отпрысков друг с другом для образования еще более великой грязи. Леви такие сборища ненавидел, пускай никогда раньше на них и не присутствовал. Просто на фундаментальном уровне в нем заложена нелюбовь ко всему грязному. К примеру, Эрвин чист, мил и добился своего величия путем долгого мозгового штурма. А вот Фридрих Гхё, чья фамилия звучит как звук отхаркивания желчи, явно испачкал свое имя в величие не своими трудами. И сейчас Эрвин унижается перед этой детской неожиданностью, пытаясь пробить путь через тернии к звездам для разведки. И в Леви проснулась отчаянная потребность заговорить, высказаться. Но он обещал быть хорошим мальчиком и не портить Эрвину вечер. Леви сжимал и разжимал кулаки. В нервном раздражении, на силу вырвался к балкону и захватил с собой какой-то огрызок, мол, «записать кое-что нужно. Срочно!». Раньше в нем не было столько желания быть услышанным. «Чертово 8ое июля. Я слышал, как неприятно они меня описывают. «Светлые глаза с постоянным прищуром, неровно стриженная челка темного цвета, ни единого волоска на лице и ни одной эмоции.» Эти суки просто решительно не хотят замечать холеные эмоции, которыми я, на их удивление, не обделен. Какие глупые иногда они говорят слова. Решительно каждый считает, что замечает то, что игнорируют другие и так со всем. Они живут с презрением к своему времени, своей жизни и никто из не подозревает, что настоящая чернь стоит среди них. И это я не про себя, а про их подружек. Я не понимаю, зачем разведке столько унижения. Переться целый день, чтобы что? В сущности бы Эрвин мог декламировать стихи или рассказывать похабные анекдоты — никто бы ничего не заметил. Хватает только вида Эрвина, чтобы женщины смотрели на него так, будто перед ними красавец-стриптизер, который вот-вот начнет раздеваться. Действительно же Эрвина интересуют отнюдь не эти дамы, а их хахали с большими деньгами.» Холодный ветер всколыхнул челку, пронесся по ресницам. Леви закрыл глаза. Громкая музыка осталась позади, мысли тоже. На плечо тяжелой хваткой упала рука. Леви очнулся, скомкал промокашку, сунул ту в карман и, тяжело вздохнув, обратил взор в сторону само собой разумеющейся персоны. Иной бы не стал его тревожить. — Устал? Вижу, устал. Прости, зато мы можем с чистой душой завтра поехать обратно. — Эрвин смотрел куда-то вдаль, на россыпь маленьких бусинок-звезд и только слегка улыбнулся, когда почувствовал, что на него смотрят. От уголков его глаз расползлись паутинкой незаметные морщинки. Свежий и полный сил Эрвин не имеет таких. Не романтик Леви нашел в этом что-то романтичное. — Ты упахался больше меня. Давай сваливать. И будешь дрыхнуть. — Подожди, давай еще постоим вот так. А было действительно неплохо. Пустой балкон, шум танцев на галерке, запах отчего-то влажного воздуха и свежий ночной ветер. Эрвин уложил свои руки Леви на плечи, оперся и как бы переводил дух. Леви кусал губы и сжимал листок в кармане. — Леви. — М? Леви обернулся. Эрвин довольно смотрел на него сверху вниз. Запечатлевшаяся во взгляде и ухмылке усталость делала его приземленным, вновь возвращала к мысли, что Эрвин реальный человек, подверженный времени и физическому упадку. Леви почему то по матерински стало жаль большого и вымотанного работой человека. Когда Эрвин последний раз отдыхал? Леви не знал. Он потупился, неловко развел руки, не дотрагиваясь до чужого тела, чуть ли не дрожа, возложил ладони на чужую спину и, наконец, позволил себе обнять Эрвина. Маленькая, но победа. Ответ последовал незамедлительно. Его прижали с лаской, силой и любовью. У Леви не было иного выбора, кроме как подчиниться этой силе и уткнуться Эрвину в грудь. Сложно сказать, сколько они так простояли, будучи чем то единым. Безумие, что это вообще возможно. На глазах у толпы, скрываясь практически за одной вуалью. Любой может пожаловать на этот несчастный балкон и придать общественному позору разведку и ее элиты. Все кончилось, когда Леви понял, что начал засыпать. Он мягко отстранился и поморщился. — Я тоже чуть не заснул. — Пф, тогда пойдем спать. Плевать на этих идиотов. — Хорошо, только позволь мне еще кое что. — Эрвин склонился к Леви и внезапно припал к его губам мягким, но требовательным образом. Все произошло мгновенно, без времени на обдумать, но при всей внезапности прикосновений они казались такими правильными, что осудить бы их язык не повернулся. Леви не прервал поцелуя, осознал только через несколько секунд, что произошло. Мертвой хваткой сжал Эрвинов пиджак и с полнотой ожидания отдался моменту, с упоением сминая чужие губы, не давая и на миллиметр отодвинуться. Грохот ног, отплясывающих польку, только добавлял азарта, и для первого поцелуя они схватились уж больно страстно. Правда ведь, что столица — город разврата. Только вот когда думаешь об этом, на ум приходят пабы, казино, а не целующиеся при свете ночи солдаты на балконе одного из самых приличных домов. — Леви, Леви, стой. Кто-то идет. По ступенькам вбежала тоненькая женщина. — О, господин Смит! Мы вас обыскались. — Прошу, Кларисса, не переживайте. Моему товарищу стало плохо. Думаю, у него жар. Леви на ум пришла избитая аналогия с любовью и пожаром. В его случае здание начало гореть изнутри, жадно обгладывая балки и только сейчас пламя добралось до фасада. — Плохо? Ужас! Надеюсь, он не отравился. Отправляйтесь в гостиницу. Праздник все равно подходит к концу. — Мы так и поступим. Благодарю, Кларисса. На обратном пути они молчали. Эрвин от неловкости. По пролегшей меж бровей морщинке можно было судить об очередном мозговом штурме. Леви же молчал просто потому, что не знал, о чем говорят люди в подобных ситуациях. Вроде и молчать неудобно, а вроде ничего и не скажешь по существу. — Здорово ты с жаром придумал. — Ты такой красный был, что иных вариантов адекватно этот момент объяснить не оставалось. — Я? Красный? Ты с кем-то меня путаешь. — Отнюдь. Ты странно шагаешь. Настолько устал? Боже, я должен был это предвидеть. Два приема. Ты не подготовлен. Переезд и ты еще и не выспался. — стал переживать Эрвин. Видно, он тоже не в своей тарелке. — Заааткнись. Я в этих лакированных говнодавах себе все ноги натер. — взвыл Леви. Нет, ему приятно, что о нем беспокоятся и обхаживают, но первое — это слишком смущает, второе для него это в принципе слишком. Он не принцесса и не фарфоровый. Как-то ведь жил все эти годы и ничего, не помер. — А. Это я тоже должен был предвидеть. — Слушай, то, что мы смачненько засосались на балконе перед публикой, еще не значит, что я твой сын, а ты мой батя. Скорее наоборот. Так что угомонись, ладно? — Угомонюсь, ладно. — обиженно буркнул Эрвин. — Ну, можешь не до конца угомоняться. Так, процентов на 40. — Хитрый ты жук, думаешь, если я угомонюсь, то все, никаких булочек? « Ну да.» — мысленно ответил Леви, а в слух изрек.- Да ну нет, как ты можешь думать обо мне такие вещи. Леви чувствовал себя на своем месте, уверенно и в каком то смысле одухотворенно, как листик, мерно фланирующий по ветру. Он — маленькое, нечаянно создание природы, а Эрвин — это ветер, его движущая сила. Ведь иначе встал бы он с колен, когда потерял Фарлана и Изабель? Или остался бы ненавидяще сидеть и искать смерти от титана. Однако сейчас он бредет вдоль улицы с наглухо закрытыми ставнями по обе стороны и напевает себе под нос деревенский мотив. А рядом его Удача, Мир и Смысл. " 9 июля. А потом случилось признание. Ну как, скорее составление делового акта. Эрвин специально выбрал момент, когда мы скакали по пустынной дороге в штаб. Кругом ни души, даже ветерок не колышет воздух. Внезапно Смит перешел с галопа на рысь. Я только вошел в раж, как со мной бывает, стоит и мне, и кобыле разогреться, а тут пришлось присмиреть. Я недовольно глянул на Эрвина, мол, что случилось, а тот только лукаво мне улыбнулся и молчал, пока мы не поравнялись. — Ну что еще? — Леви, нам надо поговорить. — Ну, говори. Тогда я понял, почему мне всегда было легко с ним общаться. Потому что Эрвин видит людей на сквозь. И если ты не совсем глуп, то чувствуешь это в одном его взгляде. Он острый, чуть смешливый и, несомненно, имеет какие-то врожденные радары, улавливающие фальшь за версту. Сам же Эрвин мог врать. Он был мастером в этом. Но мне он не врал. Когда Эрвин надевает маски, его взгляд тускнеет, словно внутренне он содрогается от собственной лжи. — Леви, я думаю, для тебя не секрет, что ты мне очень нравишься. — Дальше. — Вернее, я люблю тебя. — Угум. Эрвин замолчал. Мне стало не по себе. Может, «угум» это действительно не лучший ответ на признание? — Думал, я растаю после твоих слов? — Надеялся, если честно. Но с тобой всегда было не просто. Ты знаешь, я не из тех, кто завязывает легкие, скоротечные романы, но с тобой мне хотелось бы хотя бы кратковременного счастья. — смущенно промолвил Эрвин. — Это риск. Я сохранял хладнокровие. Как мог. — Я обещаю, что наши отношения никак не повлияют на рабочие процессы. По крайней мере, я постараюсь. Я просто предлагаю тебе, скажем так, приятное дополнение к нашей будничной рутине. Мне кажется, что ты мне не откажешь. Если бы хотел, то уже давно плюнул мне в лицо и ускакал, пустив пыль в лицо. — М. Отчасти ты прав. — меня бесило, что он думает обо мне, а не о себе. Моя кобыла занервничала, потому что я потянул поводья. Я чуть не упал. А все потому, что альтруисты такие невыносимые. И как у свинюшек в столице язык поворачивает сказать что-то об эгоизме командующего? Да он же глупый барашек, блеющий на волка, если так разобраться. Я буквально чуть не убил его однажды, а теперь он хочет спать со мной в одной постели. — Эрвин, ты идиот. Это риск для тебя, а не для меня. Я не из тех, кого колышет чужое мнение, и уже давно не строю радужных надежд. — Я знаю, Леви. Но разве стал бы я предлагать тебе что-то рискованное, не высчитав, как это скажется на разведке и моей карьере? — Эрвин тепло и смешливо улыбнулся, как улыбаются дурости младенцев. — Пф, влюбленные не видят дальше своего носа. Черт знает, что ты там высчитал. — беззлобно поддел его я. — Значит, ты признаешь, что я искренне в тебя влюблен? — Ты сам мне об этом сказал. Это было сложно не заметить. — Ну, раз так, то, Леви, я повторюсь. Я не знаю, прав я или нет, но мне показалось, что я вполне могу надеяться на взаимность. Ты так бережно обо мне заботишься и помогаешь, что я не мог интерпретировать твои действия иначе. Я люблю тебя и вижу в тебе свою опору и поддержку. Скажи мне, ты бы не хотел стать возлюбленными? — ответил Эрвин без доли иронии, пытливо смотря своими глазами-озерцами, кажется, прямо мне в душу, где сейчас заместо сильнейшего воина человечества в истерике бился мелкий подросток. И черт. Мой словарный запас никогда не отличался изыском, но в тот момент в нем не осталось даже матов. Я просто не знал, что ответить. Точнее, знал и сказал это совсем шепотом. — Да. — Что? — Да. — сказал я громче. — Не слышу. — Да! Черт возьми. Тебе твоя любовная дребедень серные пробки наколдовала? — Вот теперь слышу. « Август 1. Я не понимаю, что произошло и как все так быстро поменялось, но теперь прежняя стабильность сменилась другой ее разновидностью. Вроде все тоже: я покрикиваю матом на рекрутов, пожимаю плечами, хотя мне есть что сказать, ем баланду и ною, почему так не вкусно, пью чай. И в принципе, никаких изменений, если смотреть со стороны. Но к этому набору добавились еще некоторые странные вещи, а именно: я почему-то сплю с мужиком. В прямом смысле. Я засыпаю в его кровати. По своей воле. Я и раньше ждал письма от Эрвина, но теперь они приобрели уж слишком личный характер. Я не мастер на задушевные речи, поэтому отвечаю только по делу или не отвечаю вовсе. Наверняка, Майк бы меня высмеял, узнай он, что я ничем не лучше солдатских девочек, что с упоением и манией помешанных вдыхают аромат конверта, отправленного любимым. Нет, я несомненно, лучше. Я ничем не выказываю удовольствия от получения почты, никак не реагирую на его вес в кармане, никак не показываю у себя в комнате за запертой наглухо дверью и зашторенными окнами, что мне не терпится прочесть письмо. Мне совершенно не хочется его читать. Я не получаю никакого удовольствия от ласково прописанных округлых букв с завитушками, от всех этих нелепых оборотов и обещаний. И у меня нет никакой глупой полуулыбки на лице. Ее нет, но я ее тщательно скрываю. А письма я прячу в шкафу, в ящике с нижним бельем. Потому что А оно слишком интимное и там ему самое место, и потому что Б туда никто не полезет. Дневник я прячу вообще в такой дыре, что туда даже крысы не позарились бы. " « Август 20. Мы с Эрвином научились говорить глазами. Очень удобно, особенно когда в комнате есть кто-то еще. Так можно совершенно незаметно обменяться мнениями. Чаще всего я просто изрекаю: «Четырехглазая дура», закатывая глаза в особой манере. Естественно, я так не считаю, но не вставить не могу. Это пошло с нашего первого совместного визита в столицу. Теперь мою постную и молчаливую рожу они видят чуть-ли не каждую неделю. Наверняка они уже скучают по Майку. Может, он тоже по ним скучает. Отчасти. Закариас то думал, что это разовая акция, чисто в качестве воспитания и профилактики показать мне, как люди живут. А оказалось, что нет. Променад в Митру — уже наша маленькая с Эрвином традиция и возможность провести «семейные выходные» вместе. Семьи у меня никогда не было, но звучит символично. Хотя «семьей» Эрвин называет и разведку. Раз уж так, то получается Смит — папа, а я что, мама? Или любимый сын? «. Леви впервые в жизни притащил дневник к Эрвину в кабинет. Подумал, мол, че парится, своих не сдаст, да и читать не станет, итак бумажек навалом, еще к чужим руки тянуть. Вот Леви и решил. Бросать письмо как-то не хотелось, а у себя он ночевать стал все реже и реже, грозясь скоропостижно и окончательно с концами дать деру из любимого клоповника. К тому же кажется, что у Смита дневник будет под большей защитой. Он с друзьями не нашел требуемых документов, так с чего бы другим отыскать еще и неприметный дневник. У предполагаемых грабителей опыта всяко меньше, чем у подземных шавок с плохими генами. " « Сентябрь какое то. Ханджи, сучара! Узнала про мой служебный роман. Но как? Мы же все так тщательно скрываем. Я письма, может, и не сжигаю, но мы же не лапаем друг друга в открытую, в коридорах, пока никто не видит? Ну, может, и лапаем, но только когда очень хочется. И нечасто. Всего пару раз в неделю. Можно и потерпеть. Как я догадался? О, несложно. По дебильным вопросам. Хотя у нее они все такие. Пристала курица среди бела дня. Я стою, караулю своих идиотов, чтоб если надумали разбивать головы, то только по моему приказу и без своеволия. И тут начинается: — Леви, а ты снизу или сверху? — Чего? — Ну, ты принимающий или отдающий? — Кого? Не поймите меня не правильно, я бы может и заткнул ей рот острой коленкой, если б не был занят слежкой. Патриция вон в каскадеры заделалась, а мне еще кому то что-то отдавать надо. Ахереть просто. — Тебя или ты? — Че за херню ты молотишь. — я пригрозил ей, и она успокоилась. Видимо успокоилась. — Ясненько, значит тебя! Так и запишем. — откуда то материализовался блонкнотик. Карандаш придурошная выудила из-за уха. — Ты о чем вообще? — Да так, о девичьем. — Ханджи мерзотно хихикнула и ускакала восвояси, громыхая сапогами так, словно заместо подошв она носит подковы. Это девичье вылилось в откровенную порнушку, которую я нашел у себя под дверью спустя ночь. Понять, кто автор не сложно. Толика сумасшествия чувствуется в каждом словесном обороте и сюжетной вехе. Нет, ну написано недурно, но за что меня так? И вампиры, и оборотни. Меня поимели ровным счетом все! Я даже как-то засомневался, стоит ли показывать Эрвину это паранормальное чудо с ним же, кстати, в главной роли. Мой Кощей Бессмертный. О-о-о Эрвин пришел в ужас. Сидел, бледный, как поганка, словно помер и дышит просто по инерции. Стал бормотать что-то про этику, нравственность, братство и уважение. Ну, я его не слушал, мне было смешно и не особо интересно. Думаю, я бы про нас порнушку и лучше смог бы написать. Без всяких там водяных и других посторонних. Че они мне, с одним бы бровастым справится. Не знаю, чего он наговорил Ханджи, но та еще пару дней прибитая ходила и слезно вымаливала у меня прощение. Я ответил «нет не прощу», но на самом деле простил. И работу ее сохранил. Так, на черный день.» Леви поставил жирную точку и неряшливо бросил перо. Настроение у него было самое шаловливое, не смотря на ливень за окном и задержку с поставками. Прямо не сиделось на месте. Может, на него порчу завели? И с каких пор он такой суеверный. Что делает здравомыслящий человек, когда кровь бурлит и все чешется? Правильно, донимает других. Несчастное работящее население. А кто будет работать в час ночи? Правильно, Эрвин. Леви ухмыльнулся, когда увидал полоску света между дверью и полом. Какой ты предсказуемый, Эрвин. Вроде как-то неприлично заявляться без чая, с пустыми руками. Но Леви итак прекрасный бонус и лучший десерт, не так ли? Эрвин поднял взгляд от пергамента, прищурился и улыбнулся, приглашая сесть. — Помочь пришел? — Не, по другому поводу. — Леви, я сейчас занят. Леви цыкнул и закатил глаза. Ну почему, Если он приходит, то обязательно, чтобы либо поработать, либо затащить в постель. Может, ему хочется романтичных прогулок по лунным мансардам и черепичным крышам? Правда, в дождь это проблематично. Но все равно не правильно. Он не ревнив. Нет, совсем. Просто его лапать Смит должен втрое чаще, чем столичных клуш. Эрвин лакомый кусочек: в моменты искренности улыбчивый, как младенец, с ясным взглядом, свежим, как утренний воздух. Не удивительно, что Смит добился больших успехов не только у девушек, нежели Шадис. — А я нет. — Могу придумать тебе занятие. — Обойдусь. — буркнул Леви и пошел в атаку. Нахально уселся на колени, поудобнее примостился, поерзал и в порыве припал к Эрвиновой шее. То ли это вина мыла из городской лавки, то ли чего, но от Эрвина чудно пахнуло чем-то цитрусовым с нотками кардамона. Как обычно народ делает затяжки, так и Леви. А еще шея у Эрвина такая соблазнительная, что во всяком бы проснулась вампирская сущность. — Ты меня нюхаешь? — Э-эа. — Леви отстранился. Действительно, что он творит? Он реально псих. Его бы по хорошему содержать в карцере и выпускать только в дни генеральной уборки и вылазок. — Что-то не так? Тебе не нравится мой новый одеколон? — Эрвин даже расстроился, когда сумбурные ласки кончились. Впрочем, он и не надеялся продолжить работу после прихода Леви. Он обычно скуп на милости, а тут случилось чудо. Нельзя терять момент. — Не-не, напротив. — Ну ладно. — Эрвин был явно смущен. — Тебе удобно? — Ага. — сказал Леви, а в ответ молчание. — тебе нет, что ли? — Да нет, мне очень удобно просто, как бы деликатно тебе объяснить. — Ну ты, извращенец хренов! « Октябрь. 1 Сегодня Майк рассказывал истории времен кадетки. А еще оказалось, что он нормальный мужик. Просто чтобы это понять, мне понадобилось полтора года. Интересно, давно ли сам Майк вычеркнул меня из списка пидорасов, желающих разведке смерти? Помню, еще зимой я сидел в группе злыдней вполне себе устойчиво, и никакие доверительные отношения с самим Командором не колебали уверенность Майка в том, что я когда-нибудь придушу Эрвина. К сожалению, он не догадывается, что теперь возможностей сделать это у меня куда больше, а поводы для этого куда дебильнее. Мы, конечно, не обговаривали изменения в наших взаимоотношениях, но договорились пропустить по стаканчику в пятницу вечером. Уверен, этот идиот захочет меня, такого задохлика перепить. Ну а я и не против. Он то не знает, что я с малолетства проспиртован. Хоть бабок подниму, потом Эрвину рахат лукум куплю или себе новые шерстяные носочки. Зима близко все-таки. А пока Майк угостил меня сигаретой. Оказывается, все это время они были роскошью. Я не отказался только потому, что не хотел прослыть неженкой. Сам то бросил курение еще в 16 лет. А присосался к бычку в 11 из-за Кенни. Ведь «че молокосос, курить не умеешь? Давишься. Любой мужик должен уметь правильно выкурить сигару, даже если это такая пародия на человека, как ты». В принципе, с высоты своего опыта я могу сказать: дерьмовый ты папаша, да и учитель тоже, Кенни.» Леви всегда чувствовал, что в нем сидит что-то от хиромантов и знающих, ибо как иначе, он предугадал, что Майк решит померится с ним в устойчивости к выпивке? Хотя, не исключено, что виной тому крестьянская морда Майка, на которой транслируется каждая его мысль. Будь то желание вздремнуть после обеда или пофлиртовать с девчонкой, а в последствии огреть от Нанабы чем-нибудь тяжеленьким. Победитель был ясен с первых секунд. Что Леви, этот огромный богатырь весом почти вдвое больше? У него есть козырь в рукаве, опыт, которому всякая алкашня позавидует. Играть решили по крупном, пойти, так сказать ва-банк. Уже после одной бутылки студеной водки Майк не соображал. Еще через 3 рюмки не разговаривал. Леви сидел, хлопал глазами и казалось, был совсем ни при делах. Ноль эмоций. Еще меньше переживаний на счет собственной печени. Ну убьет он ее и дальше что? Самому помирать может быть через неделю. Помрут на пару. И он, и печень. Зато с полными карманами честно выигранных денег. « Ноябрь. Мне Ханджи гадала по ладони. Мы с ней чет застряли вместе в конюшне, а разыгрался нешуточный ливень. Вероятно последний в этом году. Делать было нечего, вот и начались у нее приступы ясновидения. Она же у нас то психолог, то химик, то гадалка. Думаю, еще грозы на нее влияют: стреляют молниями прям ей в макушку, а не в громоотвод, так и питают этот генератор идей разной степени странности. — Ух, Левас. Фига у тебя жизнь куда ушла. Зря я тогда написала, что Эрвин бессмертный. Надо было тебя. — хохотнула Зое, крокодильей хваткой удерживая мою ладонь. Держала так, что я аж подивился. — Ты серьезно веришь? Тут тупо все зависит от того, как я ладонь сожму. — Это все правда. Я на вас с Эрвяшкой по луне гадала. Все сошлось. В-С-Е. — замахала гривой Ханджи. — Тц. — А линия здоровья у тебя махонькая. Вот ты и валяешься с простудой каждый вторник. — А если я себе руку в том месте порежу и линию увеличу, то что, типо как титан регенерировать начну? — Не-а. Ха, у тебя и линия ума короткая. Ты у нас тупенький, вот и вопросы такие задаешь. Ясно все с тобой. — Ханджи потянулась к моему лбу, надеясь отметить открытие щелбаном, но я не пальцем делан, так что выкрутил ей руку. Ханджи за улюлюкала, но не успокоилась. — Слыш, не надо мне гадать. Вообще гадалки обязаны только хорошее говорить, иначе им бы не платили. — Ну, так я тебе за бесплатно, Левасик, гадаю. Вот и вся разница. Давай руку! — Ханджи сама ухватила ладонь и продолжила водить пальцем. — Не могу понять, где у тебя линия счастья. Ты у нас что, несчастненький? Бедняга! И тупенький и больной и линии счастья нету. — Ну, ахереть теперь! Мне сдохнуть что ли? — Я был зол. Ничего себе у меня судьба. Сдалось мне такое гадание, где выяснятся, что я не просто больной идиот, но еще и обреченный на вечные муки. — Линия жизни у тебя пипец длинная, куда уж помирать. Вон смотри аж куда идет. — Да, вижу. Короче, я неудачник. Ну, походу так решили мои руки. А я то думаю, че у меня такой почерк корявый. Все оттуда.» Леви уже вечером под светом торшера с вниманием оглядел свои ладони. Вроде руки как руки, ничего особенного. Просто морщинки. Как тут что-то разглядишь? Еще и предзнаменование судьбы. Пф. Записи стали какие-то неважные. Отрывистые записки, потуги ревности, споры с Ханджи, сплетни, много мелочей, связанных с Эрвином. Все что, что озвучивать не хотелось бы. Мягкая, преступно глупая, местами наивная сторона сильнейшего воина человечества. Леви никогда не перечитывал, что пишет. Понимал: если прочитает хоть раз, захочет сжечь дневник. И немал шанс, что так и сделает. Против себя не попрешь. Но все то, что написано в мемуарах — это тоже ты, только другой, тот, который недоступен обывателю, фанатику и незнакомцу. Для них он только красивая обертка, автор немногих мотивационных речей, даже если внутри все, как чумой, отравлено отчаянием. Для них подвиги, товарищество. А все, что реально греет сердце, Леви старался скрыть и от себя тоже. «Декабрь 25ое. Опять настал этот день. В прошлом году, насколько я помню, я отзывался о нем не очень то лестно. Не знаю, какая дрянь укусила меня за жопу и заставила выть по поводу халявы и прочих приятностей. В общем, в этот раз все иначе. Мир стар старше, и я вместе с ним. Не думаю, что стал мудрее, ведь чем больше вижу, тем чаще убеждаюсь, что со старостью приходит только маразм и деменция, но все равно я как-то нравственно расту. Жаль не ввысь. За год я явно поднялся в глазах других. Не только Майк перестал считать меня террористом-смертником. Видимо, все мои недоброжелатели передохли за это время, или я не знаю почему, но каждый одаривал меня улыбкой, даже имеющей претензию на искренность и не забывал смущенно добавить «С праздником, сэр. «. А за ужином Эрвин чуть ли не речь возвел в мою честь, назвав «обожаемым и незаменимым составным разведки. " Спасибо, «Душа моя, поздравляю тебя» он оставил на потом. На очень потом. Слишком было бы палевно. Майка то на его день он обозвал своим сердечным другом. Я боялся, что и тут он не удержится и меня своей невесткой наречет. Но удержался. И подарочки стали обильнее. От разведки мне достался коньяк, от Майка — детские рейтузы, от Ханджи — 2 дня спокойствия и пряник. И от Эрвина — совместный отпуск. Реально отпуск — не бегство в столицу к махровым юбкам, а вполне себе гулянка в соседнем городе с экскурсией по Капитолию, с человеческой гостиницей и отсутствием рабочих вопросов. Честно, я боялся, что наружу вылезет какой-нибудь гнойник, что Эрвину будет со мной скучно и он наконец поймет, что я — деревня, даже хуже — я подвалыш и темный, как судная ночь. Но нет. Он вполне себе чистосердечно поддерживал тупые разговоры и объяснял каждый термин, если у меня возникали вопросы. Впрочем, мне нередко кажется, что домашний, штатский Эрвин — идиот. Хороший идиот, вы не подумайте. Мне нравится любое его амплуа. Просто называть меня «Ангел мой» ну совсем уж глупо. Где я и где ангелы? Если уж говорить о божественных сущностях, то Эрвин — сын Солнца, а я — черт голимый или гном-термит. Хотя, не обещаю, что не врежу Эрвину, если он заикнется обо мне, как о своем «маленьком гномике». » Гном, гремлин и горгулья в одном лице кончал запись в полной темноте, довольствуясь светом газового фонаря. Его мрачный желтый свет никак не сочетался с маковой булочкой в желудке и здоровым румянцем на лице Леви, появляющемся столь редко, что состояние, близкое к трупному, удивило бы прохожего меньше. " Январь. 12 Я вообще склонен испытывать тупое беспокойство. И самое ужасное, я смел испытывать его в сторону Эрвина. Ну, знаете, все эти поговорки " Поматросит и бросит «. Вот и я думал, что Смит поиграется месяцок и скажет: " Леви, а что ты ждал? Что я сюсюкаться с тобой буду? Я же обеспечил тебе место в разведке, а это была, так сказать, плата. Ты мне вообще теперь всю жизнь будешь должен». И я реально буду ему должен. Я бы все равно стоял за него горой, даже если бы одной ночью он бы меня выкинул с порога. Разбил бы лицо, но не бросил. Но он, сука, такой искренний. Такой наивный. С ним даже в постели порой невозможно. Потому что вместе с возбуждением на него как нахлынет эта чертова нежность. И потом сиди, выслушивай, как он тебя любит. А стыдно. Я так не умею. Вроде люблю, а выразить не могу. Только киваю. ну, могу за руку взять, типо " я все понял, давай затыкайся уже». И сидишь, в одеяло зарываешься, как в домик, а он притянет в себе и всю ночь не отпускает, будто думает, что сбегу. Ага, щас же. К кому и куда? Дома нет. Семьи нет. Есть разведка, есть кадеты, есть командование. Вот вся моя хата, вся моя родня. Где я еще найду второй барак больных на голову? Майк — нюхач и колхозник. Ханджи, в принципе, дурная, помешанная на своих титанчиках и садистских опытах. Эрвин — дальновидный плановщик, если захочет, мир перекроит и короля с престола стащит. Дай ему только возможность. Мы даже шутим об этом. И я, с больной головой, ведь даже в церквях говорят, что мужиков любят только больные. Еще и живу с взглядом ипохондрика, который всюду видит грязь и чернь. Про мелких сошек и говорить нечего. Нормальный человек на пику не полезет, а на нее рано или поздно любой разведчик наткнется. Средний «срок годности» солдата — 2 года. Дальше уже внимание притупляется, инстинкты сходят на нет. Те, кто приходят в разведкорпус за адреналином и азартом, подыхают и того раньше. Благо с проверками к нам не лезут. Думаю, много интересных личностей нашлось бы, кому давно уготовано почивать в комнатах с белыми стенами. Но у всех психов, невротиков и душевных инвалидов есть что-то общее. Я думаю — это цель и единый выбор. Подписывая бумажку о вступлении в ряды разведчиков вы как бы отрекаетесь от общества и ступаете на чужую землю. Я говорю не только о том, что за стенами. Вся земля, за пределами корпуса, становится чужой. Потому что более нигде вы не в почете. Ну а все равно, будь у меня выбор, пойти в королевскую полицию или в разведку, выбрал бы второе. Кому то дано, а кому то не дано. " Ко всем этим, несомненно, высокодуховным мыслям Леви пришел, валяясь с жаром. Никто не знает, что снизошло до него, что заставило вспомнить все те заумные слова, что он выплеснул на бумагу. Однако, если мысль мыслится, бросать ее нельзя, как нельзя кончить книгу, не дописав развязку. Может, поцелуй в лоб, что Эрвин оставил на прощание под строгим взглядом Леви привнес свои плоды? Чтобы случилось, поцелуйся в эту особенную ночь они по нормальному? Страшно представить. Может, в Леви проснулся бы политик. Но целоваться в губы нельзя, заболеешь. И все. С этим не поспоришь, не переборешь. Так в одну ночь родился и умер Леви философ. " Март 7ое. Я не люблю заикаться о вылазках. Это всегда неприятно. Мы мало чего добиваемся и многое теряем. Но я вижу смысл от наших действий: благодаря нам, сельским женщинам есть о чем посудачить, а светским мужам есть кого унижать. Эрвин грезит о подъеме разведки. Ему снилась какая-то херота, мол, скоро на нас «что-то» снизойдет, и это «что-то» во «что-то» выльется и «как-то» изменит этот мир. Однако, это «что-то» не Эрвин. Значит, мне это не интересно. Ханджи тоже бесится. Загорелась идеей изловить титана. Это тебе не мышка, тут куском вонючего сыра подловить не выйдет. И не муха — на помет не подлетит. Разведчики все-таки изысканный сорт мусора: благородные отбросы. Эрвин пока ее не поддерживает. Надеюсь, и не будет. Последний раз это кончилось плохо. Ханджи же у нас не просто гадалка, таролог, психолог и химик, она же еще и инженер-механик. Что же она не умеет, спросите вы? Да ничего не умеет в целом то. Запала много, а до конца доводит мало. Короче, приуспела везде, но не до конца. Весь февраль промучилась над реактивным УПМ, которому не нужны тросы. И что вы думаете? Сама на нем полетела и взорвалась. Ну не в буквальном смысле. Короче, эта ее перделка поднялась в воздух, покряхтела, подымила и издохла. Титаны бы посмеялись, прилети к ним такая бабочка. Даже не сожрали бы, наверное, из жалости. Вот Майк хорош. Сидит себе на жопе ровно, никуда не дергается. Периодически получает мухобойкой по лбу от Нанабы, когда заглядывается на молоденьких новоприбывших рекруток. А так все у него стабильно. Я, кстати, с Нанабой тоже немного общаюсь. Ну так, в коридоре, пока жду белье из прачечной. Парней обсуждаем. Своих, чужих нам не надо. Ну, мне в удовольствие послушать, какой Майк козел. Я то Эрвина только нахваливаю и многозначительно киваю. Для Ханджи мы тоже уже юного любовника сыскали. Тот еще ловелас. Короче, зеленый спалился, когда поскользнулся на мокром полу и обличил все свои шедевры. А там Ханджи так, Ханджи сяк. И реально красиво бумагу марает. Еще и вертится вокруг неугомонной, как мамка или заботливая нянюшка. А я даже рад. Бошку мыть она чаще не стала, зато не так разит потом. Хотя, думаю, встречаться с Ханджи тот еще квест. А Моблит не похож на искателя приключений.» «Апрель 6ое. Став солдатом, ты одновременно становишься поваром, ветеринаром, строителем и лекарем. Иногда я задумываюсь. Если б я не родился в комнатке над борделем, то смог бы я прожить обычную жизнь в семье какого-нибудь торгаша? Я не хочу связывать свою жизнь только с борьбой и уборкой туалетов. Мне нравятся и другие вещи. Например, животные. Моя кобыла не единственная живая тварь, за которой я присматриваю. (Ханджи не в счет). Одно время я выхаживал полудохлого кота, которому кто-то отдавил лапу. Как шершавый оклемался, так дал деру. Но за день до этого ластился ко мне со страшной силой и отсидел все колени. Я иногда так же делаю. Эрвин назвал котяру ветераном и сказал, что это мой предок. Блохастый, кстати, сразу Смиту полюбился, что, впрочем, было взаимно. Мне то несколько дней потребовалось, чтобы этот кусок шерсти прекратил шипеть и царапаться, а к Эрвину сразу как к родному. Хотя, может, он просто подобрел к людям. Еще были ежики. Вот они правда милые и тупые. Я не знаю, стоило мне взглянуть в их глаза-бусинки, как мне перехотелось их выбрасывать. Пришлось спрятать мелких, иначе неучи бы задавили. Подозреваю они и являются причиной хромоты того кота-ветерана. Вообще ж под ноги не смотрят. А вдруг там клад? Или что-то круче золота: например, ежики. Я их всю зиму откармливал и обогревал. Они вроде в спячку сваливаются, а тут, видимо, что-то пошло не так. В самые холодные ночи я брал их к Эрвину в кабинет. Там всегда жарко. Еще положишь колючих в махровую шапку, пледом окутаешь и вообще колобки лежат, балдеют. Короче, мы со Смитом на время их усыновили. Странная у нас семья какая-то. Еще страннее, чем если бы вся разведка оказалась нашими сыновьями и дочками. Эти то ладно, люди хотя бы на вид, а ежики все же инородная хрень.» Это была одна из последних записей того милого теплого периода, когда поводом к расстройству служили почившие на вылазке собратья, пустая баланда и неурожай. Так послушать, и все перечисленное действительно является чем-то сокрушительно ужасным, но впоследствии Леви был бы готов отдать все, только бы вернуться хотя бы на день в то беззаботное время. С тех пор, как Леви окончательно и точно определил для себя характер их с Эрвином отношений, к дневнику он прибегал все реже. Просто иногда садился, писал какую-то отсебятину, радуясь, что у него это до сих пор получается. А потом и это перестал делать. Забот много, с каждый годом все больше. Прорвали Марию. Было не до страданий по поводу ежиков и гадалок. Теперь и он, и все человечество играло по крупному. Конкуренция с другими военизированными отраслями возросла, постоянный приток добровольцев в разведку сократился до критического минимума. По казармам загулял ветер. Среди общества они стали козлами отпущения. Плюнуть и перебранить разведку — плевое дело, почти традиция для зевак. Можно еще побранить негодяев, что не все ушли на корм титанам. Все прочие маловажные достижения в конец потеряли всякий вес. Куда уж тут до записей, до самолюбования и рефлексии? Леви никогда не славился исторической точностью, да и не это волновало его. На Эрвина навалилось столько всего, что почти пол года они разговаривали только о рабочих вопросах, а виделись в постели, плюхаясь лицом в подушку, окунаясь в мертвецкий сон. Потом пронесся слух, что всех тех, кого не прокормить, сошлют на очищение родины от титанов. Слух оказался правдой, и всякий, кто имел голову на плечах, понял, что в случае чего и их вышлют. Сделали так раз — сделают и дважды. Задумка то неплохая, только не в случае, если вы неподготовленные крестьяне без обмундирования, у которых в качестве защиты ломоть хлеба и икона. А титанов вы вовсе видели только на рисунках во время гуляний, где бравые рыцари взмахом меча отрубают головы комичным титанам. Тогда Эрвин стал пропадать. Сначала с задержками на день, потом на два, следом вовсе кабинет пустовал неделями. Каждому хотелось ущипнуть немного Эрвинового времени, полить ядом его работёнку и объявить главным грешником и причиной прорыва Марии. Их вояжи в столицу, имеющие лишь фиктивное значение, окончательно прекратились. Теперь визиты имеют четкие цели, а спонсорство практически сошло на нет. Никто не желает финансировать заведомо проигрышное предприятие, находящееся при этом на грани расформирования. Лишь аргументы Эрвина, против которых не попрешь, и его артистизм, не дали разведке кануть в Лету. «Октябрь 845. Я и не заметил, как быстро избаловался и привык к хорошему, хотя мысленно обещал, что никогда не стану играть в поддавки и не куплюсь на развлечения барышень-вертихвосток из столицы. Эрвин меня нещадно баловал. Теперь, когда он неделями торчит в столице, я чувствую это куда отчетливее. Это так очевидно. Как я мог не замечать? Если накануне я упоминал о книге, которую мне хотелось бы прочитать, то та, на следующий день, невзначай оказывалась брошена на кофейном столике, подле кресла, непреложно считавшегося моим. И так всем моим маленьким прихотям и слабостям потворствовали. Никогда чай мы не пили пустым. Всегда находилась засахаренная смородина, которую к тому же я страстно любил, находилось бисквитное печенье, которое «Мари передала». Мне было в новинку хлебать чайную воду пустой. Для других же, наверное, это не стало чем-то новым. Однако я не могу быть уверен, что этих призраков вообще что-то волнует. Корпус сильно деморализован. Большинство солдат родом из Марии. Конечно, они переживают за близких. Да и вообще, идет слушок из городов о сильном голоде. Столько территории потерять. Еще бы. Нам еще повезло, мы живем на попечении деревень, а это такая дыра, что известия о правительственных налогах доходят до нас с опозданием. Не сомневаюсь, что мы все тут круглые должники. " Леви работал за троих. И тираном, и диктатором, и строгим отцом для всей малышни. Пускай частенько «малышня» была не на много его младше, а то и старше. Без Эрвина было тяжело. Каждый переживал «великую депрессию» по своему. И нередко самому Леви приходилось в своей манере убаюкивать и успокаивать громил ростом на десяток дюймов выше. К тому моменту настала зима. Мерзкая. Такая, какую будут вспоминать еще несколько десятилетий. За ночь снега выпало почти с пядь. Ударил лихой морозец с особой жестокостью. Будто твари пришедшие и разрушившие стену вернулись, но в образе стихии. Ледяной коркой покрылись все окна. Восторги от узоров на стекле сошли на нет, стоило взглянуть на термометр. Отчаянно не хватало дров. Приходилось идти наперекор закону ради выживания и вырубать государственные леса. Делалось это, конечно, пока Эрвин отсутствовал. А в отчете о товарообеспеченности было ясно написано, что загадочная бабка Марфа за бесценок продала им гектар леса. Просто по доброте душевной. И никто не смутился. «Декабрь 845. Теперь мы видимся реже не только из-за кучи работы, но и из-за сплетен. Правительство ухватилось за нас жесткой хваткой и ставит под сомнение каждый чих. В таких условиях не то что в коридоре не пообжимаешься, пискнуть в присутствии соседа побоишься. Пока взор чинуш заново не замылится, придется выкручиваться и бегать друг к дружке на цыпочках. Однако обстоятельства даже добавляют какой-то пикантности. Как есть шоколадку с перцем. Странные эмоции. Вроде хочется еще, а вроде и рот полыхает. Теперь я чувствую настоящее бремя служебного романа. Игра с огнем аж до дрожжи. Иногда мне приятно вылавливать взгляд Смита в толпе и наблюдать за ним со стороны. На голову выше остальных, с властным превосходством в каждом движении, в идеально отутюженных мной брюках. Ну прямо генерал в гражданском платье. Эта игра чертовски увлекательная, как будто мы флиртуем друг с другом, будучи женатыми 10 лет. Не то чтобы меня заводят лишения, но ценить своего засранца Эрвина я начал куда сильнее. А то мы было уже притерлись друг к другу и стали плавно дрейфовать по течению, а тут нет нифига. Правда, помимо пряток, санкции приносят и другие дурные последствия. — Боюсь, Леви, в этом году мне придется ограничится лишь пачкой горького шоколада, поцелуем и уймой слов в качестве подарка. — обнадежил Эрвин. Праздник, если в нынешних условиях еще можно так обозвать свой день рождения, обещает быть горьким, прям как шоколадка, но возможно получится справить его тет-а-тет, тогда доля горечи все же снизится. — А занавески? С каких пор мы не можем, даже скинувшись, позволить себе кусок ткани. — буркнул Леви. — С момента наступления зимы. Теперь все, что греет хоть как-то, стоит баснословных денег. — Шоколад тоже греет. Только не тело, а душу. — Главное торговцам об этом не рассказывать. Можем выменять твои заношенные портянки на три шоколадки, что думаешь? — Можешь тогда сразу мне ноги пообрубать. Ты же знаешь, какой я мерзляк. — А у бабки Марфы не найдется пара шерстяных носочков? — внезапно спросил Эрвин. — Бабка Марфа заведует только лесом и елками. Эрвин был наверное единственным, кто искренне верил в народ и существование бабули-благодетельницы. Но на день рождение я все равно получил подарок, который был не по карману разведке. Не знаю, на какие жертвы пошел Смит, чтобы купить мне ту шинель, но я еще месяц не мог её носить, только потому что боялся притрагиваться. "

***

Спустя год мир с трудом, но пережил потерю. Конспирологи так же нещадно боролись за правоту собственных теорий, но простой люд постарался забыть катастрофу, как забывается все неприятное и болезненное. Логистика сельской жизни все еще не была налажена, но за следующие 4 года многое было сделано. Однако дневник оказался утерян. Когда Леви окончательно и бесповоротно перебрался к Эрвину, то забыл забрать его. А в кутерьме постоянных дел о таких вещах не вспоминаешь. Они являются приятным бонусом и иногда скрашивают жизнь. Но когда у тебя есть и другие поводы себя порадовать, то прибегать к записям не приходится, тем более вспоминать о них. Леви бы и не нашел свой дневник, если бы не поссорился одной ночью со Смитом. Уже спустя долгих 4 года. Всякому ясно, что найти капитана Леви в своей конуре невозможно. Что прописан он там чисто фиктивно и лишь на бумаге. А свет в комнате никогда не зажигается, как и не топится там печь. Но сегодня Леви оказался слишком расстроен, слишком зол, чтобы лежать рядом с Эрвином и злобно бурчать ему под нос или сверлить недовольным взглядом. Причина слишком важна и не решается поцелуем или мягким поглаживанием. Уж слишком сильно хочется одновременно и приласкать, и заехать в морду. Тогда то ему и пригодился дневник, когда все поводы себя порадовать и выговориться иссякли. Их отношения не дали трещину, но напряжение сильно сказалось. Вновь прорыв стены, новые загадки, странные люди-перевертыши. Но все это можно было принять, а вот роковую оплошность Леви — нет. Эрвин остался без руки. Он не требовал, чтобы ему прислуживали, точно принцессе, но Леви все равно делал это, чисто инстинктивно, пытаясь загладить вину. Он не думал о том, что такое отношение может оскорбить, ибо оно вызывает обостренное чувство собственной беспомощности. У них с Эрвином всегда имелась тенденция равенства, а прислужничество явно выходило за эти рамки. Смит был большим здоровым мужиком и нелегко, но пережил травму. В нем не развилась болезненная сверхчувствительность, как у маленьких детей, что если плохо одному, то плохо должно быть всем. Да и не могла она развиться. Однако Леви все равно чувствовал успокоение, когда заходил в палату в моменты Эрвинового сна. Ведь только во сне все больные и обиженные не чувствуют на себе тяжелого бремени недуга. Тогда волшебник-сон тешит их иллюзиями. И, конечно, Леви не хотел, чтобы Эрвин куда-то лез, рисковал собственной жизнью. В своих самых темных мечтах он желал засадить Смита под домашний арест и наказать не высовываться. Но так было нельзя. Поэтому Леви вновь оказался перед своим другом в кожаном переплете. " Черт. Без понятия о чем я писал тут раньше, зачем и почему. Я не собираюсь перечитывать эту херню. Помню только, что тут одни сопли, ваниль и мой подростковый бред. Такое ощущение, что 4 года назад я реально только вылез из пеленок и понял, что такое жизнь и с чем её едят. Я не тот же человек, что и годы назад. Вы брякните, что люди не меняются, но завалитесь. Мне кажется, я вырос на целый сантиметр. Это не хухры — мухры, а изменения. Но без шуток меня мало что связывает с прошлым. Все оковы оказались разбиты, и на моей совести висит только то, что я вспоминаю о Фарлане и Изабель не ежедневно. Не потому, что я больше их не люблю, и новые друзья оказались ценнее. Просто я пережил их, и ворошить прошлое уже кажется неприятным ритуалом. Как чистить дымоход. Грязно, много сажи и мало приятного. Стоит кратко объяснить, что происходит и почему я вернулся к бегству из реальности: появился парень, который умеет превращаться в титана. На нем помешалась Ханджи, на нем помешался Эрвин. А мне и до появления очередной «надежды человечества» жилось неплохо. Умеют же люди выдумывать такие нелепые ярлыки. Это как бесило меня 4 года назад, так бесит и сейчас. Тем более мальчугану всего 15, а от него требуют раскрытия всех загадок мира. Чем бы это не кончилось мне это не нравится. Этот маленький спиногрыз создал нам столько проблем, сколько до селе разведка еще не видывала. Я скучаю по мирным теплым вечерам, когда мы с Эрвином могли просто свалить на крышу и валяться на теплой черепице, глядя бездумно в небо. Сейчас такое представить себе сложно и те события кажутся сном. Эрвин, в общем то больше никогда, вероятно, на крышу не заберется. Он же теперь однорукий. И это моя вина. Эрен, так кстати того перевертыша звать, может сколько угодно быть виновным во всех смертных грехах, но я допустил не меньше ошибок, потому что был опрометчив. С поры нашего знакомства я всегда окружал Эрвина, защищал его как родное дитя, совершенно неосознанно. Если ему грозит опасность, угадайте, кто будет рядом в ту же секунду? И вот обычно страхи все напрасны, но в единственный момент, когда ему действительно был нужен Леви, я остался далеко в пределах стен. Вы бы знали, как у меня дрожали руки, когда я пытался унять беспокойство и почистить гребанному Эрвину яблок. Почему то в тот момент верилось, что они ему помогут. Но Эрвин не рептилия и аналогии с хвостом не произошло. Еще объявился Кенни и походу помер. Но я не хочу о нем говорить. Лишь одно меня волновало: он мне все же не отец. Мы много ссорились с тех пор. и черт, виноват всегда был только я. За то, что неосторожен в словах, за то, что смею сомневаться в его состоятельности. Но если Эрвин не идиот, то он должен понять, что я говорю все эти неприкрытые грубости только из-за привязанности и из-за слова, которое я ненавижу. Оно убивает во мне все живое. Из-за любви. Ну да, в лицо я никогда не скажу, что люблю, а бумажке так всегда, пожалуйста. Какой я умница. А сейчас, вместо того, чтобы смириться с Эрвиновым упрямством и провести вечер вместе, пытаясь вести себя обыденно, я изливаю душу в пустоту. Но я не могу смирится с тем, что он решил сдохнуть. Неужели не очевидно, что его желание командовать заведет его в могилу? Как я смогу защитить Эрвина в настолько непредсказуемых условиях? Мне не хватит глаз, рук и ног. Неужели нельзя довольствоваться результатами похода? Обязательно воочию увидеть «секрет», который папашка Эрена так удачно захоронил в подвале. Лучше уж я сдохну первым, чем переживу Смита и стану свидетелем его похорон, если они вообще состоятся. Я же не смогу себя убить в случае чего. Слишком уж я эгоист и циник, чтобы самовольно лишать себя того, ради чего моя мама положила душу. Мне так тяжело смотреть ему в глаза. Я вижу в них свое отражение, которое не смогло. Днем еще все в порядке: днем Эрвин командор, а я солдат. Но ночью он человек. И тогда начинаются проблемы. Он так же ласков, как годы назад, и напоминает старого, любимого кота, которого жаль усыпить. И любишь до идолопоклонничества. И вроде какие проблемы: лежи, старый котик, хозяин поменяет тебе лоток и накормит любимым кормом. Но нет, он старый вояка и рвется в бой, хочет захапать больше, поймать мышку на старости лет. Вот и этот ублюдок бежит на встречу смерти. Ему говоришь, нельзя, а он даже не шипит, просто игнорирует. Ты же такой глупый, Леви, не понимаешь, просто беспокоишься. Да, беспокоюсь. И что? С каких пор наша совместная жизнь — это кошачья драка в темноте. Я не привык бежать от обиды, но мне обидно. Он не послушал меня раз и остался без конечности. Не послушается — два и останется без головы. Я, конечно, не гениальный стратег, но вижу в идее пускать инвалидов на поле боя хреновые перспективы. И каждый наш разговор в последние дни сводится к одной теме, игнорировать которую не получается. О чем бы мы не заговаривали изначально, конец остается тем же. Я испуганно, обиженно таращусь на Эрвина и хочу его то ли прибить, то ли сдаться. — Леви, ты видишь только то, что нужно тебе. Смотри шире и будь объективней. — Я? Я слушаю себя, и моё «Я» говорит мне, чтобы я дал тебе пинка под зад за излишнюю альтруистичность. Запрись в своем кабинете, Эрвин, и не вылазь. Твое геройство никому нахер не сдалось. Нам нужен живой и трезво мыслящий командир. — Леви, Ну так ты говоришь правильные вещи. Вам нужен командир. Что вы будете делать, если все пойдет не по плану? Кто встанет на моё место? Армин? Он слишком юн и импульсивен. Или ты? — Ханджи, Ханджи, черт возьми. А если не она, то почему ты не воспитал должным образом Армина? — Когда мне было это делать? Ты сам видел, что ситуация не позволяла взять кого-то под свое крыло и обучать. Для этого требуется время и мирная обстановка. Молодежи пришлось учиться всему на практике. В данный момент выход один: идти вперед во чтобы то не стало. И вас поведу я. Иначе не может и быть. — А если ты сдохнешь? А? Ну вот представь, ты помер. Куда деваться? Что делать разведке? Что делать мне? — Тебе — жить дальше. А насчет своего «наследника» я уже распорядился. — Эрвин, ты козел. И тогда я уходил. Вернее, убегал. Меня мутило от мысли, что Эрвина не станет. А он относился к этому слишком спокойно, словно сам для себя уже давно все решил. Мне было больно от того, что меня нет в его дальнейших планах, как нет ничего. Ведь дальше смерть и пустота. Он сбрасывает со счетов собственную жизнь с той же легкой небрежность с какой стряхивают пепел сигареты. Я не могу даже представить, что его кабинет принадлежит кому-то другому. Настолько Эрвин уже с ним сросся». Леви устало сжал корпус шариковой ручки. Это, кстати, очередной подарок Эрвина к их «годовщине». Вся его жизнь обросла этим человеком, точно плющом. И избавиться от всех проростков, веточек и стебельков уже не выйдет, даже используй он Ханджину новую придумку — огнемет. В очередной раз за вечер Леви устало вздохнул и влез в ботинки. Сегодняшний вечер — это тот редкий случай, когда Леви в штатском. Навряд ли Эрвин не спит в третьем часу. Но уж лучше он проведет эту ночь в его компании, чем в одиночестве, не простив себе обидчивость до конца жизни. Шаркая, Леви добрался до спальни. Щиколотки мерзнут. Пускай на дворе жаркий июль. По ночам все равно влажно, но под простынкой будет покойней и роднее. — Спишь, — шепнул Леви, не надеясь на ответ. — Без тебя не спится, — тепло ответили сбоку. У Леви ёкнуло сердце. А если реально они в последний раз так лежат? — Эрвин. — Леви неловко приполз, обвил рукой необъятного Эрвина и уткнулся ему куда — то в грудь. Минутой назад было чертовски холодно, а сейчас благодатно тепло. От чужой ночнушки, да и от всего Эрвина исходит невероятный жар. Будто валяешься на печи. — Леви, не надо. Обойдемся без слов, — Эрвин трепетно, почти по отцовски, погладил Леви по макушке. Вот уж точно без чего они обойдутся, так это без препираний. — Я не об этом. — Прости. — Просто, береги себя, ладно? — Леви никогда ни к кому так не обращался. Даже в детстве погибающую мать, он просил не оставлять его иным тоном: то был страх, ужас, а здесь все несколько иначе. — Конечно, Леви, — смиренно ответил Эрвин и прижался губами ко лбу Леви. И, конечно, он себя не уберег.

***

Несомненно, самая большая вина лежит на Леви. Он все решил за Эрвина. На словах. Но оба понимали, что решение было принято задолго до столкновения со звероподобным. задолго до нахождения диверсантов в стенах. И в ту ночь, когда Леви попросил поберечься, Эрвин все знал. Леви кажется, что тогда в него вселился бес. Нечто говорило его устами. Возможно, это здравомыслие, логика. В любом случае, то, что находится по ту сторону сердца и не считается с его мнением. И теперь он не знает, что было бы более эгоистичным. Спасти Эрвина, вернув его к жизни, заставив еще, возможно, десятилетия работать на благо разведки, но главное, заразив его титаньей болезнью, или, наплевав на нужды человечества, на себя, оставить его умирать и поделиться спасительной жижей с ребенком. В обоих случаях он обрек себя на мучения вечным вопросом: а верный ли он совершил выбор? Но история не терпит сослагательного наклонения. Однако это стало проблемой. Мысленно ему никогда не смирится с гибелью такого человека, как Эрвин. Даже если не брать в расчет их романтические отношения. Просто Эрвин слишком глобальная, широкая личность, чтобы упокоится с бренным телом. И Леви мысленно сходил с ума. От тревоги, от отчаяния, от ситуации, в которую попал, хотя совсем этого не хотел. Ханджи было не до него. Да и не стал бы Леви ныть и плакаться ей по поводу потери такого чудесного любовника. Более того, он начал бегать от неё. Поджатые губы, красные от недосыпа глаза. Это присуще всем командующим? Слишком напоминает Эрвина. Убить, уничтожить, прекратить. Все это избитые, но проверенные методы по устранению любой Левиной проблемы. Но если проблема засела глубоко внутри, что делать? Избавиться от себя? Неплохо, но слишком банально. К подобным вещам не подходят с детской поспешностью. Мысли Леви путались клубком. Первым делом написать прощальное письмо Ханджи. Попросить ту не сильно горевать, смирится и не устраивать пышных похорон. Никаких погребальных крестов, памятников, мраморных плит. Леви знал Ханджи захочется его увековечить. Тяжело без шума пропасть с лица земли, когда ты успел наследить везде, где только мог. Следом написать прощальную запись. В дневник не выйдет, он его куда то посеял аккурат перед миссией. Но набросать пару пафосных строк нужно, ведь у любой истории должен быть логический конец. Леви терпеть не мог незаконченные романы. В третьих — надо уйти чисто, красиво, эстетично, никак не выдав истинную причину своей гибели. Распорядиться пожитками, насчет лошади, оставить на оплату похоронного сбора и места на кладбище. На это все уйдет часа 2. Не больше. И, наконец, самое элементарное: лечь в постель, закутаться в три одеяла, сверху навалить перину так звук выстрела не будет слышен даже в коридоре. А потом под одеялами плотно прижать ствол к виску. Револьвер не даст осечки, Леви его исправно смазывал и тщательно чистил. На утро его найдут в собственной постели с раздробленным черепом. Рука не дрогнет, не должна. Никогда, никогда в жизни Леви не планировал ничего так четко и детально, как собственную смерть. Мысль была не тверда, но навязчива. Но прежде чем Леви взял свою судьбу на абордаж, жизнь решила вставить свои коррективы. — Леви! Ты мне нужен. — дверь с грохотом распахнулась. Для Леви шум был сравним с внезапным громом в ясный день. Ему не хотелось никого видеть, в особенности Ханджи. Они так и не поговорили после случившегося именно потому, что им надо многое обсудить. — Ох, черт. — Твои дети устроили пожар. И тебе нормально? Ты чувствуешь запах гари, нет? — с наездом Ханджи прошагала в глубь его маленькой норы, топая, точно дровосек, тяжелым мужским шагом. Леви поморщился от её слегка истеричного тона. Чуть что не так, Ханджи готова казнить. Так уж теперь повелось. Хотя бывает и обратная ситуация, когда у неё опускаются руки и все идет своим путём. От старой Ханджи осталась только оболочка и некоторые повадки. — У меня нет детей. — без иронии ответил Леви. — Рабочий юмор, старина. — Ханджи встала позади и смотрела исподлобья. Леви не собирался оборачиваться, как-то реагировать. Было бы мило, если бы Зое просто всплеснула руками, сказала, что от Леви никакой помощи и ей приходится расхлебывать все самостоятельно и свалила. — Смешно. — Ты невыносим. Разберись. Задай им жару, ты же умеешь. Ты их не воспитываешь, вот они и забылись. — уже адекватно попросила Ханджи. Без наездов, даже сочувственно. — Ладно. — ровно ответил Леви, так, чтобы было совершенно очевидно, что его «ладно» это не более чем уступка. Леви двинулся в сторону казарм. Ханджи пошла следом, не отставая. Это действовало ему на нервы. Он ускорился, она последовала его примеру. Если он резко брал в право, Ханджи повторяла его действие. Их игра в догонялки могла бы быть оправдана, не будь они двумя уставшими от жизни людьми с демонами в голове. В конец Леви не выдержал, остановился и резко крутанулся на каблуках. — Не следи за мной. — Ты мне не нравишься сегодня. Да и вообще. Что с тобой? — в голосе Ханджи действительно чувствовалась тревога. Леви усмехнулся. Что с ним? А что с ней? Нельзя сказать, что они те же люди, что и месяц назад. Каждый переживает свою потерю. Мало помнить о гибели Моблита и Эрвина, не стоит забывать, что они, в принципе, практически подчистую своей атакой положили весь разведкорпус. Как бы много не было добровольцев такую потерю личного состава быстро не восполнишь. С дырой в сердце дела обстоят еще тяжелее. — Думаешь я наору на этих балбесов, а через пол часа ты найдешь меня весящим на сучке? — саркастично предположил Леви, вспомнив слова Эрвина: " лучшая защита — это нападение.» — Может, и так. — Ну так знай, я предпочитаю огнестрельное. — грубо бросил Леви. — Тогда отдай мне свой револьвер. Я знаю, ты всюду его с собой таскаешь. — окуляры Ханджи блеснули. Леви замялся. Выложить сейчас револьвер — это попрощаться с единственным гуманным и проверенным способом. Выстрел решил бы все быстро, без времени на подумать, а с повешеньем слишком много нюансов. Может не сработать и он просто свернет себе шею, да и как-то не эстетично. — Хо, так ты мне доверяешь? — Отдай мне его, Леви. Я буду чувствовать себя спокойнее. Леви бесит тон, с каким она сейчас разговаривала. Будто молит маленькое дитё не творить глупостей. Ничего не оставалось, кроме как действительно отдать револьвер, иначе кто знает, не будет ли она стоять у него под дверью целый вечер? Он сам виноват, что обмолвился об оружии. Может, без подсказки она бы про него и не вспомнила. Леви небрежно бросил револьвер в ладони Ханджи и быстрым шагом ушел, в иступленной злобе кусая губы. Теперь у него уже не хватит смелости. Весь запал исчез. И надо было детворе что-то жечь именно в этот вечер? И действительно, он не сумел сделать с собой что-то. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Впоследствии Леви часто себя корил за одну мысль о собственной кончине. Это было бы верхом эгоизма и неуважения к Ханджи, которая не заслужила удара под дых. Да и он не любовник из женских романов. Ему больно, страшно больно, но это дурость — забирать у взрослого мужика все колющее и режущее. Леви, правда, любил, как мог, но положить свою жизнь на лопатки тоже будет плохим решением.

***

В такой же день состоялись похороны Эрвина. Серый, безлюдный, с промозглым гаденьким ветерком, что ухитряется продувать сквозь шинель. Да и правда, та истерлась совсем. Неудивительно, что ветер донимает. Стоило бы поменять и не ходить оборванцем. Однако эта тряпка хранит в себе много важного, и её замшелость Леви по вкусу. А свое жалование он копит, не тратит попусту. Кажется, он стал даже большим скрягой, чем раньше. Но ведь до известных событий ему было чему радоваться или, в крайнем случае, для кого. А сейчас остался минимальный комфорт и базовый набор предметов для жизни, вернее, выживания. Он берет ключ у завхоза. Тот странно смотрит на приземистую фигуру, но ничего не говорит, за что капитан ему благодарен. Наверняка, его смутил вид Леви. Вряд ли кто-то идет на уборку, как на убой. Леви долго взвешивал решение, обманывая себя ненужностью этого дела и сердечной тоской. С самим собой удалось договориться лишь на условии, что все предметы, непосредственно принадлежащие Эрвину, останутся на месте и будут лишь очищены от пыли. Так работа была серьезно упрощена. Однако Леви знал, что это лишь иллюзия, и выйдет он отсюда не раньше поздней ночи. Тяжелый шаг, будто нехотя отзывался эхом в пустующем коридоре. Леви с напускной уверенностью направлялся заниматься самобичеванием, совмещая навязчивые воспоминания с полезным делом. Ханджи отказалась переезжать из своей каморки, под завязку набитой химикатами и скляночками, хотя всех их стоило бы вынести куда-нибудь за амбар, а лучше на компост. После раскрытия во многом позорной правды о внешнем мире эксперименты её не несут в себе никакого смысла, а прошлые, как бы не было прискорбно это признавать, оказались крайне бесполезными и затратными. Но до поры до времени они приносили Ханджи удовольствие. Может, поэтому она все не решится выбраться из своей норы и вычистить обиталище. Так же, как Леви не спешит убираться в спальне Эрвина, в которой командор даже при жизни проводил преступно мало времени, нередко прибегая к мазохистскому сну у черта на куличиках. В эту комнату не ступала нога человека с той самой роковой ночи. Леви предчувствовал, что это будет самая тяжелая уборка на его памяти, и отнюдь не из-за векового слоя пыли. Он долго елозил на месте, не решаясь войти, а, прикоснувшись к медной ручке, намертво приклеился к месту, словно сделай он еще действие, малейший шаг, как обратный путь окажется невозможным, хотя в этом была доля правды. Леви не надеется уйти из этой комнаты прежним. Много времени ему потребовалось на принятие себя, принятие глухой до чужих проблем реальности. Почему-то неизбежным казалось то, что его немая скорбь должна остановить время. Но жизнь малодушно проигнорировала его самонадеянные надежды и чопорный траур и дала пинка, вернув в прежний уклад его так скоротечно, что он не сразу осознал всю тщетность своего нового бытия. Конечно, она его вернула, вернее, нежданно закинула в пучину новых загадок и разбирательств, но Леви вернулся не таким, как прежде. Слез прилюдно он не лил, однако апатия и отрешенность от проходящих мимо событий была на лицо. Рекруты даже удивлялись некоторое время, что это их капитан так расщедрился и больше не тыкает носом в пыль и пятна. Они всегда смущались, когда Леви надолго впадал в тоску. Его взгляд в такие моменты по особенному тускнел, а лицо принимало оттенок мела. Все свободное от поручений и тренировок время он проводил в своей комнате, уединяясь, как монах, ностальгируя или заполняя письма, облегчая тем самым участь Ханджи. Дети — это хорошо, но чувство, что они с Ханджи последние люди на земле, как возникло, так и не спешило исчезать. Стены, которые они вроде как успешно прорвали, исследовали вдоль и поперек, теперь возникли перед Леви и суматохой обыденности. Все как прежде, но уже без того задора, что и раньше. Он исхудал, принял совсем уж болезненный вид, как-то обще посерел и уменьшился. Небольшая, несклонная ему забывчивость появилась в поведении. То забудеть сделать нагоняй солдату, то, бывало, рубашку не погладит и так наденет. Иногда, а может и намеренно, Леви забывал поужинать, поспать. Но обязанности выполнял свои исправно, машинально и дьявольски точно. Ханджи даже не замечала перемен в первое время. После губительной экспедиции она сама стала более походить на свое альтер эго, на жалкую пародию миролюбивой себя из счастливого прошлого. После грандиозных открытий в разведку потекли средства ручьем, а народ повалил толпами. У разведкорпуса даже появилась до селе невиданная возможность: выбирать из лучших. В прошлом уважаемая королевская полиция прекратила главенствовать. Теперь то матушки гордились и громко хвастались, мол, «Мой сыночка разведчик». Ранее такую бы посчитали за умалишенную старуху, а деточку за смертника и луковое горе. Мир сам перевернулся, пересмотрел мнения, а проще переобулся. В прошлом ненужная организация падальщиков и добровольная каталажка оказалась незаменимым органом общества и гордостью. Но Ханджи, которую саму выворачивало от новоявленного звания, не спешила восстанавливаться в правах командора. Потеря Эрвина сказалась на ней не меньше Левиного, так что, распираемая от внутренней растерянности и злобы, она долгое время не обращала на Леви пристального внимания. Их можно назвать хорошими друзьями, но личная трагедия захватила их обоих, а мнения на этот счет были диаметрально разными. Зое не была готова с легкой душой прощать Леви и его эгоистичный необоснованный выбор. Где-то далеко в закромах своих суждений она понимала мотивацию и причины этого поступкая, но тяжесть ноши и безнадежная тоска в кругу навязанных и незнакомых лиц сгрызали её, как дурная болезнь: чахотка или оспа. Но поговорить об этом она, конечно бы с ним не решилась. Может, не сейчас. Ей было известно, чем обернется вскрытие незаживаемых ран, обид и желчных споров. В этой сутолоке нет правых.

Как-то так вышло, что лепта самого сильного бойца человечества накладывает на Леви еще и статус стального орудия, не имеющего права быть сломленным горем. Он — пример для каждого. И свой авторитет, так скрупулезно выстроенный годами честной службы, он не может уронить, иначе падет и чужая вера. Его ведь тоже когда-то именовали «Надеждой человечества. " Многие, конечно, злословили, что он до того глуп, что не способен сокрушаться о смерти своих товарищей, что за всю жизнь Леви не прочел и трех газетных строк, и ни одна мысль, помимо дум о варварском выживании и чистоте, ни разу не возникала за его скрытым челкой лбом. И сейчас все эти скверные воспоминания, двусмысленные взгляды, случайные жесты всплыли перед глазами. Он все еще держится за дверную ручку, но собственная рука уже готова безвольно сползти, а ноги — дать деру, как неделей раньше. Это не первая попытка навести чистоту. Леви всегда успокаивала эта методичная работа. Так может, лучше стать прачкой и никогда больше не заходить в эту комнату? Пускай Ханджи сама разбирается с наследством. Леви оно и даром не нужно. Сейчас его вновь посетила шальная мысль об уходе в отставку. Половину осознанной жизни он прожил в этих казармах, ел казённый хлеб и безукоризненно исполнял свой долг. И ни разу со дня смерти друзей не задумывался об уходе. Но не для этого ли он на всем экономит и копит деньги? Не будет ли предательством покинуть нажитое место в рассвет кампании? Леви, конечно, робко думал об этом, но все равно его неизменно влекло к родным воротам, к знакомой двери, около которой становилось так сладостно больно, что приятно. Войдя, Леви ощутил холод, исходящий от голых стен, покрытых известкой. Занавески немного трепыхались из-за ветра, проходившего в комнату через щели в окнах. Но все равно в комнате было душно и сильно пахло деревом. Сердце упало. Словно впервые Леви прошелся по комнате, оглядел каждый угол, ловя фантомы воспоминаний. Чуть дрожащие пальцы вновь коснулись окна, а глаза вновь увидели знакомый пейзаж, который не был таким тоскливым в прошлом. Зима, долгая зима, снег, сырость, уборка. После зимы, вновь сырость и серая весна. Когда мир успел потерять все свои краски? Леви отвернулся, ища другое пристанище. Мыльный взгляд цепляется за стол — единственное обжитое место в комнате. Эрвин был склонен к нездоровому альтруизму, из-за чего на фоне рабочего места нетронутая кровать выглядит совсем сиротливо и грустно. Леви знал наизусть, где можно обнаружить подтеки сургуча и воска, где пролитые чернила и где, естественно, была занесена рука, для последнего взмаха пера. Эти воспоминания фантомной болью бьют под дых. Глаза щиплет. Это от пыли. На столе все еще громоздятся нераспечатанные письма, брошенные приказы и изъеденная молью сорочка. Даже после смерти ему продолжали приходить весточки сверху. Для них эта война — способ отстоять собственные интересы, посылая чужих сынов на смерть. Что для них потеря главнокомандующего? Только цифры и статистика. В книгах всем его подвигам отведут 2-3 абзаца — введение и итоги службы. А кто такой Эрвин, что он сделал для людей и каким был человеком, никого не волнует. Разбирая «наследство» Леви ненароком углублялся в написанное. Мудреные конструкции и плутающий смысл не нес в себе ничего хорошего, но каллиграфичный почерк Эрвина все равно пленял своей уверенностью и внушал веру в собственную правоту. Так же Эрвин иногда писал и Леви из Митры, хотя, конечно, более простым языком. Сложных слов Леви не знал, точнее, не понимал. Этот дефект по началу мешал ему и в должности. Отчеты выходили слишком точным, в плохом смысле, но живыми. Сейчас, конечно, не так. Леви без удовольствия елозил по дощатому полу шваброй, монотонно повторяя одни и те же действия. То ли из-за забывчивости, то ли из-за невнимательности он проделал влажную уборку три раза, хотя уже во второй вода в ведре осталась кристально чистой. Тряпка прошлась по всем книжным изданиям, заглянула на каждый уровень полок и добралась до самых отдалённых мест. В темном углу прикроватного комода он обнаружил неожиданную находку. Эрвин всегда был сентиментальным, что не скажешь по его временами свирепому виду. Для всех он лидер, убийца невинных душ, апостол смерти, человек несгибаемой воли, а для Леви он идиот с мечтой, романтик, не брезгующий шептать признания по ночам и сжимающий его в порыве страсти аж до хруста. От чего он не удивился, но растрогался, найдя в глубине пачку писем, любовно перевязанных веревкой. Конечно, их отправителем был Леви. И эта, казалось бы, мелочь была Эрвину так свойственна. Среди них хранились как личные послания, так и рабочие пересказы, которые показались ему смешными. Леви хрипло выдохнул и отстранился от находки. В тусклом пламени свечи комната преобразилась и стала родной и узнаваемой. Днем она сходила больше на больничную палату, а скудность обстановки и бедственность разведки открывались глазу нагишом, что немного удручало и расстраивало. Теперь, опять-таки, все будет иначе. Разведка же теперь уважаемое подразделение. Стоит Ханджи захотеть, и эта комната перестанет быть склепом. В ней стены обратятся в цветастые обои, окна заиграют по новому в виду обновленных штор, а сама она сможет стать её хозяйкой. Но спасибо ей, может, делая Леви скидку, она не торопится с радикальными действиями. Пришло время менять белье. Как бы Леви не отговаривал своего трудоголика от лишних жертв, тот все равно тащил работу в постель, отмахиваясь от ревностных возражений и рассудительных доводов. Такие выходки тяжело прощались, и Эрвин претерпевал сотни нападок, но его доброе сердце всегда стоически выдерживало колкости и гнев. Леви присел на кровать, и та характерно скрипнула. Менять простыни оказалось тяжелее всего. Глаза все время жгло от пыли. Но помимо затхлости, ткань впитала в себя и последнее предрассветное дыхание. Белье оказалось мягким и дивно пахло, если не брать в расчет пыль. Главное в нём чувствовалось присутствие Эрвина. Леви улыбнулся про себя, вспоминая моменты, когда командорская непоколебимость оказывалась сломлена. На каждый хитрый болт найдется своя гайка с обратной резьбой. Леви вспомнил, как Эрвин пытался его утешить, когда потерял руку, хотя самому ему утешение нужно было в разы больше. Эрвин раз за разом убеждал и мягко напоминал, что его вины в случившемся нет и они на войне, а любая война — это потери, боль и слезы. Леви понимал, что виной всему неудачное стечение обстоятельств, если проще — судьба, но все равно ощущал на своих плечах вину, смутно предчувствуя, что это невезение еще скорее сведет итак уставшего от неудач командора в могилу. В распахнутую форточку юрко пробрался ветер и затушил свечу. Комната погрузилась во мрак. Леви чертыхнулся, сморгнул усталость и приказал себе кончать с уборкой и перестать ностальгировать. Нельзя жить прошлым. Но не жить им не получается, когда будущего нет. Леви вновь зажег свечку, на этот раз даже несколько, и несказанно удивился, обнаружив свой дневник на одной из полок стола. Леви казалось, что он прошелся по всем доступным поверхностям тряпкой, и не единожды. Как он мог его не заметить. И когда он пропал? Кажется, с того момента прошла вечность. Вероятно, Эрвина заметил, что Леви забыл про него и решил припрятать от чужих глаз. Заботливо, в его стиле. Леви прошерстил весь дневник и не нашел инородных записей. Глупо, что он даже посмел сомневаться в благородстве Эрвина. Он бы не стал читать чужое и личное. А вот Леви бы с удовольствием еще немного оттянул окончание дня и вспомнил былое. Как вообще началась история этой записной книжки? Вроде бы Ханджи посоветовала ему вести что-то по типу дневника, мемориала, который он смог бы оставить своим потомкам.