Alone

However far away

I will always love you

However long I stay

I will always love you

Whatever words I say

I will always love you

I will always love you

Lovesong | The Cure

Он приходил пару раз в месяц по пятницам, садился в самом конце барной стойки и заказывал стакан виски с колой, который обычно тянул до самого закрытия. Ему не могло быть больше двадцати пяти, он постоянно носил безразмерные чёрные худи и потрёпанные конверсы, которые вот уже век как носит только молодёжь, и Хонджун окрестил его — Малыш. Малыш всегда проводил время один, уткнувшись в экран своего телефона, качал головой в такт самым мрачным хитам и иногда курил. Так, как курят только для того, чтобы просто казаться круче: не в затяг и без удовольствия. Хонджун относился к нему и его привычкам с выверенным количеством снисхождения, потому что за столько лет, сколько он держал бар, повидал сотни таких малышей, изо всех сил старающихся вписаться. Хонджун не мог вспомнить, когда заметил его впервые, но помнил, что он показался ему знакомым. Что-то неуловимое в повороте его головы, в изломанной линии профиля, в изящной позе вызвало у него ни с чем не сравнимое чувство дежавю, которое терзало его остаток того вечера и терзало и дальше, пока всё-таки не притупилось из-за его частых визитов. Малыш не отличался особенной красотой, он был невысок и худощав, но лицо, обрамлённое волнами длинных волос, привлекало своею миловидностью, и Хонджун временами с удовольствием разглядывал его, укрывшись в тени уставленных пузатыми бутылками полок. Он был очарован его пухлыми губами, украшенными изредка колечком фальшивого пирсинга, и острой линией челюсти, родинкой на щеке, характерным носом, глубокими глазами, которые Малыш иногда густо обводил тенями в стиле Роберта Смита… Его клыкастой улыбкой, заставившей сердце Хонджуна однажды пропустить удар. За единственным плотно зашторенным окном бара догорал сентябрь, а из колонок со всей своею неторопливостью лились звуки первого альбома Bauhaus. Того самого, бесправно разнесённого критиками в восьмидесятом, а после всё же признанного образцом готической музыки. Хонджуна в очередной раз одолела дичайшая хандра, которая всегда просыпалась ближе к октябрю, когда день неумолимо начинал укорачиваться, и больше нечем было оправдывать свои затворничество и одиночество. Малыш находился на своём привычном месте, возбуждённый больше чем обычно он ёрзал на высоком стуле, много пил не пьянея, и вместо экрана телефона с интересом разглядывал развешенные на стенах оригинальные виниловые пластинки. Его взгляд плавно скользил от подписанного альбома Боуи к третьему релизу The Cure, от пластинки Joy Division, выпущенной сразу после того, как Иэн Кёртис повесился, до успешного, но абсолютно мейнстримного Nevermind от Nirvana пока не наткнулся на смотрящего на него из тени Хонджуна. Они с удивлением обнаружили друг друга и, прежде чем застигнутый врасплох Хонджун неловко отвернулся, Малыш отсалютовал ему своим уже пустым бокалом и открыто улыбнулся. Неоновый, в цвет шартреза свет от софита блеснул на его удлинённых клыках, и Хонджун ощутил, как все его пустые внутренности перевернулись за одну секунду. Как в наваждении он откупорил холодную бутылку водки, плеснул в высокую стопку и, полоснув барным ножом по запястью, долил щедро сверху своей крови. Рана затянулась мгновенно, не успев даже запачкать ореховое дерево, Хонджун оправил белую манжету старомодной блузы и выверенным движением отправил стопку действительно Кровавой Мэри дальше по барной стойке. Точно в руки Малыша, не ожидающего подарка, но всё же с благодарностью его принявшего. Он опустошил коктейль одним глотком, и тут же изменился в лице. Его глаза широко раскрылись, блеснули алым, он схватился за горло, точно задыхаясь, но Хонджун догадался, что, наоборот — только что впервые за жизнь Малыш вдохнул полной грудью. Вены на его руках и тёмной шее взбугрились, и это зрелище невозможно было не признать исключительно прекрасным. Хонджун склонился в полупоклоне и тоже улыбнулся, уже зная, что Малыш сбежит, и тот сейчас же сбежал, бессовестно не заплатив за выпивку. Он вернулся на следующее утро. Не мог не вернуться после того, как Хонджун открыл ему вкус крови. Он поджидал его в переулке у бара за час до рассвета, в который Хонджун всегда выходил выкурить в тишине сигарету — единственная пагубная привычка, которая была ему доступна. Он не дал ему даже прикурить, впечатал в грязную стену переулка спиной и выплюнул яростно в самое лицо: — Чем ты меня опоил?! — Лишь водка и моя кровь, — выдохнул Хонджун, стараясь не дёргаться. Он был сильнее и не хотел его случайно поранить. — Поменьше водки. Побольше крови. Мой фирменный рецепт. Напиток пришёлся тебе по вкусу? Малыш крепко прижимал его запястья к остывшему за ночь кирпичу и кусал нервно свои пухлые губы. Его ни на секунду не останавливающиеся глаза уже потеряли алый отлив, а щёки лихорадочно горели. Хонджун знал — он вновь хотел крови, но ещё не понимал природу этого голода. В юности жажду легко спутать с похотью, и Хонджун нисколько не удивился ощущению чужого твердеющего члена у своего бедра. — Ты голоден, Малыш? — прошептал он и надавил ему коленом в пах. — Зайдёшь на завтрак? Они трахались прямо в пустом баре. Малыш разодрал ему его любимые брюки и шелковую рубашку, которые Хонджун купил в Париже лет пятнадцать назад, и его пришлось наказать за это со всей яростью, накопленной за много лет уединения. Под ворохом его безразмерного тряпья обнаружилось жилистое гибкое тело, которое отзывалось на каждое прикосновение мелкой дрожью и пело так сладко, что на нём хотелось играть снова и снова. Хонджун держал его на руках как непоседливое дитя, ласкал его истекающий смазкой тяжёлый член, целовал то место, где бьётся пульс… — Ах ты маленькая развратная дрянь, — проговорил Хонджун нежно Малышу в краснеющее ухо, когда скользнул ему пальцами между ягодиц, почти не встречая сопротивления. — Трогал себя всю ночь, прежде чем прийти сюда? Малыш скулил, цепляясь за его плечи, пока Хонджун раз за разом приподнимал его и позволял силе тяжести опустить его вниз на свой член. Кровь почти уже кипела в венах, а тугая пружина возбуждения внизу живота вот-вот готова была распрямиться. Но не только оргазм был их общей целью сегодня. — Давай, Малыш, — засмеялся Хонджун сипло, падая наконец на обитый бордовым бархатом диван и откровенно подставляясь, — ты ведь уже знаешь, что нужно делать. Он укусил его так, как кусают только впервые: безжалостно и грубо, разрывая шейную артерию клыками. Кровь брызнула горячим фонтаном, заливая хрипящему от боли Хонджуну грудь и смешиваясь со спермой на животе. Малыш захлёбывался кровью и своим оргазмом; его тело дрожало, а сам он почти рыдал, когда Хонджун, поддерживая его под затылок точно младенца, насильно отнимал от своей шеи как от груди матери и укладывал на упругие подушки безнадёжно испорченного дивана. — Ты очень хорошо справился для первого раза, Малыш, — приговаривал ласково Хонджун, обтирая его приоткрытый окровавленный рот концом тяжёлой портьеры. Перед глазами всё двоилось и расплывалось от истощения. — А теперь нужно немного отдохнуть.  Малыш скривился и перевернулся на бок, подтянул неловко колени к перепачканному животу. Его всё ещё трясло, как от озноба, и Хонджун стянул с одного из кресел плед, чтобы укрыть его ноги. В безлюдном баре действительно могло быть прохладно. — Чон Уён, — проворчал Малыш сонно ему в спину, когда Хонджун решил, что тот уснул, и направился наверх в свой кабинет, где намеревался переждать разгоревшийся уже новый солнечный день. — Моё имя — Чон Уён, а не Малыш. Хонджун осторожно кивнул. Рана на шее только-только начала затягиваться. — С днём рождения, Чон Уён. *** Согласно найденным водительским правам в кармане джинс, через два месяца ему исполнялось двадцать три. Вполне созревший по человеческим меркам Чон Уён едва вступил в пору пубертата, если рассматривать его как представителя расы вампиров. Его клыки отличались остротой истинного хищника, а кожа в самых нежных местах краснела и вздувалась из-за крапивницы, от которой страдали поголовно все полукровки в первом поколении, и тот день, пока Уён спал на диване, трогательно подложив крупную ладонь под мягкую щёку, Хонджун провёл в раздумьях, чьего сына вскормил своею кровью. Двадцать три года назад он знал в Корее всех первородных, которые могли бы зачать, но ни на одного из них Уён не походил своими чертами даже отдалённо. Хонджун был уверен, что, проснувшись, Уён уйдёт из бара по-английски. Сбежит снова и снова вернётся лишь спустя пару недель, чтобы найти доказательства того, что не безумен. И за новой порцией крови. Но тот пропустил эту главу пьесы и возник на пороге кабинета Хонджуна уже к вечеру. По-прежнему бесстыдно обнажённый Уён привалился плечом к косяку и потребовал обещанный завтрак. Он вёл себя очаровательно нахально и наигранно смело, пока под надзором Хонджуна наспех омывал себя в крошечной душевой, но всё же дрогнул, когда тот глупой шутки ради вынул из мини-холодильника пакет свежей крови. На завтрак. В отличие от полукровок, первородные могли питаться только ею, что избавляло Хонджуна от мук выбора и бытовых хлопот вроде мытья бесконечной посуды или воскресных походов в продуктовый, но добавляло проблем других, решаемых, впрочем, полезными знакомствами, которыми рано или поздно вынуждено обрастали все вампиры, не могущие или просто нежелающие традиционно охотиться. — Расслабься, — смешливо фыркнул он, вдоволь насладившись зрелищем, и выгреб из недр шкафчика, где хранил запас специй для коктейлей, старую пачку рамёна. — Вот, приятного аппетита. А потом выметайся. — Так просто выгоняешь меня? — прохрустел Уён. Он грыз рамён прямо так, сухим, и безбожно крошил мимо стола на пол. Не то чтобы Хонджуна беспокоила грязь, но в его голове вдруг заворчал много лет назад навсегда умолкший голос, вечно призывавший к порядку, и он, не смея ему перечить, подставил под чужой острый подбородок деревянный поднос. — Я устал, малыш, — нетерпеливо пояснил Хонджун, — ты почти осушил меня, а я уже не молод. Позволь, мы обсудим твой кризис идентичности через неделю. А лучше через две. — Не молод? — он окинул его самым сальным взглядом, какой только видел Хонджун на своём веку. — Сколько тебе? Двадцать с небольшим? Ещё несколько часов назад ты был вполне себе резв. Его истинный возраст приближался к двум сотням, и, если мыслить в масштабах человеческой жизни, он родился чуть ли не вечность назад. Но в жизненном цикле вампира Хонджун всё ещё находился в самом начале, в первой четверти долгого существования. И если тело его и сохраняло юношескую свежесть, то разум его всё чаще впадал в состояние смертельной тоски, к которой больше склонны много пережившие старики, чья жизнь неумолимо клонилась к закату. — Я просто хорошо сохранился, — Хонджун убрал заполнившийся крошками поднос. — Правильно питаюсь, пью много жидкости. Соблюдаю режим. И тебе того же советую. — Он выдержал многозначительную паузу, а потом, закатив глаза, повторил. — Выметайся. Уже ночь на дворе, а у меня есть дела. Уён сощурился и вытер тыльной стороной ладони рот от остатков лапши. Рот, который ещё несколько часов назад краснел от крови Хонджуна. Малышу чертовски повезло. Из-за всего. — А если мне снова захочется? Хонджун распахнул для него дверь. — Не сегодня, малыш. И вряд ли в ближайшую неделю, — он надменно закатил глаза ещё раз, когда заметил скепсис в чужом взгляде, — я не говорил тебе не возвращаться. Приходи, если не сможешь сам справиться с голодом. С Уёна наконец сошло напускное веселье. Он поглядел на дверь, потом на Хонджуна. В его глазах запоздало просыпался ужас, который всегда сопутствовал первому разу, когда такие как он по-настоящему утоляли годами терзающую их жажду. Обычно по-животному кровожадно и летально для неудачливой жертвы. Но Уён всё же родился под счастливой звездой и, узнанный Хонджуном, не загубил пока случайно ни одной невинной души. Он ушёл оробелым и смущённым, неловко спустился по скрипучей лестнице вниз и, судя по звуку и приглушённой ругани, сбил один из стульев в баре. Хонджун отстранено подумал о нём как о славном ребёнке и в тот же день его забыл, как забывал о всех своих детях, найденных однажды и после его скоро покинувших. Они всегда уходили — в поисках приключений или ответов на вечные вопросы, и он, устав оплакивать их безрассудные головы, запретил себе к ним привязываться. Чон Уён напомнил о себе в канун Дня всех Святых, в который Хонджун наливал всем желающим в баре самый лучший свой виски, привезённый ещё лет семьдесят назад из Шотландии. Праздник был не чужд местной молодёжи, старый виски лился рекой, и Уён, взгромоздившись на высокий стул, тоже потребовал себе порцию. Он вызывающе оделся и раскрасил себя бутафорской кровью — под стать вампирам из подростковых сериалов, и Хонджун, разливая жидкий янтарь по бокал, едва смог сдержать смешок. Славный ребёнок. Исключительно славный, но дурачок — такой же как и все. — Приветик, красавчик, — фамильярно поприветствовал он Хонджуна, когда тот поставил перед ним бокал. — Что делаешь после закрытия? Хонджун так растерялся из-за его тона и откровенного вопроса, что ответил предельно честно: — Иду домой спать. — Какой скучный, — Уён влил в себя виски как воду и, будто набравшись от него храбрости, перемахнул через барную стойку. Другие посетители встретили это действо бурными овациями и весёлым свистом. — Может лучше поужинаешь со мной? Он лихорадочно облизывал губы, а его глаза осматривали Хонджуна жадно и жарко. Уён был голоден и оттого отчаян. К его чести, он продержался очень долго и, казалось, не успел ещё натворить глупостей. Если не считать той, что спутал Хонджуна с продажной девкой. Вот это он, конечно, зря. Хонджун неспешно обслужил нескольких клиентов, игнорируя взгляд, буравящий ему спину, протёр полотенцем стойку и подал знак Чонхо — надёжному вышибале на входе, чтобы больше никого не пускал. Время приближалось к четырём утра, пора было закругляться. Уён всё это время сидел прямо на стойке, беспечно болтая обтянутыми чёрной кожей ногами, он выглядел расслабленным и хмельным и, когда Хонджун стащил его одним движением на пол, даже не подставил руки. Упал плашмя лицом вниз. — Ты просишь меня об одолжении, — прошипел Хонджун ему в украшенное дешёвыми серьгами ухо, вздернув за тонкий ошейник на шее, — но делаешь это без уважения. — Ты что, цитируешь Крёстного отца? — прохрипел Уён, скосив на него глаза. На его скуле набухала ссадина, и воздух наполнился свежим запахом крови. — Тебе сколько лет?.. — На следующей неделе исполнится сто восемьдесят девять. И ты, малыш, сможешь прожить столько же, если перестаешь испытывать моё терпение. Он замер под его рукой, почувствовав настоящую угрозу, и Хонджун с упоением вдыхал его страх. Он много лет не охотился по-настоящему: в нынешнем веке охота стала ещё опаснее, чем в прошлом. И, если уж быть честным, человеческая кровь больше не была так чиста и вкусна, как раньше. Ничего уже не было как раньше. Их род не чтили как богов и не боялись как чудовищ из ночных кошмаров, превратив их существование в глупые романтические сказки. — Иди наверх и жди меня, — проговорил Хонджун, отпустив наконец Уёна и поднявшись на ноги. — Я приду, как только закончу здесь. Как ждёт преданный пёс хозяина, так же Уён ждал его, свернувшись в старом кресле Хонджуна, в котором тот часто проводил целые дни, если не успевал уйти из бара до рассвета. Уён мирно дремал; на первый взгляд такой невинный и чистый он всё же носил на себе печать дьявола, являющую себя, когда открывал свои чёрные глаза. — Чего ты хочешь? — спросил Хонджун, растормошив его за плечо. — Каков твой настоящий голод? — Не знаю, — проскрипел Уён сухим горлом. — Я так много съел и выпил сегодня, но всё ещё голоден и чувствую жажду. У меня внутри будто чёрная дыра. — Его взгляд заскользил по лицу Хонджуна, по его открытой шее, по голой в глубоком вырезе кофты груди и ниже. — Милая юбка, хён. И очаровательные коленки.  Хонджун отвесил ему оплеуху и схватил за подбородок, чтобы он глядел ему в глаза. — Не отвлекайся. Ты пытался испить чьей-то крови? Уён покачал отрицательно головой и, надув губы, пробубнил: — Я же не псих какой-то, чтобы кусать людей… — его тёплая ладонь всё-таки достигла колена и поползла выше по бедру. — Это же что-то вроде килта, да? — Хочешь узнать, ношу ли я под ним бельё? — уголки губ Хонджуна всё же дрогнули в полуулыбке. — Так за чем ты пришёл, малыш? Тот ли голод ты хочешь утолить? Уён дёрнул его на себя резко, и Хонджун навалился на него сверху, едва не разбив ему нос своим лбом. Он стал сильнее, чем в прошлую их встречу, и его руки усадили Хонджуна к себе на бёдра так легко, будто он ничего не весил. Уткнувшись ему в грудь, Уён заурчал довольно, его губы с интересом пробовали на вкус кожу ключиц, а ладони быстро нашли путь под плотную ткань юбки, действительно перешитую из старого килта. Раздался звук разрываемой ткани, и Хонджун поморщился. Он любил своё бельё. Очень удобное и очень дорогое, сшитое на заказ у хорошего мастера.  — Перестань рвать мою одежду, — проворчал он, опускаясь голыми теперь ягодицами на тёплую кожу Уёновых узких брюк. — Я куплю тебе новую. — Надеюсь, не такую безвкусную, как у тебя, — Хонджун с недоумением посмотрел на тугую шнуровку на месте его ширинки. — Это что, пояс верности? Уён рассмеялся ему в шею — хрипло и низко. Он расстегнул находящуюся где-то сбоку молнию, и, приподнявшись немного, стянул с себя кое-как брюки до колен. На его белье темнело мокрое пятно, и Хонджун с нажимом обвёл его пальцами. В тот раз, когда он впервые встретился с Уёном, даже не обратил внимание, насколько впечатляюще тот был одарён, и теперь с любопытством оттянул резинку, пошло брендированную надписью Calvin Klein. Хонджун провёл несколько раз ладонью по увитому венами члену и хмыкнул: — Не такой уж ты и малыш, да? — Просто у тебя крошечные ладошки, хён, — вдруг чего-то засмущавшись сказал Уён. — И ты весь целиком тоже… Такой милый, такой мягкий, — он крепко сжал его ягодицы, придвинув к себе вплотную, — такой аппетитный. Они медленно тёрлись друг о друга, и Уён издавал все эти восхитительные звуки от которых даже у Хонджуна, провёдшего много ночей в объятиях разных женщин и мужчин, кровь в венах бежала быстрее. Он давно уже не чувствовал себя таким желанным, и голова его немного кружилась от близости и от осуждающего шепота, слышимого где-то на фоне. Хонджун отмахнулся от него, как отмахивался всегда, и позволил себе сполна насладиться чужою юностью. Когда всё закончилось, и тяжело дышащий Уён инстинктивно потянулся к его шее, Хонджун остановил его и, с трудом распрямив затёкшие ноги, слез с его колен. Это было жестоко, но он не мог позволить ему с себя кормиться, и чем раньше будут установлены границы, чем проще им двоим будет потом расстаться. — Натягивай свои штаны и, ради всего святого, смой с лица эту красную дрянь, — проговорил Хонджун, оправляя складки измятой и запачканной их общей спермой юбки, — я приглашаю тебя на цивилизованный завтрак. Он привёл его к себе домой и много лет спустя так и не смог себе объяснить, зачем и почему это сделал. Возможно, в этом виновен был всплеск эндорфинов после секса, вызвавший что-то вроде временного помутнения рассудка. Хонджун жил в нескольких станциях метро от Итэвона в новой квартире в современном жилом корпусе, и Уён, казалось, очень удивился, когда впервые переступил через порог. Он оглядывал дорогую мебель и технику, приоткрыв рот, и испугался последней модели робота-пылесоса, как раз дочищавшего угол в кухонной зоне. — Маленький бар приносит столько денег? — Моя семья успела кое-что скопить за… — Хонджун призадумался, пытаясь вспомнить, в каком году его прадеду пожаловали титул при королевском дворце, — плюс-минус десять веков. Извини, я мало интересуюсь историей. — Он распахнул дверцу холодильника и вынул из непрозрачного контейнера запечатанный пакет крови. Точно такой же, какой в шутку предлагал Уёну в его прошлый визит. — Не стой столбом, сядь куда-нибудь. Чуть замешкавшись, Уён устроился за обеденным столом, за которым Хонджун сам никогда не сидел в силу его бесполезности. Как и вся кухня, стол стоял здесь скорее для виду, чтобы у нечастых гостей не возникало неудобных вопросов об его отсутствии. Хонджун разлил кровь по высоким резным стаканам из чистейшего хрусталя и подал один Уёну. Тот посмотрел на него с замешательством и отвращением, будто не выхлестал в прошлый раз даже больше. — Соломинку? — предложил Хонджун невозмутимо. Он прислонился спиной к холодильнику и, подавая пример, отпил прямо через край. — Или долить тебе сверху водки? Уён долго сидел, глядя на стакан не моргая, и лежащие поверх столешницы руки его дрожали, а зубы кусали губы. Он хотел, но что-то останавливало его. Может природная брезгливость, свойственная в той или иной степени всем молодым людям. — Я не смогу… — глухо произнёс Уён наконец. — Это же кровь. Хонджун закатил глаза и постучал нетерпеливо ногтями по поверхности своего прохладного бокала. — Очевидно, что не томатный сок, — он хлопнул раздражённо ладонью по столу, и Уён вздрогнул от резкого звука. — Пей, я вижу, что ты хочешь. Тебе придётся привыкнуть к этому виду. Ты не будешь кормиться от меня вечно и вряд ли сможешь самостоятельно охотиться в ближайшее время. Уён вскинул на него вопрошающий взгляд. Хонджун уже знал, что услышит. Почти все они спрашивали у него одно и то же. — Это обязательно? — Твоя крапивница ведь сошла, — начал Хонджун издалека, — я прав? — Просто потому, что уже не так жарко, — не понял его намёка Уён. — Пятна всегда бледнеют осенью. Хонджун выхватил из подставки нож для мяса и, подойдя к Уёну в один широкий шаг, полоснул его им по запястью. Порез раскрылся, и кровь хлынула на светлый стол. Уён вскрикнул от ужаса и боли, он рефлекторно старался прижать порез ладонью, но это никогда бы не сработало; любой другой умер бы на его месте спустя несколько минут, но Уёну суждено было жить практически вечность. — Я сказал тебе: пей, — Хонджун рявкнул на него сверху и, подхватив бокал, влил ему содержимое в рот насильно. Уён захлёбывался, но пил, его кадык вздрагивал, когда он против воли делал один глоток за другим, и распахнувшиеся глаза его наконец налились алым. — Вот так, малыш, пей до дна. А теперь гляди на свою рану. Порез на запястье затягивался прямо на глазах, покрывался светлой нежной кожей без намёка на рубец. Уён как заворожённый смотрел на руку и сжимал и разжимал кулак, проверяя сухожилия. — Решишь ли ты пить или нет, твоя жизнь всё равно будет длинной и полной разной боли. И кровь поможет сделать её хоть немного выносимой, — Хонджун вытащил из шкафчика пачку салфеток и бросил её в засыхающую лужу на столе. — Убери за собой и проваливай. — Ты просто ненормальный, — выговорил плохо двигающимися губами Уён и, шатаясь, встал на ноги. — Да пошёл ты!.. Когда за ним громко захлопнулась входная дверь, Хонджун устало растёр горящее лицо ладонями и взялся за тряпку. Он всё-таки терпеть не мог детей. *** Хандра всегда достигала своего пика ко дню рождения. Хонджун закрывал бар на небольшие каникулы, а сам закрывался дома один на один со своими воспоминаниями, завернувшись по самые глаза в одеяло на огромной кровати. Имей он возможность выпивать, выпивал бы каждый день, топя свою боль от одиночества и тоски в бутылке рома или терпкого виски, а так ему оставалось только жечь свои лёгкие сигаретным дымом, смотреть по сотому кругу фильмы и перебирать старые открытки. Вот уже почти двести лет каждый год отец дарил Хонджуну открытку с поздравлениями и обязательными наставлениями, которые никогда не повторялись. Хонджун хранил эти открытки в старинной лакированной шкатулке, и, получая новую, всегда пересматривал старые. Самые ранние писались на рисовой бумаге тушью, и он ценил их больше всего, потому что получал их в те годы лично. Касаясь бумаги, он чувствовал тепло отцовских рук и его объятий, вспоминал глаза — совсем непохожие на его собственные, но всегда глядящие на него с любовью. Хонджун был возлюбленным сыном и оставался им до сих пор, но отец много лет жил на другой стороне земного шара в глухой деревне без толковой связи, и последние лет тридцать их общение ограничивалось редкими письмами, которые Хонджун всегда ждал и боялся однажды не получить. Шёл дождь, и Хонджун распахнул все окна в квартире, впуская внутрь свежесть и прохладу запоздавшей в этот раз осени. Отец рассказывал, что Хонджун родился в грозу, и его мать, страдающая от боли всю ночь, повторяла до самого конца, что это к большому счастью. И в память о ней он старался жить счастливо и честно, чтобы она ушла не напрасно. Он досматривал «Завтрак у Тиффани», когда обычно молчащий домофон его квартиры ожил. Он трезвонил требовательно и как-то даже нервно, и Хонджун, решивший сперва его игнорировать, на четвёртый звонок всё-таки поднялся с кровати. Гостей он откровенно не жаловал, но, увидев на экране насупленную мордашку Уёна, растерялся и дверь зачем-то открыл.  — Приветик, — куда скромнее, чем на прошлой неделе в баре, проговорил Уён и прямо через порог протянул перевязанную лентой плоскую коробку. — Ты упоминал, что у тебя скоро день рождения. Не знаю, раньше я или позже… — Ты не можешь быть уже голоден, — оборвал его Хонджун на полуслове и машинально принял подарок. — Зачем пришёл? Уён стушевался ещё сильнее от такого холодного приёма. — Хотел извиниться, — выдохнул он, неловко улыбнувшись, — и поблагодарить. И задать несколько вопросов… Если бы Хонджун мог страдать от головных болей, у него обязательно разыгралась бы мигрень. Взволнованный голос Уёна звучал выше на тон или два и проникал в самый спинной мозг, вызывая там чесотку. Поморщившись, Хонджун сжал переносицу пальцами. Конечно, у Уёна было, что спросить, но так не хотелось с этим всем сегодня возиться. Ещё не все фильмы пересмотрены и не все открытки перечитаны.  — Малыш, давай отложим ликбез? У меня действительно сегодня день рождения, и я немного не в настроении. — И ты совсем один? — Если ты собрался задавать мне такие вопросы, — ощетинился Хонджун и попытался закрыть дверь, — то сразу проваливай. Уён просунул ногу в щель и взвизгнул от боли, когда Хонджун безжалостно придавил ему ботинок. — Ты не можешь меня вот так бросить! — завопил Уён в просвет. — Это не по-людски! — А я и не человек! — пропыхтел Хонджун, держа оборону. — Иди домой. Замок соседской двери щёлкнул, и они оба — Хонджун и Уён — замерли. Ни один из них почему-то не подумал о жильцах. — Эдвард-хён, у вас всё в порядке? Живший последние три года в квартире слева Чхве Сан был неплохим малым. Очень скромный и тихий он никогда не предпринимал попыток сблизиться, как часто делали другие соседи, и Хонджун быстро проникнулся к нему симпатией. Но сейчас он хотел убить его за так некстати проснувшиеся любопытство и сердобольность. — Неудачный брейкап, — нелепо отшутился Хонджун, открыв всё-таки дверь. Уён моментально воспользовался ситуацией и, оттоптав ему ноги, скользнул в квартиру. — Прости за шум. Лицо Сана зарумянилось от смущения, и, поклонившись неловко, он попятился. — Если вдруг нужна помощь… — О, нет, я справлюсь. Спасибо. Хонджун захлопнул дверь и развернулся на пятках. Он был зол и готов на расправу. Ни разу за его довольно долгую жизнь никто не смел вламываться к нему домой. — Так тебя зовут Эдвард? — ошарашено спросил Уён. — Как вампир из Сумерек? — Да! — рыкнул Хонджун, а потом, осознав суть вопроса, поспешил исправиться, — то есть — нет! Не совсем! — он вдохнул поглубже, надеясь успокоиться, и убрал с пылающего от гнева лица растрепавшиеся волосы. — Моё второе имя — Эдвард, в честь деда моей матери, а не дурацкого персонажа дурацкого фильма. Не могу же я двести лет подряд зваться одинаково. — Сто восемьдесять девять, не округляй, — поправил его Уён. — Так как тебя зовут?  — Мать дала мне имя Ким Хонджун. Уён расплылся в довольной улыбке и стащил ботинки, очевидно планируя остаться подольше. — Приятно познакомиться, Ким Хонджун. Он с большим комфортом расположился на диване, всем своим видом демонстрируя намерение никуда с него не сдвинуться в ближайшее время, и Хонджуну ничего не оставалось, как предложить ему гостевые тапочки и чего-нибудь выпить. Выпивки в его доме всегда было в достатке, пусть сам он и не мог пить спиртного, но для редких гостей старался хранить всё самое лучшее, чего даже нельзя было найти на полках в его баре. Уён пил свой старый виски медленно и засыпал Хонджуна вопросами, которые тот слышал много раз до этого и отвечать на которые в какой-то момент стало рутиной. Он рассказывал ему про прошлое и настоящее, про общины при церквях, где можно было разжиться на воскресных мессах кровью, и пообещал привести его в лоно церкви, на что Уён наморщил нос. — Не веришь в Бога, малыш? — насмешливо спросил Хонджун, забирая у него опустевший бокал. — Я даже в себя не верю, — отозвался тот несколько угрюмо и снова повторил, — это обязательно? — Если у тебя есть знакомые, готовые жертвовать тебе пару литров своей крови ежемесячно, то, конечно, без этого можно обойтись. Но я бы всё равно советовал тебе захаживать в церковь хотя бы изредка, там ты сможешь завести действительно полезные знакомства и друзей, с которыми получится провести гораздо больше времени, чем с людьми. — Тебе, как я погляжу, это не помогло, — уколол его Уён, — сегодня твой день рождения, а ты один. Где же твои друзья из общины? — А кто тебе сказал, что я туда хожу? Голос его не дрогнул, но что-то внутри всё равно всколыхнулось, может, это обида ребёнка, оставшегося без внимания и подарков в праздник. Ещё четверть века назад всё было иначе; ещё двадцать пять лет назад он никогда не был один, но ничего уже не вернуть, как и не поднять из могил всех ушедших.  Хонджун мыл бокал и размышлял о том, как бы выпроводить незваного гостя без очередного скандала, который поднимет на уши весь жилой комплекс, а Уён шатался из угла в угол, разглядывая все безделушки, скопленные за много лет кочеваний и пылящиеся теперь на полках. За почти два века Хонджуну довелось много где пожить и что повидать, его род никогда не мог вести осёдлый образ жизни в силу очень медленного старения, и обычно уже к семидесяти годам постоянные перемещения становились настоящим проклятием. На нынешнем месте он прожил пять лет, пройдёт ещё немного, и ему снова придётся сниматься с якоря и отправляться в очередное одинокое плавание.  — Это твоя мама? — Уён показал на обрамлённый багетом маленький холст, стоящий на самом верху стеллажа. — Глаза один в один. Я вот тоже копия своей матери. И тоже танцую. Преподаю малышам и иногда выступаю вместе с разными группами. Ты любишь концерты? Я смогу достать для тебя… — Да, это моя мать, — Хонджун обтёр руки полотенцем. — Не трогай там ничего. — Тут рамка упала, — Уён приподнялся на носках и, обрушив походя половину других мелочей, вытащил с полки чёрно-белую фотографию, намеренно убранную с глаз долой ещё год назад. — Так ты всё же умеешь улыбаться! — Он повернулся с самым идиотским выражением лица, которое только довелось Хонджуну видеть. — С кем это ты такой счастливый? Хонджун долго молчал, прикрыв глаза. Смотреть на фото всё ещё было выше его сил, следовало всё-таки сжечь его, как и другие их общие снимки, по-прежнему хранящиеся в большом кожаном альбоме в коробке в дальнем углу гардеробной. Прошло много лет, но боль так и не утихла, и Хонджун думал временами, что не утихнет уже никогда, так и будет вечность его сердце кровоточить при каждом упоминании.  — Это мой близкий друг, — смог выговорить он всё же. — Мой… мой друг, да. Его звали Пак Сонхва, и Хонджун знал его всю жизнь: от рождения его до самой смерти, явившейся по приглашению. Его мать пришла холодным утром в начале марта в третий год правления Хасэгавы Ёсимити, почти сразу после неудавшегося восстания, унёсшего много жизней. Отец Хонджуна покинул те края за несколько лет до событий, оставив его впервые жить одного, потому что признал наконец достаточно зрелым, чтобы быть способным принимать самостоятельные решения. И небольшой сельский госпиталь, который они держали вдвоём вот уже полвека, остался ему на попечение.   Она была на сносях, и Хонджун, признавшей в ней сестру, начал оплакивать её заранее. Её кожа отличалась особой белизной, а старый выговор выдавал большой возраст. Он кормил её вечерами собственной кровью, а она его — рассказами о своей жизни, чтобы ему было чем развлекать ребёнка, когда её не станет. Она жила уже вечность и вечность была любима, пока восстание не забрало её мужа, и, будучи мудрой женщиной, в одну из тёмных ночей принудила Хонджуна принести древнюю как мир клятву на крови, что он будет любить её дитя как своё.  Она была прекрасна, и даже беременность не портила её изящной красоты. Хонджун заботился о ней как о любимой женщине до самого конца, а когда пришло время, впервые в жизни провёл несколько часов в молитвах. В ту тёмную ночь он поклялся никогда не зачинать детей. Она кричала от боли, срывая голос, и потоки алой горячей крови лились из неё на белые простыни, пока из её чрева не вышел ребёнок. Крошечный и уродливый как все новорождённые младенцы. Вдохнув впервые, он закричал, и его мать улыбнулась так счастливо, будто собиралась прожить с ним целую жизнь. Дрожащими руками Хонджун перерезал пуповину, и положил рыдающего ребёнка на всё медленнее вздымающуюся грудь матери. — У нас сын, — сказал Хонджун, исполняя её последнюю волю. — Дай ему имя. — Сонхва из рода Пак, — выдохнула она и навсегда закрыла глаза. Как и обещал, он любил его. Как сына, как брата, как близкого друга. Как мужчину. Сонхва вырос непохожим на свою миниатюрную мать, он был смугл и достаточно высок, и ненавидел саму свою суть. Он принимал кровь с отвращением и плакал безудержно часами, когда терял своих слишком быстро стареющих друзей, его сердце было горячо, а сам он вспыльчив, и Хонджун, наверное, был ему никудышным отцом, но действительно обожал его больше всех на свете и баловал, как не баловал больше никого и никогда. Он находил ему братьев и сестёр в надежде, что они разделят с ним вечность, но они покидали их рано или поздно, разбивая им обоим сердце. Хонджун готовился к этому моменту с тех пор, как Сонхва исполнилось шестнадцать, но когда тот всё же влюбился, испытал ни с чем несравнимое чувство ревности, выжигающее изнутри. Он бесновался несколько недель, запрещая им видеться, и Сонхва, которому уже почти стукнуло восемьдесят, возненавидел его всем сердцем, как только сын может ненавидеть строго отца. Она была балериной в местном театре, и Хонджун проклинал себя за то, что когда-то пристрастил Сонхва к танцам. Ей было едва за двадцать, и она не выделялась ни красотой, ни талантом, но дала вкусить Сонхва вкус свободы и научила его быть счастливым. Она была самой обычной, человеком, и Хонджун пустил всё на самотёк, устав бороться с горячим любящим сердцем. Век людей не долог, а век их любви — ещё короче, Сонхва, решил он тогда, придётся выучить этот урок столько раз, сколько понадобится, чтобы запомнить. Вопреки всем запретам он открылся ей через год на их годовщину, и она ожидаемо ушла, оставив помолвочное кольцо на краю раковины в номере отеля. Сонхва пролил океан слёз, а Хонджун, держа его в объятиях, утешал, как утешал бы отец. И не в чем ему было себя винить, но всё равно винил, потому что не должны родители жить дольше своих детей. Хонджун нашёл его холодное уже тело в спальне утром. Он лежал в постели с пронзенным собственными руками сердцем. Старинный кинжал утопал в его груди по самую рукоятку, но лицо Сонхва выглядело безмятежным и спокойным. Он ушёл, не желая терпеть больше жизнь, которую не может провести с любимыми рядом. Он стал по-настоящему свободным, и ему не было дела до того, как Хонджун будет дальше жить без него. — Ты любил его, — сказал Уён, выдёргивая его из круговорота воспоминаний. Он бережно положил рамку обратно на полку ровно так, как она лежала до этого: фотографией вниз. — Почему ты спрашиваешь меня об этом? — Это не вопрос, — он подошёл к Хонджуну ближе и невесомо коснулся его щеки. — Ты плачешь. — Я просил тебя ничего не трогать, — злясь и на Уёна и на себя самого произнёс он глухо. Горячие слёзы капали одна за другой, и Хонджун ничего не мог с этим сделать, кроме как утирать их рукавом пижамной сорочки. — И тебе лучше уйти. Мне нужно побыть одному. Уён обнял его против воли, его большие ладони легли на затылок и поясницу и вжали в себя. Хонджуна давно никто не обнимал с такой искренностью и вниманием, и слёзы хлынули неудержимым потоком, пропитывая насквозь плечо Уёновой футболки.  — Ты уже достаточно был один, — проговорил Уён, увлекая за собой на диван. — Позволь мне с тобой сегодня остаться. Он держал его на руках и медленно гладил по спине, проявив неожиданную тактичность, а Хонджун впервые за долгое время испытал жгучий стыд, но даже он не мог пересилить боль утраты, и Хонджун плакал и плакал, пока не уснул, уткнувшись покрасневшим носом Уёну в шею. Его сон был беспокоен и недолог; когда он разлепил склеившиеся мокрые ресницы, за окном только начало смеркаться, а футболка лежащего рядом с ним Уёна не успела просохнуть. — Такой старый суровый вампир, а слюни пускаешь во сне, как мой младший брат, — Уён хихикнул и в доказательство ткнул пальцем в тёмное пятно на груди. — Тебе придётся дать мне какую-нибудь майку. — Твой брат тебе родной? — зацепился за факт Хонджун. — У нас разные отцы, — будто нехотя признался Уён. — Моему брату семь. Та ещё заноза в заднице. Понадобилось непозволительно много времени, прежде чем до Хонджуна дошла суть.  — Ты приёмный? — С какой стати?! — искренне возмутился Уён и даже сел на диване. — Но ты не мог просто родиться! Все дети их рода жили за счёт своих матерей, и Хонджун не знал исключений. Женщины всегда умирали при родах, от них оставалась лишь обескровленная оболочка с переломанными изнутри костями, и мужья жили с этим грехом остаток жизни, воспитывая своих желанных детей в одиночестве. — Это было не просто, но я смог, — немного горделиво заявил Уён, будто в том, что он появился на свет, была исключительно его заслуга. — У моей матери была угроза выкидыша на седьмом месяце. — На седьмом месяце это называется угрозой преждевременных родов, — машинально поправил его Хонджун, тупо глядя в стену. — Так она тебя не рожала… Ей делали кесарево на два месяца раньше срока. — Так всё и было, — кивнул Уён. — Наука не стоит на месте, и меня выходили. — Не стоит, — задумчиво повторил за ним Хонджун. Он протянул руку и пригладил Уёну растрепавшиеся волосы. — Ты всё же родился под счастливой звездой, малыш.  Уён перехватил его запястье и потёрся носом о ладонь, как трётся требующий ласки кот. — Можно у тебя переночевать? Я живу очень далеко отсюда, а уже темнеет. Хонджун усмехнулся и схватил его за щёку. Уён запищал ультразвуком, а потом рассмеялся. — Не под настолько счастливой, — Хонджун, старчески кряхтя и охая, слез с дивана. — Я поищу, во что тебе переодеться. Они прощались очень неловко. Хонджун не мог дождаться, когда Уён уйдёт, и не смел глядеть ему в глаза, так и стыдясь своей слабости, а тот, переминаясь с ноги на ногу у порога, казалось, всё ещё рассчитывал остаться на ночь. — Спасибо, что всё-таки ответил на мои вопросы.  — Ты взял меня практически измором, — Хонджун открыл для Уёна дверь. — Не буду желать тебе безопасно добраться до дома. Очевидно, с тобой всё будет в порядке. Уён улыбнулся и вдруг подался вперёд, его ладонь легла на шею, горячее дыхание опалило губы, и оцепеневший на мгновение Хонджун всё же смог в последний момент отвернуться. — Это лишнее, Уён. Тебе пора. Он ушёл, а Хонджун ещё долго стоял перед запертой дверью как оглушенный. Насыщенный эмоционально день просто выбил его из колеи, и ему потребуется много ночей, чтобы залатать пробитые сегодня в его броне бреши. Уже ночью он нашёл перевязанную синей лентой коробку, брошенную небрежно на полку в прихожей. Подарок, который принес с собой Уён. Его подарок на день рождения. Хонджун с непонятным трепетом развязал ленту, снял крышку и потом громко, во весь голос расхохотался. — Вот же маленький ублюдок! *** Он боялся, что Уён повадится ходить к нему в гости, раз уж знал теперь, где его можно найти в светлое время суток, когда Хонджун не мог выйти на улицу, не обернувшись с головы до пят во что-нибудь не пропускающее солнечный свет. Но тот не приходил, может обидевшись за то, что Хонджун его тогда выпроводил, или просто решил действительно чтить его границы. В бар он тоже долго не захаживал, Хонджун каждый вечер искал его глазами среди посетителей, но Уёна не было, и на третью неделю его отсутствия он поймал себя на мысли, что беспокоится. Уёну пора уже было кормиться, и, либо он всё же нашёл себе друга, готового подставить шею, либо упрямо решил голодать, отрицая саму свою суть. Хонджун знал таких детей и знал, как плохо они заканчивали, поэтому, когда тот всё же явился и влез на своё привычное место за барной стойкой, испытал изрядное облегчение, смутившее его в тот же момент. Ему не следовало привязываться, но, казалось, именно это он и сделал всего за несколько встреч. — Соскучился по мне? — спросил Уён сразу же, как только сложил беспокойные руки на стойке. Движения его были дёрганные, нервные, а сам он — вертляв и чересчур возбужден, и Хонджун догадался, что тот дошёл до края. — А у меня сегодня день рождения. — И где же твои друзья? — не смог не отплатить ему его же монетой Хонджун. — Не вижу многочисленной группы поддержки. — Мы виделись днём, и им не нравятся такие унылые бары, — просто ответил Уён, а после чуть приподнялся на стуле и заговорчески прошептал, — угостишь меня сегодня, хён? — В виде исключения, — Хонджун достал с полки бутылку виски и щедро плеснул в бокал. — Как подарок ко дню рождения. — Он толкнул бокал Уёну и, не удержавшись, щёлкнул по носу. — А теперь, малыш, позволь мне спокойно поработать. Время, по ощущению, едва ползло, людей было не так уж и много — ночью обещали первые заморозки, и все завсегдатаи, видимо, решили провести нынешний вечер дома в компании пледа, а не бокала горячительного и хитов Дэвида Боуи, но к закрытию бара Хонджун всё равно чувствовал себя измотанным. Скорее от скуки и неспешных разговоров с такими же скучающими клиентами, чем от процесса смешивания и взбалтывания. В начале пятого, после того, как пересчитал самых стойких выпивох по головам, он отправил клюющего уже носом Уёна наверх, а сам пошёл душевно прощаться с каждым хмельным гостем по отдельности, чтобы ускорить момент их отбытия. По его же правилам бар работал до последнего клиента, и в интересах Хонджуна было поскорее от них избавиться. — Не ожидал, что ты такой радушный хозяин, — проговорил Уён, когда Хонджун добрался наконец до кабинета. — Меня выгонял из дома едва не пинками. — Ты был незваным гостем, — парировал Хонджун невозмутимо и снял тесный пиджак, расстегнул пару пуговиц на шелковой рубашке. — А это бизнес. Есть разница.   — Я ведь даже принёс тебе подарок, — напомнил лукаво ему Уён. Он полулежал в кресле, бесстыдно широко расставив ноги, и ширинка его джинс однозначно топорщилась. — Подошёл размерчик? Хонджун фыркнул. Эта провокация была просто смешна. — Не подошёл. Да и фасон не мой, — он резко пнул Уёна по колену, чтобы тот свёл бёдра, и опёрся о них ладонями. — Не люблю женское кружевное белье. Мошонку натирает. Хонджун выдержал Уёнов тёмный взгляд и жёстко произнёс: — Поднимайся. Я не собираюсь тебя сегодня трахать. Он грубо вздёрнул Уёна на ноги за ворот толстовки и приспустил свою рубашку с одной стороны, больше обнажая шею. — Кормление не должно сопровождаться совокуплением, это плохой паттерн поведения. Ты же не хочешь в будущем пускать кровь партнёрам каждый раз, когда вы занимаетесь любовью? Поверь, это портит отношения. Хотя и не могу не согласиться: очень приятно, — Хонджун положил ладонь Уёну на затылок и настойчиво притянул к себе. — Твоя сегодняшняя задача — не испачкать мне рубашку. Она из натурального шёлка. Уён по инерции ткнулся ему носом в шею и так замер. На смену его показной развязности пришли нерешительность и человеческая боязнь поранить; он очевидно не мог сообразить, куда ему следует деть руки и как правильно сделать укус. То, что он так запросто провернул в состоянии эйфории, тяжело было исполнить теперь, находясь в полном сознании, и не то чтобы Хонджун не понимал его затруднений, но Уёнова медлительность несколько раздражала, и, быстро потеряв всякое терпение, он закатил глаза. — Ты можешь обнять меня, если так будет удобнее, и… — Хонджун длинным ногтем нацарапал на своей шее треугольник, — удачнее всего кусать вот сюда. Здесь артерия, кровь будет хорошо идти. — Тебе будет больно? — прохрипел Уён, припадая губами к отмеченному месту.  — Да, — Хонджун зажмурился. — Но недолго, если ты всё сделаешь аккуратно. Клыки вошли в шею как в масло, Хонджун услышал треск лопнувшей кожи и звук первого глотка. Уён пил жадно, урча от удовольствия, его руки лежали у Хонджуна на пояснице, и когда он предпринял первую попытку отстраниться, сжали так крепко, что хрустнули кости. — Достаточно, малыш, — выдохнул Хонджун. — Не то мне придётся провести в постели следующие сутки. Уён разочарованно хныкнул, но его зубы всё же покинули шею, и на их место тут же пришли жадные губы. Он сцеловывал каждую выступившую каплю крови, пока рана полностью не закрылась, и продолжил целовать и дальше, поднимаясь медленно выше: к чувствительному месту за ухом, к углу челюсти, к скуле… — Достаточно, — повторил Хонджун настойчивее. Он сделал шаг назад, а потерявший опору Уён пошатнулся как пьяный и осел обратно в кресло. Лицо его раскраснелось, а взгляд был затуманен. — Твоя кровь другая, — проговорил он тихо, когда с него немного сошёл дурман. — Вкус ярче.  Придирчиво оглядывающий себя в зеркале Хонджун угукнул. — Она чистая. Без алкоголя и другой дряни, которой пичкают себя люди, — он оправил ворот рубашки и удовлетворённо улыбнулся своему отражению. — Ты молодец, малыш. Ни одного пятна не осталось. Солнце зимой вставало совсем поздно, и Хонджун после работы успевал обычно немного пройтись до наступления рассвета. Одетый не по погоде Уён шёл сегодня рядом; нахохлившись точно воробей, он прятал руки глубоко в карманах и был теперь молчалив и спокоен. Голова его, должно быть, прояснилась, и он думал о чём-то, нахмурив свои подкрашенные тонкие брови. — Хён, — заговорил Уён, когда им пришла пора расстаться на автобусной остановке. — Приведи меня в церковь, пожалуйста. Хонджун удивлённо поднял брови. — Ты вдруг уверовал? Уён потупил взор и перекатился с пятки на носок. — Просто подумал, ты ведь не всегда будешь рядом. А я никогда не смогу… — он вскинул смущённый взгляд. — Ну, понимаешь, укусить кого-то другого. Хонджун не стал с ним спорить. Уж он-то знал, рано или поздно Уён преодолеет и этот рубеж, научится кормиться от кого-то другого. От кого-то достаточно близкого, кто ему доверится. — Месса в полночь с воскресенья на понедельник. Оденься прилично. *** Хонджун нервничал. Последний раз он посещал церковь в год, когда умер Сонхва, а после никакие силы не могли его туда затащить. Он не хотел следующую вечность принимать соболезнования и ловить на себе все эти сочувствующие взгляды, от которых становилось только хуже, а проблему с доступом к крови удалось решить достаточно быстро: несколькими телефонными звонками и официальными письмами за личной печатью. А теперь вот он стоял напротив церкви в тени рекламного щита и, дожидаясь Уёна, курил уже третью сигарету. — Приветик! — слишком громко для такого позднего часа поприветствовал его Уён, возникая словно из ниоткуда. Он был в тёмном длинном пальто, из-за широкого отворота которого виднелся замятый ворот белой рубашки. — А мы не опоздаем? Две минуты до полуночи. Хонджун обречённо взглянул на здание кирпичной церкви и затушил сигарету. Тянуть больше было невозможно. — Тебе придётся назваться моим сыном, — спохватившись, сказал он Уёну уже перед самыми дверьми, за которыми прозвенел колокольчик, предвещающий начало мессы. — Не удивляйся, это старая традиция. — А что ещё мне нужно говорить? Есть какое-то правильное приветствие? — Не знаю, — покачал головой Хонджун и повернул холодную кованую ручку. — Я не ходил в церковь почти четверть века, здесь всё могло поменяться. Но всё осталось так, как было ещё в его детстве, только лица сменились. Он не знал почти никого из присутствующих, кроме читающего на латыни Евангелие священника и старого отцовского друга, вернувшегося вновь в страну после долгого отсутствия. Тот сидел в первых рядах, и Хонджун малодушно надеялся не попасться ему на глаза. Он увлёк крутящего любопытно головой Уёна за собой на галёрку, чтобы их случайно не попросили читать священные тексты, и, прежде чем опуститься на твёрдую лавку, по выработанной десятилетиями привычке перекрестился: осенил крестом лоб, уста и грудь. Мессы были по-прежнему скучны, а убранство церкви скромно, чтобы можно было занять себя рассматриванием витражей и алтаря. Хонджун прикрыл глаза, рассчитывая немного подремать. — Все такие молодые, — шепнул Уён спустя минут пять. Он весь вибрировал от возбуждения и продолжал вертеться, пусть и старался делать это незаметно. — Не обманывайся их юностью, — Хонджун придавил бедро Уёна ладонью, пригвождая его к месту, — первый ряд занимают отцы, возраст которых перевалил за пять сотен, хоть им и не дашь так сходу больше тридцати пяти. — А сюда приходят обычные смертные? Хонджун приоткрыл один глаз, чтобы взглянуть на Уёна особо укоризненно. — Все мы смертны. Просто живём дольше, — он выдержал паузу, дожидаясь начала новой песни, чтобы укрыть за нею шепот. — Люди здесь бывают, но очень редко. Кто-то говорил мне, что они подсознательно чувствуют угрозу и больше не возвращаются. А теперь будь добр заткнуться. Уён терпеливо высидел всю мессу и даже удержался от новых вопросов, когда мальчишка-министрант пошёл между рядами собирать пожертвования, и Хонджун сбросил в шкатулку горсть золотых дублонов, но едва не получил сердечный приступ с началом обряда причастия, ради которого Хонджун его и привёл. — А ты не пойдёшь? — шептал он на грани паники, когда Хонджун подтолкнул его в спину, чтобы встал в очередь к священнику. — Что я должен буду сделать? — Исповедаться, конечно. А потом вкусить Тела Христа и Крови Его. — Ты же шутишь?.. — глаза Уёна стали огромными. — О, чёрт, ты не шутишь! Хонджун, не удержавшись, отвесил ему затрещину, которую сам не раз получал за шалости в церкви от отца своего. — Не бранись, ты в храме Божием, — сказал он сурово, а, заметив, как губы Уёна побледнели, фыркнул смешливо. — Перестань трястись. Преклонишь колени перед святым Отцом, назовёшь своё имя, скажешь, что ты мой сын и пришёл впервые. Дальше он сам укажет, что тебе делать, — Хонджун подтолкнул его ещё раз. — Иди уже, ты тормозишь процесс. Я подожду тебя на улице, здесь душно. Он укрылся за стволом старого дуба, всё ещё сохранившего на своих ветвях немного листьев. Курить не хотелось, но Хонджун всё равно подпалил сигарету, просто чтобы убить скуку. Из церкви понемногу начали выходить прихожане, одарённые пакетами со свежей кровью, и он инстинктивно вжался спиной в дерево, боясь быть обнаруженным. Уён выбежал из церкви последним, он спустился по ступенькам едва ли не кубарем и тут же безошибочно определил место убежища Хонджуна. — В чаше была налита кровь! — выпалил он, активно жестикулируя. В уголках его губ всё ещё алели капли, и Хонджун стёр их ему большим пальцем. — Конечно, кровь, дурачок. А ты чего ждал? — Причащаются же вином. — Не здесь, — он улыбнулся и потянул Уёна за рукав пальто к воротам, — идём малыш, я отвезу тебя домой. Время уже позднее. Он и правда жил довольно далеко, в пригороде, и весь долгий путь до дома восторженно делился впечатлениями и похвастался даже новыми знакомыми, с которыми успел переброситься парой слов после обряда. Следящий за дорогой Хонджун слушал его речи вполуха, просто стараясь кивать и поддакивать в нужных местах, и из-за этого пропустил вопрос, который требовал от него ответа. — Так это нормально, что у священника ногти накрашены? Хонджун неопределённо замычал. — Просто это Минги. — Просто Минги? Звучит как диагноз. — Ещё лет двадцать назад этот “священник” играл в не самой успешной рок-группе и жизнь вёл соответствующую, — пояснил Хонджун, когда встал на долгом светофоре. — Ему даже пятидесяти нет. Совсем ребёнок. Я приглядываю за ним здесь по просьбе его отца, пока тот сам не может вернуться в Корею. И в церковь эту он его пристроил. Не самое для него подходящее место, но, зная Юнхо, могу предположить, это что-то вроде наказания. Вполне в его духе. — Страшный человек этот Юнхо, — улыбнулся Уён сонно. — Я бы хотел с ним познакомиться. — Может быть однажды. Он высадил его под светом тусклого фонаря у входа в пятиэтажку. Уён не торопился уходить, он продолжал болтать, просунув голову в приспущенное стекло машины, хоть и зевал каждые секунд тридцать.  — Иди уже домой, — сказал Хонджун. — Ты спишь на ходу. А завтра, точнее уже сегодня, понедельник. Уён уныло ему кивнул и вроде даже попрощался, сделал несколько шагов в сторону входа в дом, в котором не горело ни одного окна, но потом снова вернулся. Весь на измене. — Слушай, понимаю, у тебя бар и это вот всё, но у меня в эту пятницу концерт. И я там, знаешь, типа главный герой? Буду весь такой красивый и крутой. Не хочешь прийти? — выговорил он речитативом и тут же выдохнул с нескрываемым облегчением, будто желание пригласить его весило тонну и давило ему на плечи всю нынешнюю ночь, а теперь наконец эта тяжесть исчезла. — Я был бы рад. Правда. Хонджун от удивления даже опять заглушил мотор. — Почему бы тебе не позвать на концерт семью или своих друзей? — У меня слишком большая семья, а гостевой билет только один, — насупился Уён. — И все друзья и так будут со мной. На сцене. — Он кусал губы, как делал всегда, когда волновался. — Но если ты вдруг не любишь концерты… — Да нет, люблю, — честно признался Хонджун. Раньше с Сонхва они выбирались на балет или спектакли каждые выходные. — Просто немного неожиданно. И я действительно по пятницам работаю. Лицо Уёна дрогнуло, Хонджун на долю секунды заметил промелькнувшие на нём разочарование и обиду и почувствовал укол вины. Разве много от него требуется? Просто прийти в назначенный час в назначенное место и посмотреть представление. От него же не убудет. — Скинь мне время и место, малыш. Я постараюсь приехать. *** Он не сразу заметил, что Уён стал занимать в его жизни слишком много места. Ближе к Рождеству они виделись уже по три-четыре раза в неделю хотя бы мельком: Уён продолжал приезжать в бар по пятницам, если был свободен, а в дни, когда бар не работал, он приезжал погостить к Хонджуну или старался вытащить его куда-нибудь вечером. На выставку современного искусства или просто в торговый центр, чтобы он помог перенюхать ему весь парфюм. Отказывать ему оказалось сложно, потому что Уён быстро нащупал все его слабые точки и мастерски давил на них, когда ему было нужно. Уён вил из Хонджуна верёвки, а тот позволял ему это делать, успешно игнорируя свою по отношению к нему мягкотелость. Уён продолжал посещать церковь один и даже успел завести дружбу с Минги, чем немало удивил Хонджуна — Минги славился дерьмовым характером. До встречи с Юнхо он жил не самой простой жизнью, и это оставило на нём неизгладимый след. Но Уён, казалось, умел подобрать ключ к любому сердцу, и Минги тоже поддался ему, как поддался сам Хонджун, и на фотографиях, которыми Уён простодушно поделился с ним в одну из встреч, Минги улыбался так, как улыбался обычно только с Юнхо: широко и счастливо. На Рождество Уён уехал к семье, и вот тогда-то Хонджун и обнаружил, что дичайше тоскует. По их встречам, разговорам и даже по его дурацкому смеху. Он мог бы отвлечься на работу, но на Рождественские Хонджун обычно закрывался, и теперь совсем не знал, чем себя занять. Вся его жизнь последний месяц крутилась вокруг Уёна, а с его отсутствием на него навалилось осознание безоговорочной им увлечённости. Он снова загнал себя в эту ловушку и не мог решить: задавить в себе растущее чувство, пока оно не пустило корни глубже, или всё же дать себе ещё один шанс. Дать им с Уёном шанс. К концу казавшихся бесконечными выходных Хонджун успел перебрать весь свой гардероб, стереть пыль с полок стеллажа и сдать в химчистку покрывала и шторы. Сонхва всегда говорил, что уборка помогает ему думать, но Хонджуна, в итоге, она только утомила, а не помогла найти выход, и, когда вернувшийся с праздников Уён предложил ему встретиться, он просто отказал ему, хотя всё внутри него ожило от одного лишь уведомления на экране телефона. — Ты мне не рад? — в лоб спросил его Уён, позвонив сразу же, как получил полное холода сообщение. — Я устал, — пробубнил Хонджун ему в трубку. Он лежал вниз головой, закинув ноги на спинку дивана, и это значительно усложняло процесс общения. — Отмывал квартиру всю неделю. — Это действительно для тебя подвиг, хён, — с весёлыми нотками в голосе проговорил Уён. Он всё же очень хорошо изучил его за такое короткое время. — Тогда я могу приехать сам.   — Это лишнее. Повисла неприятная тишина, и Хонджун вновь почувствовал себя виноватым. Он бессовестно обижал Уёна, хотя тот ничем не заслужил такого с собой обращения. — Я что-то сделал не так? — спросил тот гораздо серьёзнее. — Ты злишься, потому что я уехал на все праздники? Хонджун едва не завыл от досады. Какое право он имел на него злиться?.. Он спустил ноги и сел нормально, будто смена позы могла как-то помочь ему мыслить благоразумно. — Всё в порядке, Уён. Я правда всего лишь устал, мне же много лет, забыл? — он поглядел на свои одетые в разноцветные носки ступни и сам усомнился в этом утверждении. — Ну хочешь, я к тебе приеду? Скажем, в понедельник… Предложение, минуя разум, вырвалось из самого сердца, и Хонджун смиренно принял реальность как есть. Ловушка всё-таки захлопнулась, и так просто ему из неё не выбраться. *** Вечером в понедельник Хонджун кое-как припарковался у дома Уёна. С собой он привёз виски и старую бутылку Шартреза, пылящуюся у него с начала девяностых, ещё с того времени, когда они с Сонхва жили несколько лет в Новом Орлеане. Там Шартрез любили разливать на Марди Гра, и Хонджун в баре всегда закупался ликёром впрок, а когда они с Сонхва снова переезжали, он забрал одну бутылку с собой в качестве сувенира и так и забыл про неё, пока не раскопал во время уборки. Уён встретил его растрёпанным и в испачканной чем-то красным домашней футболке, из квартиры сильно пахло тушёным мясом и чесноком, и не привыкший к запахам еды Хонджун сперва опешил и из-за этого замешкался у порога, что Уён сразу же принял на свой счёт и бросился извиняться за свою неопрятность. Он был смешным и неловким, и Хонджун не мог перестать глупо улыбаться. Всё же он сумасшедше скучал по нему, и теперь был настолько же сумасшедше рад его вновь увидеть. Его квартира оказалась небольшой, но очень чистой, Уён снимал её в складчину вместе с другом, и Хонджун решил, что он этого факта немного стеснялся, хотя ничего криминального в этом не было. Цены на аренду за последние двадцать лет взлетели до небес, и не будь у него накоплено денег на несколько жизней вперёд, Хонджун тоже вряд ли смог бы позволить себе хорошее жильё в Сеуле на ту зарплату, которую себе платил.    Уён готовил что-то вроде рагу и в процессе эмоционально делился впечатлениями о поездке домой, Хонджун слушал рассказы о людях, которых никогда не видел, не очень внимательно, потому что был слишком занят разглядыванием рук, почти профессионально орудовавших кухонным ножом. Он помнил, что Уён любит готовить, но никогда не думал, что его навыки насколько высоки, и впервые в жизни, наверное, пожалел, что не может есть. Ему бы хотелось попробовать то, что Уён состряпал с таким энтузиазмом и в таких объёмах. Кстати, об этом… — Ты сильно голоден? — всё-таки поинтересовался Хонджун. На плите стояла огромная кастрюля, ёмкости которой, на его взгляд, хватило бы, чтобы накормить четверых. — Нет, я был ночью в церкви, — ответил Уён, поняв вопрос по-своему. — Я имею в виду: для тебя одного эта кастрюля велика. — Но я готовлю и на тебя тоже. Это вкусно, правда. Тебе понравится. Хонджун ощутил, как кровь приливает к его щекам. Он ведь должен был говорить ему об этом раньше? Ведь не могли же они провести столько времени вместе и ни разу не обсудить различия в их диетах. Но по всему выходило, что так оно и было, и теперь Уён, вероятно, сильно расстроится. — Я не могу есть человеческую пищу, Уён, — признался он ему всё же, спрятав пылающее лицо за ладонями. — Прости, пожалуйста, я был уверен, что ты в курсе. Мой максимум — минералка и чёрный кофе. Остальное срабатывает как отрава. Мне так жаль… Уён застыл с ножом в руках и не моргая глядел на Хонджуна, будто надеялся, что тот скажет — это шутка. Он медленно отложил нож и накрыл кастрюлю крышкой, а потом… просто рассмеялся.  — А я думал, ты просто не любишь выпечку, и поэтому никогда не ел со мной в кофейнях, — он хихикнул и упёр руки в бока. — Мне даже в голову не приходило, представляешь? И у тебя ведь был рамён!  — Это запасы на случай визита голодного Минги, — Хонджун глядел на него между растопыренными пальцами. — Ты на меня не злишься? — Нет, конечно. Мне следовало заранее уточнить, что ты предпочитаешь на ужин, — Уён вытер руки полотенцем и фыркнул, — а не пытаться тебя впечатлить. — Ты вполне впечатлил. Процесс выглядел очень красиво. Уён оглядел творение рук своих и озадаченно почесал затылок.  — Хорошо, что мой сосед вернётся уже завтра вечером. После ужина Хонджун предложил ему продегустировать привезённый с собой Шартрез. Ликёр считался идеальным в качестве дижестива и именно сейчас, по его мнению, был очень к месту. Но Уён отнёсся к напитку с неожиданным недоверием: он долго рассматривал смешанный в стакане со льдом зелёный ликёр и кривился из-за сильного запаха трав.  — Это какой-то особенный ликёр? — Его изготавливают монахи картезианского ордена во Франции с 1737 года, и рецепт до сих пор так точно и не известен, — Хонджун посмотрел на бутылку на просвет, на дне виднелся мутный осадок. — Когда-то его называли ликёром долголетия, потому что те монахи жили удивительно долго. — Они были вампирами? — почему-то шепотом спросил Уён и понюхал свой стакан ещё раз. — Представления не имею, может быть, — Хонджун улыбнулся. — Эту бутылку я привёз из Нового Орлеана ещё до твоего рождения. Там говаривали, если выпить Шартреза очень много, то глаза у тебя станут ярко-зелёными. Проверишь? — Вряд ли это сработает с чёрной радужкой, — Уён как-то обречённо вздохнул и всё-таки рискнул глотнуть. Он сразу принялся кашлять, а лицо его забавно сморщилось. Ополовиненный стакан безотлагательно отправился на край стола как прокажённый, и Хонджун понял, что содержимое бутылки может просто вылить. — На вкус как очень крепкий сироп от кашля. Прости мне мои плебейские вкусы, но это отвратительно, хён, налей мне лучше виски. Время близилось уже к полуночи, когда Хонджун напросился на мытьё посуды, чтобы хоть как-то компенсировать приготовленный с таким трудом ужин. У Уёна не имелось ни посудомоечной машины, ни хоть какой-либо практичности, поэтому образовавшаяся гора грязной посуды впечатляла. Возня в мыльной воде доставляла минимум удовольствия, но болтовня чуть хмельного Уёна вполне скрашивала не самый приятный досуг. Он продолжал трепаться про свою семью, особенно много про младшего брата, которого, без сомнений, просто обожал. Это могло бы умилять до крайности, но Хонджуна его рассказы скорее вгоняли в печаль, потому что их в скором будущем ждал один конец. — Я всё хотел у тебя спросить, — Уён залез на стол рядом с раковиной. В руках он снова держал почти полный бокал, и Хонджун подивился его стойкости к алкоголю. — Вы ведь живёте очень долго и долго остаётесь молодыми… — Мы, — поправил его Хонджун, — мы живём долго. Ты один из нас. — Окей, мы, — Уён послушно исправился и продолжил. — Почему же нас так мало? Я имею в виду, мы же можем зачать много детей за столько лет жизни. Хонджун  почувствовал, будто всё внутри него сжалось в холодный тугой ком. Он облизал сухие губы, во рту появился неприятный привкус свернувшейся крови. Он сделал вид, что занят отмыванием дна кастрюли, а сам старался подобрать правильные слова. Этот разговор должен был случиться рано или поздно, Хонджун старался вспомнить, как он объяснялся много лет назад с юным Сонхва, но помнил почему-то только ужас и разочарование в его глазах из-за горькой правды: они обрекали своих матерей и возлюбленных жён на верную смерть, а детей — на вечное одиночество. И ему не хотелось, чтобы сегодняшний вечер заканчивался на такой ноте. — Может поговорим об этом как-нибудь в другой раз? — испытал свою удачу Хонджун. — Это долгая история, малыш, а уже поздно. — Без проблем, — легко согласился тот. Он беспечно болтал ногами и тянул свой виски, напевая что-то легкомысленное, что сейчас в огромных количествах выпускали музыкальные лейблы. Хонджун почти расслабился под это мурчание, но Уён очевидно послан был ему судьбой, чтобы всегда держать в тонусе. — Тогда у меня есть другой вопрос. Он не такой сложный. Ты скучал по мне? Стараясь не улыбаться, Хонджун закрутил кран и вытер руки вафельным полотенцем. Он почти физически ощущал нетерпение Уёна и его ждущий взгляд. Не подразнить его было бы преступлением. — Без тебя я продуктивно провёл время, — сделав вид, что задумался, Хонджун сложил руки на груди и опёрся бедром о столешницу. — Хорошо спал, гулял в тишине… — И совсем не скучал по мне? — Уён нахмурился и отставил бокал. Он спрыгнул со стола и точно скопировал позу Хонджуна, но привнёс в неё львиную долю напряжения.  — Даже чуть-чуть? — Нууу, — протянул Хонджун, не сбавляя градус серьёзности. Играть на чужих нервах всё же было его любимым занятием. — Если только самую малость. — Он указательным пальцем тронул уголок сжатых губ Уёна и потянул его в сторону. — По твоей всегда солнечной улыбке. И смеху. И лёгкости, с которой ты поддаёшься на все мои провокации, малыш. Лицо напротив не сразу просветлело, скорбящая складка между бровей разгладилась, и Уён возмущённо вскрикнул «Хён!». Точно в наказание он набросился на Хонджуна с объятиями и почти повис на его плечах, стискивая так крепко, что дышать стало тяжело. — Я очень сильно по тебе скучал, а ты так издеваешься надо мной, — бурчал он ему в ухо оскорблённо. — Где же твоя совесть? — Ох, не знаю. Думаю, я обменял её на долголетие при рождении. Уён отклеился от него, но между ними всё равно была лишь пара сантиметров. Он заворожённо разглядывал Хонджуна и поправил ему выбившуюся из нехитрой причёски прядь волос. — Скорее на остроумие и красоту. Ведь всё в тебе прекрасно.  Уён решился попытать счастья снова, чуть наклонился, чтобы урвать поцелуй, но Хонджун успел прикрыть его губы ладонью. — Ты уверен, что это именно то, чего ты хочешь? — спросил он чуть хрипло. — Если это мимолётная блажь… — Я очень серьёзен, — проговорил Уён и убрал его руку. — Как никогда. Дай мне шанс, и ты убедишься. Хонджун не поверил ему ни на йоту. Ну какая вера могла быть только начавшему жить мальчишке?.. Но всё же сказал «Хорошо» и коснулся его губ своими. В конце концов, он так и не научился Уёну отказывать. Ему, видно, на роду было написано баловать своих детей. Почти целомудренный поцелуй быстро разгорелся до пожара, Уён ворвался в его рот, и Хонджун ощутил терпкий привкус виски. Руки жарко сжимали всё, до чего могли дотянуться, дыхание сбилось, а разогнавшееся до максимума сердце едва не вырывалось из груди. Уён дрожал от каждого нового прикосновения и подставлялся под них снова и снова, пока Хонджун неловко теснил его всё дальше, ища хоть какую-то опору. — Ну нет, — выдохнул Уён между поцелуями, когда они всё-таки смогли затормозить у стола. — Мы не будем делать это здесь. Я слишком долго ждал. Хонджун засмеялся ему в шею. — Тогда веди. Они занимались любовью в его крошечной спальне на узкой кровати, застеленной свежим, ещё пахнущим кондиционером бельём. Хонджун хотел упрекнуть Уёна в том, что он всё это нагло спланировал, но все мысли просто вылетели из головы сразу же, как только он его коснулся. Несмотря на возраст, Уён был чутким и искусным любовником, он улавливал каждый выдох и каждый стон ещё до того, как они вырывались из изгибающегося под ним Хонджуна, и быстро учился управлять его удовольствием. Он не желал торопиться и изводил своею нежностью, его большие ладони, влажный рот, казалось, были везде, сводя с ума и доводя до края. Чувствуя его в себе, Хонджун почти кричал, он цеплялся за его мокрые плечи и прятал краснеющее от стыда за свои несдержанные крики лицо у него в изгибе шеи. Какой позор. Ему шёл сто девяностый год, а он вёл себя как девица, впервые оказавшаяся в постели с мужчиной. Уён наполнял его снова и снова, терзал распухшие от долгих поцелуев губы и ласкал тело со страстью и любопытством, присущими ещё неискушённым молодым. Кончив раньше, он едва не расплакался от обиды, в его глазах мелькнула тень самоуничижения, а Хонджун чуть не умер на месте от захлестнувшей его волны нежности. Уён был настолько очарователен в своей ранимости, что это разбивало сердце вдребезги. Шепча ему на ухо успокаивающие глупости, он помог ему довести себя до пика и ещё долго после держал в своих объятиях, хотя обычно предпочитал сразу же уходить в душ. В квартире было холодно, и они укрылись одним на двоих толстым одеялом, от ощущения уюта и спокойствия щемило в груди, Хонджун понял, что вот-вот начнёт задыхаться от всех испытываемых чувств разом. От странной грусти и тоски по прошлому, от страха перед неизвестным будущим, от расцветшего всеми красками посреди серой зимы настоящего. — Ты голоден? — спросил его вдруг Уён. Его тихий голос разрезал тишину и вернул Хонджуна в реальность. — Не сильно. Я принимаю кровь обычно по утрам. Так что ещё есть время. Уён завозился, выпутываясь из одеяла и залезая Хонджуну на бёдра. Он убрал свои длинные волосы на одну сторону и снял с шеи серебряную цепочку с крестиком, который дарили всем прихожанам в их церкви. — Я могу покормить тебя. Хонджун улыбнулся и, приподнявшись, запечатлел лёгкий поцелуй на его смуглой скуле.  — Вот это точно не обязательно, малыш. — Но ты кормил меня, и я хочу вернуть долг, — Уён упрямо поджал губы. — Ты говорил, что это больно, но я выдержу, правда. Он был таким храбрым и настойчивым, таким юным. Наверняка очень вкусным. По его венам бежала молодая кровь, насыщенная эндорфинами после хорошего секса и остатками алкоголя. Хонджун не помнил, когда последний раз питался кровью не из медицинского пакета, и предложение звучало так привлекательно, что у него во рту всё пересохло лишь от одной мысли, как он вонзит свои клыки Уёну в сильную шею. Безотчётно он потянулся к нему, и тот с готовностью склонился, подставился ему так, чтобы он сделал свой укус с максимальным комфортом. Очень сложно отказать, когда еда сама ложится в рот и умоляет съесть. Его кровь была чистой как горный ручей, полной кислорода и железа, алкоголь почти не портил её, скорее просто добавлял терпкости, и Хонджун, когда сделал первый глоток, едва не задохнулся от восторга, а после того, как сделал второй — от ужаса. Он знал эту кровь; до сих пор помнил её вкус, помнил, как всегда дрожали обнимающие его руки в те редкие моменты, когда Хонджун просил о помощи утолить жажду. Сонхва кормил его в самые сложные годы — в бесконечные войны и голод, и только благодаря ему Хонджун смог выжить. Оглушённый нахлынувшими воспоминаниями он с осторожностью отстранил Уёна и долго не мог открыть глаза, чтобы взглянуть на него. Разум кричал, что это невозможно, но знакомый вкус крови всё ещё оставался на нёбе, в уголках губ. В венах Уёна текла его кровь. Кровь Сонхва. Всё, что от него на этом свете осталось. Даже кости его давно обратились в пепел. — Хонджун? — позвал Уён его с тревогой. — Со мной что-то не так?  Он всё же посмотрел на него. На его острые черты лица, на пухлые губы, неширокие плечи… Ничто в его облике не напоминало Сонхва, кроме, возможно, тёмной плотной кожи и большого горячего сердца.  Хонджун услышал свой голос как будто со стороны. — Как зовут твою мать? — Чон Ынгён. Он закрыл лицо ладонями и едва не завыл. Это точно была она, та танцовщица, сгубившая Сонхва. Как бы ни хотел Хонджун забыть её имя и лицо, они всё равно явились ему из глубин его памяти. И будь Уён женщиной, он был бы почти точной её копией. Её и своей бабки, пришедшей к Хонджуну много лет назад и подарившей сына, о котором он клялся на крови заботиться до последнего своего вздоха. Просто поразительно, что он не мог узнать эти черты так долго. — Что-то не так? — повторил Уён снова. — На тебе лица нет. Хонджун коснулся его щеки и поцеловал нежно в висок, потом в лоб. — Твоя кровь идеальна, малыш. Он оставил его под утро. Уён крепко спал, обняв подушку, и Хонджун, запрещая себе смотреть на него на прощание, ускользнул незамеченным. В состоянии странного оцепенения он доехал до дома по пустым улицам города, к которому в очередной раз успел прикипеть всем сердцем. Будто нарочно решив оттягивать неизбежное, он поднялся на восемнадцатый этаж пешком, отпер свою дверь и только потом дал себе волю. Он рыдал прямо на полу прихожей, свернувшись в один страдающий ком. За окнами всходило зимнее солнце, и больше всего на свете Хонджун хотел, чтобы оно выжгло из него все боль, скорбь и ненависть. Переворошив свои вещи, Хонджун добрался всё-таки до коробок, в которые двадцать четыре года назад упаковал прошлую жизнь, и вытряхнул её обратно на белый ковёр гостиной. Как одержимый он перебирал старые наборы Lego и самые первые фигурки персонажей из Звёздных войн, открытки, присланные отцом Хонджуна Сонхва как родному внуку, фотоальбом, со всей педантичностью собираемый с самого детства. Хонджун листал аккуратно оформленные страницы практически не глядя, он искал те самые, последние, в которые вклеивал цветные снимки уже сам после того, как Сонхва не стало. На них они были вместе: Сонхва и его Ынгён. Молодые, безумно влюблённые и счастливые. Хонджун посмотрел дату на обороте фотографии, машинально отсчитал время. Скорее всего она уже была беременна. Маленькая глупая женщина. Очень смелая. Хонджун не пустил её на похороны, а она разбила ему нос своим крохотным кулачком. Весь первый год после смерти Сонхва, он желал ей скончаться в муках, и она бы исполнила его волю, не реши её сын увидеть мир раньше срока. Удачливость явно досталась Уёну в наследство от матери. К вечеру Хонджун собрал сумку и привёл в порядок документы для Минги. Квартира выглядела как после обыска, но ему уже не было до этого никакого дела. Он постучал в соседскую дверь без надежды на ответ, но Сан всё же открыл ему. По пояс голым и растрёпанным, сильно смущённым. Пахло чем-то сладким и воском от горящих свечей. Кажется, Хонджун случайно прервал свидание. — Эдвард-хён, что-то случилось? Хонджун протянул ему папку с дарственной на бар и заклеенное письмо. — Прости за беспокойство, — быстро сказал он, боясь передумать. — Отдай это Минги, хорошо? Он приходит обычно каждое воскресное утро. И ещё скажи ему… — Хонджун рвано вдохнул. — Чтобы не искал меня. — Вы уезжаете? — растерянно спросил Сан, принимая документы. — Надолго? — В этот раз точно навсегда. *** Весной на Марди Гра в пригородах Нового Орлеана по-прежнему вывешивали на дверях венки и гирлянды. Алые и зелёные, золотые, с лентами и колокольчиками, звенящими на тёплом ветру. Во Французском квартале алкоголь лился рекой, а нитки дешевых ярких бус свисали с фигурных решёток балконов и ветвей вековых дубов. По окончании праздника все мостовые будут усыпаны этими бусинами, блестящими как драгоценности в горах мусора, окурков сигарет и изодранных маскарадных масок. Бар Хонджуна находился в конце рю-де-Шартрез на окраине Французского квартала, почти у Канал-стрит. Он работал с заката и до последнего клиента каждый день кроме воскресенья, сюда приходили наслаждаться музыкой с виниловых пластинок и изысканной выпивкой высокого качества, которое редко теперь где встречалось. Хонджуну всё ещё нельзя было дать больше двадцати пяти, даже его ключицы так и не окостенели, и почтенного возраста клиенты никогда не верили, что он настоящий владелец бара, и передавали через него благодарности его отцу или матери. Шатаясь от слабости, он пробирался сквозь толпу зевак, глядящих на карнавальное шествие, грохот барабанов и звон медных тарелок сбивал сердце с и так слабого ритма, под ногами катились тысячи бусин. В последнюю ночь перед Пепельной средой чужие жёны предавались порочной страсти с чужими мужьями прямо в грязных тёмных подворотнях, и Хонджун кривился от отвращения, когда проходил мимо них, сплетённых в один стонущий и кричащий от удовольствия клубок.  Казалось, прошла вечность, прежде чем его обожжённая ладонь толкнула тяжёлую дверь старой церкви. «Как иронично» подумал Хонджун отвлечённо. Место, жёстко контролирующее популяцию вампиров ещё несколько веков назад, теперь было единственным, где им могли дать защиту, кров и помощь. Неловко запнувшись за порог, он рухнул на каменный пол и поднялся только с помощью прибежавшей на шум монахини. Она была совсем юна и очень румяна, её отливающие медью кудри в дрожащем свете свечей походили на потоки крови, выплеснувшиеся на белоснежную ткань накрахмаленного воротника. Хонджун с трудом отвёл от неё свой полный голода взгляд. — Сестра, мне нужно исповедоваться, — прохрипел он сухим горлом. — Я позову Отца Стефано. Монахиня подвела Хонджуна к резному конфессионалу и задёрнула за ним линялого красного цвета занавеску. Преклонив колени, он смиренно ждал, когда зажжётся по ту сторону перегородки фонарь. — Святой Отец, я согрешил, — проговорил Хонджун и закрыл глаза. — Я не пил крови семь дней в надежде скорой смерти, но так и не смог довести дело до конца. Я труслив и до омерзения жалок, — он с трудом сглотнул вязкую слюну. — Не перечислить всех моих грехов, по множеству их. Но во всех своих грехах, как в высказанных, так и в забытых я раскаиваюсь. И всё, о чём прошу тебя — о прощении.  Он, должно быть, отключился от слабости на секунду, потому что не запомнил, как его выволокли наружу и содрали с головы капюшон чёрного плаща. — Какого Дьявола ты творишь?.. Твоя мать отдала тебе свою жизнь не для того, чтобы ты её так бездарно разбазаривал, — Юнхо рванул ворот своей сутаны, поднял Хонджуна на руки и ткнул его лицом в свою тёплую шею. — Пей, иначе я напою тебя силой. — Что же ты за священник, — поморщился Хонджун, — бранишься под сводом церкви как матрос. Жгучая пощёчина обожгла половину его лица. У Юнхо была тяжёлая рука. — Ты просто безумен, открой свой глупый рот. Юнхо, его названный брат, с которым провел он всё своё раннее детство, вливал в него кровь из серебрянной чаши для причастия, услужливо поднесённой монахиней, и молился за здоровье его разума. Хонджун жадно пил, кровь текла ему в нос и за шиворот, и он заплакал от облегчения, когда мучающая его тело боль наконец отступила. — А теперь спи спокойно, мой старший брат, — ласкового шептал Юнхо, так и держа его на руках. — Я выпрошу у Него прощение за все твои грехи как за свои. Уже на следующую ночь они сидели на старом церковном кладбище при холодном свете убывающей луны. Одетый в не свою огромную рубашку Хонджун разглядывал восстановившиеся за считанные часы руки и размышлял о том, что Сонхва был прав, называя долгую жизнь проклятием. — Знаешь, я любил его. С первого его вздоха и до последнего. Юнхо посмотрел на него с неодобрением и отвернулся. Показалось, что он страшно злился, но с выработанным за век службы в церкви мастерством скрывал свой гнев. И, когда он заговорил, голос его звучал ровно. — Ты похоронил его, Хонджун. И достаточно оплакивал. Ты любишь лишь свои  о нём воспоминания. — Я поклялся его матери на крови, что буду любить его до самого конца. — Он умер, — жёстко сказал Юнхо. — Ты исполнил её волю, как обещал. Она не просила тебя хоронить себя вместе с ним. Хонджун поднял ноги, упёрся пятками в край холодной лавки. Обнял колени и так замер. Иногда он думал, что она прокляла его. Мать Сонхва. В той деревне, откуда она пришла, поговаривали, она была ведьмой. И пусть её страшный грех состоял лишь в том, что она была некрещённой, спустя столько времени скорби по её сыну Хонджун готов был поверить, что она его заколдовала. — Я устал. Не могу больше. После того, как он ушёл, я ни дня не был счастлив. — Тебе нужен кто-то, кто будет заставлять тебя улыбаться пусть даже и через силу. Юнхо не знал про Уёна. А может и знал, учитывая их близкую дружбу с Минги, но сам Хонджун никогда не упоминал о нём. Он оставил его в прошлом, мирно спящим в своей постели, возможно влюблённым в него и от этого счастливым. Хонджун предпочёл помнить его таким, а не его удаляющуюся спину, когда тот решил бы его покинуть, как покидали те, кто был до него. Уён был сыном Сонхва, его крови и плоти, и Хонджун запретил себе даже думать о том, чтобы держать его рядом, как пытался держать при себе его отца. Сонхва никогда бы ему не позволил так с ним обращаться. Он ушёл, обрекая себя вновь на одиночество, но давая Уёну свободу жить свою жизнь так, как посчитает нужным. — Кто-то искал тебя, — проговорил Юнхо. — Несколько лет подряд рассылал письма во все церкви. Он назывался твоим сыном, и решив, что он из тех, кто бросил тебя, я написал ему, что давно ничего о тебе не слышал. — Он поднялся на ноги и расправил складки на брюках. — Теперь же вижу, что совершил ошибку. Нужно было дать ему тебя найти. Хонджун открыл свой бар в обычное время, как только солнце скрылось за горизонтом. Он долго перебирал коллекцию виниловых пластинок, прежде чем сложил стопку рядом с проигрывателем. Голоса давно мёртвых людей будут сегодня всю ночь развлекать гостей, приходящих сюда заливать свои грусть или радость алкоголем. Хонджун завидовал им временами — их возможности сбежать от реальности. Сам он даже курить бросил, потому что не мог больше найти хорошего табака. С началом Великого поста посетителей уменьшилось втрое, с пьяными смешками они обзывали друг друга грешниками и просили «Малыша Тедди» подлить им ещё, и Хонджун подливал побольше, потому что считал, раз жизнь их коротка, то должна проходить всё-таки в удовольствиях, а не глупых запретах, придуманных тысячи лет назад от скуки. Он пришёл ближе к полуночи, сел в самом конце барной стойки и заказал Шартрез. Его лицо скрывал глубокий капюшон чёрной толстовки, не так давно снова вошедшей в моду, и Хонджун решил, что ему вряд ли больше двадцати пяти — только молодежь сейчас носила нечто подобное. Что-то в позе гостя и общем его силуэте показалось неуловимо знакомым, но Хонджун отвлёкся на поиски не пользующейся особой популярностью зелёной бутылки и выбросил моментально эту мысль из головы. — Необычный выбор, — зачем-то прокомментировал Хонджун, наполняя стакан. — Сейчас редко кто пьёт Шартрез. Даже на Марди Гра. А вот лет сто назад… — В отличие от других напитков вкус этого ликёра совсем не изменился со временем, — гость принял от Хонджуна стакан и чуть пригубил. — Всё такой же отвратительный, если честно. Хонджун тихо рассмеялся. — Один мой знакомый однажды сравнил вкус Шартреза с очень крепким сиропом от кашля. — И до сих пор так считаю. Капюшон слетел с его головы, и Хонджун едва не выронил бутылку. Через стойку от него сидел Уён, по-прежнему юный, но всё же изменившийся: окрепший, с полным печали взглядом. Он явно повзрослел, не носил больше длинных волос и серёжку на губе, не красил ярко глаза, и язык не поворачивался уже назвать его старым прозвищем. — Здравствуй, Уён, — проговорил Хонджун. Голос не выдал его волнения, и он порадовался этому как ребёнок. — Давно не виделись. — Давно, — кивнул тот. Покрутил бокал в руках, будто пытался унять нервы. — Я подожду, пока ты закончишь работать. До последнего клиента, да? — До последнего. Впервые, наверное, Хонджун не провожал своих гостей, он подливал и подливал им, развлекая разговорами, лишь бы они задержались подольше. Уён, казалось, понимал его расчёт и улыбался криво, поглядывая на него насмешливо со своего места в тени. Но момент, когда Хонджуну пришла пора закрыть бар, всё равно настал. Он запер дверь с чувством, что запирает себя в клетке с хищником, и долго стоял у входа, не решаясь подняться в зал. Как глупо и трусливо. — Рад тебя видеть, — сказал он, когда вернулся, и принялся поднимать деревянные стулья, чтобы чем-то себя занять. По вечерам в рабочие дни в бар приходила уборщица — пожилая тучная женщина, и Хонджуну было больно смотреть, как она двигала неподъёмную мебель сама. — Ты сильно изменился. Уён усмехнулся. Он стоял рядом с умолкшим проигрывателем и без особого интереса перебирал пластинки в коробке. Кажется, ему тоже хотелось чем-то занять руки. — А вот ты — совсем нет. Даже взгляд такой же грустный. Хонджун проглотил свой ему ответ. Вряд ли Уён остался в баре, чтобы слушать про его трудности. А вот ему самому было бы любопытно узнать, как провёл тот последние полвека, где успел побывать, что посмотреть. Каких дров наломать. — Каким ветром тебя занесло в Новый Орлеан? — Решил посмотреть карнавал Марди Гра, пока он существует. Ты в курсе, что в Сиднее лет десять назад запретили его проводить? — Нет, — Хонджун покачал головой. — Я никогда не был в Австралии. — Серьёзно? За столько лет? Там одна из самых больших наших общин. — Как-то не пришлось. Всё так же бурно жестикулируя Уён рассказывал, как жил почти восемь лет в Австралии, научился сёрфить и нашёл новых друзей, а Хонджун, наблюдая за его глазами, думал, что за его показным весельем скрывается что-то действительно важное. Какое-то большое горе, которым Уён не желал делиться. Не то чтобы Хонджун не догадывался, что могло с ним произойти, раз тот сбежал на другую сторону земного шара, но кто он такой, чтобы ковырять его раны? Он налил ему по старой памяти виски — достаточно старый, чтобы точно пришёлся по вкусу — а Уён предложил закурить. Его сигареты были крепкими и ароматными, и Хонджун попросил посмотреть незнакомую пачку. Они общались как обычные знакомые, встретившиеся случайно впервые за вечность: делились не самыми важными новостями, сетовали на испортившуюся за последние несколько десятилетий погоду и обсуждали общих знакомых. Уён продолжал поддерживать связь с Минги и с особенной нежностью отзывался об их дружбе, длящейся уже так долго. — Не хотелось бы выгонять тебя, но скоро рассвет, — осторожно вклинился Хонджун в историю про невероятные приключения Минги в Техасе. — Мне нужно успеть добраться до дома. Уён поглядел на него удивлённо и хихикнул. — Я ошибся. Ты всё-таки изменился, хён. — Он спрыгнул со стула на пол, и Хонджун с детским неудовольствием отметил, что Уён обогнал его немного в росте. — Раньше ты бы просто вышвырнул меня отсюда, не объясняя причины. Позволишь тебя проводить? Улицы всё ещё оставались пустыми, всегда праздничный Французский квартал просыпался гораздо позже остального города, и по утрам можно было наслаждаться нетипичной для этих мест тишиной. На мостовой так и поблёскивали цветные бусины, сколько их не убирай, они всё равно появлялись непонятно откуда весь год до следующего карнавала, а потом начиналось всё по-новой.  Шедший рядом Уён разглядывал ярко окрашенные трёхэтажные старые дома с коваными балконами, украшенными кое-где цветами в глиняных горшочках. Он молчал теперь, но Хонджун слышал, как раз за разом он набирал в лёгкие побольше воздуха, будто собирался что-то спросить или сказать, а потом незаметно выдыхал, так и не решившись. «И правда повзрослел, — подумал Хонджун о нём с теплотой, — подуспокоился немного, перестал торопиться». Хонджун жил в конце улицы в маленькой обшарпанной квартирке на последнем этаже двухэтажки, он поселился там временно, когда только приехал, не планируя оставаться надолго и потому не особо перебирая варианты. В то время он кочевал из города в город и из страны в страну, пытаясь найти хоть где-то себе пристанище, и только воспоминания о проведённых счастливых годах в Новом Орлеане задержали его здесь действительно надолго. Давным давно Французский квартал запретили сносить и перестраивать, и даже спустя век улицы его выглядели почти так, как Хонджун их помнил. Но и тут он, в итоге, не нашёл покоя. Уёна может и удивил дом, в котором он поселился, но ни слова не сказал, только оглядел большую трещину на фасаде и сразу отвернулся. — Можно мне будет заходить в твой бар, пока я в городе? — спросил он как-то застенчиво. Хонджун пожал плечами. — Раньше тебе не требовалось моего разрешения. Натянуто улыбнувшись, Уён кивнул ему. Махнул рукой на прощание и развернулся, чтобы уйти. Вот так просто и молча, без попыток обнять или даже напроситься в гости. Со странным ощущением оставшейся недосказанности Хонджун набрал номер на панели входной двери, но вместо звука открывающегося замка услышал: — Знаешь, они все умерли. На секунду у него остановилось сердце, и грудь сдавило от тупой боли. Хонджун стоял, вцепившись в прохладную дверную ручку, и не смел пошевелиться. — Они все состарились и умерли, — повторил Уён хрипло. — А я даже не мог приехать домой на похороны, потому что мне по-прежнему двадцать с небольшим. Показалось, что он плачет, но Хонджун боялся обернуться и проверить. Он так и стоял перед немного приоткрытой дверью как каменная статуя, не зная, что ему нужно сказать, и нужно ли говорить что-то вообще. Он никогда не умел произносить тёплые речи, свою любовь и поддержку Хонджун выражал всегда только тихими, почти незаметными жестами. — Ты даже не представляешь, хён, насколько я в тебе нуждался. А ты как сквозь землю провалился! Хонджун всё-таки закрыл дверь и вышел из-под козырька под только-только поднявшееся солнце. Неприкрытая одеждой кожа сразу же защипала, зазудела, покрываясь красными пятнами будущих ожогов. Уён стоял у края дороги и правда плакал. Он зло утирал глаза рукавом толстовки и похож был в этот момент на несправедливо обиженного ребёнка. Обманутого, разочарованного. Хонджун обнял его несмело, боясь быть отвергнутым, и притянул неловко к себе за затылок так, как Уён сделал для него много лет назад. — Мне очень жаль, малыш. Я не должен был оставлять тебя одного. — Я так устал, — бормотал тот, уткнувшись лбом ему в плечо, — ужасно устал. Это какое-то проклятие, хён. Я просто хочу домой. — Знаю, — шептал Хонджун, гладя его сгорбившиеся плечи. На ладонях и лице вздувались первые волдыри, но боль тела почти не ощущалась, заглушенная чувством вины. — Я знаю. Хонджун хотел бы сказать ему, что он привыкнет. Привыкнет со временем к тому, что люди умирают, едва родившись, и обрастёт прочной бронёй. Но как он мог его утешать, когда сам горевал уже столько лет? Не говоря ни слова, он обнимал Уёна крепко и целовал в висок до тех пор, пока боль от ожогов не стала почти нестерпимой. — Прости меня, — попросил он его прощения, разжимая объятия и пряча обезображенные кисти рук в длинных рукавах кофты. — Я правда думал, что без меня тебе будет лучше. — Твоя кожа, хён… — выдохнул Уён с ужасом и потеснил его в бесполезную тень от дуба. — Зачем ты вышел под солнце? — Пустяки, заживёт, — Хонджун через силу улыбнулся потрескавшимися губами. Он стёр остатки слёз с Уёновой щеки и снова подивился тому, как всё-таки похож тот на свою мать. И на мать Сонхва. Почему-то именно сейчас их сходство стало заметно особенно явно. — У тебя глаза матери, а лицо — бабки-ведьмы, — Хонджун глубоко вдохнул. Говорить об этом было невыносимо тяжело и страшно. — Но сердце твоё точно как у отца. Такое же ранимое и нежное. Уён непонимающе посмотрел на него. — Ты знал моего отца? Хонджун осторожно взял его за руку и, потянув за собой, тихо сказал: — Пойдём домой, малыш.