КВАртирный вопрос

— Почему общежития? Нехило ты статус понизил, это так-то апартаменты, — возмущается Арсений, глядя на листок в руках Антона, на котором маркером сверху написано «правила общежития». — Общежития — это типа у нас с тобой общая жизнь. И это, ну, её правила. — Нет у нас никакой общей жизни! — Арсений решительно мотает головой. — Только совместное проживание. Вынужденное. Антон улыбается и зачеркивает «общежития», исправляя на «проживания». Антон — замечательный, самый замечательный арендатор, какого только можно было найти: и показания скинет без напоминания, и заплатит на два дня раньше, и сфоткает извещение о посылке, которая дошла, наконец, спустя четыре месяца после переезда Арсения. Соседи от него в восторге, даже Любовь Александровна, которая самого Арсения упрямо не признает за владельца жилплощади: где это видано — омега за тридцать и без семьи? И сам купил? Ха, точно чей-то любовник-содержанка! Или просто, будет тут, водить всяких… Арсений никого не водил, здоровался при встрече, на субботник выходил (а у него даже собаки нет) — но для неё остался едва-выносимым жильцом квартиры сто двадцать девять с пятого этажа. Выселять Антона в сентябре было бы бесчеловечно, потому что никто не заслужил искать квартиру одновременно со всеми студентами, магистрантами и просто вдохновившимися на осенний переезд людьми. Но и Арсению в свою квартирку вернуться хочется не от того, что он соскучился по любимому креслу и светло-оливковым стенам гостиной. Просто находиться в одной квартире с Артёмом дальше — из разряда невозможного. И это совсем не то невозможное, которое возможно. Арсений всегда был уверен, что приколы про отношения, начавшиеся весной — просто бред, типа, ну, не может это влиять на продолжительность отношений. Просто кому-то не везёт отношения сохранить, а причины проще искать не в себе, а в партнёре, судьбе или вот, даже времени года достаётся. Арсений весну обижать не хочет — она ему нравится, хотя бы потому, что перестают на морозе трескаться губы и проваливаться в сугроб по щиколотки ноги. И целоваться хочется, и бегать не в зале, а по подсыхающему асфальту, и дышать, и жить, и фруктов свежих (не мандаринов только!), и снова целоваться, и любить. Они с Артёмом встретились на пробежке — и лыбились, каждый думая про себя «не я один такой идиот, в марте по улице бегать». Арсений, конечно, сделал вид, что у него шнурки развязались. Нагнулся, чуть не полностью повернувшись в сторону Артёма, разминавшегося на пятачке, где позже выставят электросамокаты, а пока — был просто пятачок. Снега лежало немного, больше серого, чем белого. Кроссовки у Артёма дорогущие были, из профлинейки для бега — взгляд зацепился сразу. Артём тоже засмотрелся — и без стеснения продолжил смотреть, теперь уже в лицо, когда Арсений выпрямился, оставив шнурки в покое. Альфа уверенно подал Арсению руку, сжал крепко — его ладонь оказалась больше и шире, удивительно сухая после долгого бега и приятно-горячая этой сухостью. Он улыбнулся широко и предложил продолжить пробежку вместе. В нём ощущалась внутренняя сила, немного — стереотипность, которая Арсения обычно отталкивала, но тогда, напротив, показалась невероятно привлекательной. Месяц спустя они съехались. Дзюба не представил его друзьям — объясняя, конечно, заморочками футболистов, что омега — омегой, но у них всё как-то больше принято девушек заводить, чтобы на их фоне выигрышнее и спортивнее выглядеть. Арсению бы задуматься уже тогда, но ключи от квартиры Артёма в одной из башен Сити грели карман кожанки — тоже с его, Артёма, плеча — и казалось, что не важно вообще, что они вместе почти нигде, кроме пробежек, не бывают. До появления Артёма, Арсений был готов поверить, что его прокляли и согласиться носить защитный амулет от Олеськи. Черная полоса наступила — приходили отказы с кастингов, словно зря он после новогодних сгонял в зале семь потов и игнорировал мамины новые закуски на застолье. Агентка, Катенька, грустно разводила руками: возраст. Страшное, жестокое, неизбежное — и про мимолетность жизни, и про ненужность в карьере. Дальше путей не так много: или в кино, или в мужья к кому побогаче, или оказаться скинутым к первым ступеням карьерной лестницы, примерно туда, где приходится проходить самые предвзятые кастинги для непритязательной работёнки в рекламных каталогах. Ещё можно было податься в стилисты или в фотографы — Арсений обдумывал именно этот вариант. В крайнем случае, можно было вернуться в Омск — и жить там на деньги от сдачи московской квартиры… А тут — он. Спортивный, красивый, богатый, немного моложе, от омег отбоя нет, а смотрит ласково и тепло именно на Арсения. Гладит по щеке, целует и комплименты шепчет, просит покрасоваться в новой одежде — и ни словом, ни делом не показывает, что его волнуют морщинки на Арсовом лбу, когда прикасается к нему губами, прощаясь перед очередными сборами. Это льстило, Арсений был очарован. После, скидывая в чемодан свою одежду, он понял — квартиру мог сдуру вообще продать, настолько сильно верил в то, что в неё больше не вернётся. Хотя начиналось всё с благого: он же без работы сидел, а тут какой-никакой, но доход, не полностью сел альфе на шею — так, ноги закинул на плечи. Антон платил ему семьдесят тысяч, для Юго-Западной за квартиру с отдельной спальней и совмещенной кухней-гостиной деньги не такие большие. По новым договорённостям от этих семидесяти остается только тридцать пять, зато Арсению не придётся больше жить у Артёма. Было бы проще, если бы Дзюба изменил. Или если бы его поймали за дрочкой на кого-то другого. Но нет, Дзюбе Арсений реально нравился, просто самому Арсу… Слишком Арсений, наверное. И хочет, и ждёт слишком много. И вообще, от отношений, и конкретно — от Артёма. Если совсем честно, то Арсу так сильно в моменте хотелось любви и чего-то хорошего, что Дзюбу он представил при знакомстве идеальным слишком — а он был просто мужик. И немного — тюфяк. В начале казалось, что Артём своим делом горит, но очень быстро стало понятно, что ранние подъемы и режим питания — не его энтузиазм и стремление добиться новых, лучших, результатов, а просто привычно-терпимое, потому что раз уж делает, чего бы и не продолжить. Артём ждал возможности карьеру завершить, денег у него было достаточно, чтобы переехать в Италию. Он мечтал о своем небольшом винограднике, пить вино, есть лучшие сыры, ездить на небольшой Alfa Romeo — Артём намекающе приподнял брови, потому что Арсений не сразу понял, что выбор основан не только на мощном дизельном двигателе, но и на названии машины. И шутка была бы смешной, произнеси её не Артём — и это был уже не звоночек, а набат. Артём сказал как-то, что чувствует себя полностью реализованным и уставшим от жизни человеком. Ему не хотелось даже открыть спортшколу имени себя. И мечта об Италии тоже не сподвигла его на активные действия — он ждал, пока уволят, продолжал вставать на пробежки и пить блевотно-зеленоватые смузи, потому что не хотел ничего менять. Арсений тогда представил себе, что Артём дозреет и они переедут. Его жизнь будет комфортной, сытой и полной моцареллы, свежих багетов и томатов, медленной в бюрократических учреждениях, сонной в сиесту, наполненной его решениями во всём — потому что Артём решать ничего не хочет… Отличная была бы жизнь, вот только — не для него. Серёга охуел от того, что Арсений от Дзюбы съехать решил. Почесал тёмную бороду, вздохнул с сожалением: — Был бы омегой, сам бы с кайфом с ним уехал. А у тебя, Арс, просто тревожность и синдром отличника. Не дурил бы ты — это же счастье. — Я себя люблю больше, чем его. А для меня это — пиздец, я же там заебусь. Брошу его и вернусь разведёнкой. Арсению недостаточно нравиться — он хочет любви. Такой, какой, наверное, не бывает вообще. Он не смог объяснить этого ни себе, ни Артёму, который, впрочем, сильно удивленным и не выглядел. И расстроенным тоже, и злым. Арсения это не задело — принесло облегчение, потому что совестно было продолжать пытаться, не имея внутри вот этого самого чувства, ощущения связи между ними. В истинность Арсений не верил, но у искренней любви родство душ появляется тоже, разве нет? — Ты, Арсень, любишь драму. И не любишь стабильных, нормальных альф. Решать, конечно, тебе. И Арсений решил. Молнию застегнул на трёх чемоданах и выкатил их в коридор. Неудобно? Конечно. Но ему не привыкать, и не с таким сам справлялся. А сейчас вот, смотрит на Антона, который первым пунктом вписывает «Не шуметь раньше девяти утра». И это тоже неудобно, но все равно лучше, чем с Артёмом просыпаться в одной кровати и с трудом силы находить, чтобы пожелать доброго утра. Запах кофе Арс почувствовал едва открыв дверь. И в аромате кофейных зёрен ничего неприятного нет: Арсений кофе любит, возможно, даже слишком — почти до отметки, на которой заказываешь еще одну капучинку, не страшась ощущения приближающегося приступа тахикардии. Но Арсений предпочел бы вернуться в квартиру, которая не пахнет другим альфой. — Привет! Давай помогу, почему не написал, с чемоданами неудобно же? Антон невыносимо милый, улыбался по-доброму… Но Арсений предпочел бы вернуться в квартиру, в которой другого альфы нет. Антонов запах, бесспорно, приятнее копчено-колбасного аромата Дзюбы (да, Артём пах, как мужицкий букет, который заказали всему офису на 23-е февраля, и которые весь остальной год никому не нужны — поэтому есть такое лучше не рисковать, не зря к ароматам мяса и специй примешивается запах лежалых ношеных носков: что-то уже в колбасном ассорти точно стухло), но инстинкты внутри противятся, потому что Дзюба уже воспринимался организмом как свой. Арсений в очередной раз подумал — как его угораздило вообще? Хуже запах выдумать было сложно, ну, только если бы Дзюба пах вяленой воблой. — Сам справился, спасибо. Кивнув, Антон отступил на несколько шагов, но из коридора не ушёл. Встал, оперся на стену, руки спрятал в карманах растянутых треников. Смотрел на разувавшегося Арсения внимательно, голову наклонив вбок — от его внимательного взгляда стало неловко, и Арсений поспешил отвернуться. Плащ на крючок, ботинки — в обувницу, почти полностью занятую кроссовками Антона, лежавшими по парам, но не супер аккуратно. Это тоже добавило раздражения, хотя дело, конечно, было совсем не в Антоне. Арсений ожидал увидеть его насупленным и недовольным, а Антон скорее… Был искренне обеспокоен и хотел позаботиться? Или это всё были его коварные попытки закомфортить Арсения до той степени неловкости, на которой Арс забил бы на попытки пройти хоть какой-нибудь кастинг в Москве и махнул бы к Серёже в Питер? Вот и бери после этого приятных квартирантов. Стоило сдать квартиру омеге, но в объявлениях такое указать нельзя — дискриминация, за такое объявления с площадки удаляют. При встрече оказалось, что Арсений не может найти причин Антону отказать: доход — имеется и приличный, вид — опрятный, договор заключить был готов. — Может, проголодался? Я там борщ варил сегодня. И кофе могу поставить, новую пачку открыл. От предложения сварить кофе Арсений невольно улыбнулся: знакомясь, он решил было, что Антон — студент, закрывающий сессию. Оказалось, Антон забыл утром выпить капсулу блокаторов, а так-то ему уже двадцать восемь и он не студент-магистр, а компьютерных дел мастер на удалёнке. — Спасибо, я перекусил. Как дела с поисками квартиры? От вопроса в лоб брови Антона на этот самый лоб приподнялись и частично исчезли под растрепанными русыми кудрями. Он выдохнул — подставы не ожидал, улыбнулся натянуто: — Я стараюсь, но пока ничего приличного. До конца месяца точно не съеду, и не уверен... — Антон. Я думаю, ты и сам понимаешь, почему жить нам с тобой вместе — идея плохая. Арсений — не сука. Арсений просто прямолинейный. И ему и жаль, и совестно, и неловко, иначе он бы сначала навернул борща, а потом сказал бы всё то же самое. — Вообще-то, ещё три недели вы живете у меня, а не я — у вас, — Антон ухмыльнулся, потеряв часть своего ангельски-невинного вайба. — И я решил, что пустить тебя пожить — хорошая идея. — И я благодарен, но надеюсь, что этот... Квартирный вопрос решится поскорее, — ладно, возможно, Арсений был груб. — Уверен, что и тебе самому в одиночку живется намного комфортнее. Плечами Антон пожал, выражая этим что-то неопределенное. В противовес, напряжение между ними ощущалось абсолютно точно — и ими обоими. Шлепнув ладонями по бедрам, Антон шумно выдохнул: — Ха... Да, ты прав. Пойду ещё посижу на авито. Арсений остался разбирать свои чемоданы, и разбираться — с тараканами. Тараканы и те, исключительно в его голове, потому что Антон — идеальный арендатор, и на полу ни крошки, ни ворсинки, ни волосинки, ни липкой сладкой лужицы от энергетика, которая могла бы привлечь усатое-членистоногое. Надолго, впрочем, Антона не хватило. Он зашел в кухню спустя час — с белым листом А4 и маркером, и объявил, что нужно придумать их — правила общежития. Вторым пунктом Арсений вписывает «Давать друг другу личное пространство». Шастун жмёт плечами и бормочет: — Если тебе надо шмотки куда-то положить, я в гардеробной даже половины полок занять не смог — она ж огромная. — Зато обувницу забил, — Арсений язвит, но тут же осекается, — прости. Я… — Да не надо, я понимаю. У меня тоже были тяжелые разрывы. Звучит будто бы понимающе — и снова эта его забота; Арсения только сильнее бесит, примерно как если бы ему сказали «все будет хорошо» в тот момент, когда кажется, что дальше будет совсем хуево. Арсений прикусывает щёку, чтобы ничего больше не сказать, просто кивает и улыбается. Антон усмехается, словно насквозь сейчас видит, как далек Арсений от искренности — но больше ничего об этом не говорит. — Дальше, пожалуй, напишу «мыть посуду сразу». Согласен? — Надо было купить посудомойку, — вздыхает Арсений, — согласен. — «Не таскать еду без спроса»? — предлагает добавить следующий пункт Антон. — Ты точно думаешь, что мы теперь как в общаге. У меня диетическое питание. — А у меня — очень соблазнительный борщ. — Меня ты им не соблазнишь, не переживай. — А я переживаю, — Антон смотрит пристально, чуть прищурившись, — за борщ. И за жареную картошку с грибами. Живот Арсения громко урчит. Антон хмыкает, типа, вот, а что я говорил? Арсений старается звучать невозмутимо, как если бы перед ним на подиуме сломал каблук другой омега-модель, а в концепции его, Арсения образе, указано было бы сосредоточенное выражение лица. Для демонстрации классических костюмов с изюминкой — как на том показе Тома Форда, где как-то посчастливилось продефилировать: — У меня режим, мне надо поужинать. Займу кухню на полчаса? — А список? — Антон звучит всамделишно-грустно. Арсений едва находит в себе силы, чтобы не погладить его приободряюще по плечу. — Допиши свои пункты, я пока ничего больше придумать не могу. На холодильнике повесим, как тебе идея? — Суперская! И белый листок оказывается на холодильнике, прикрепленный магнитом из Праги сверху и магнитом из Калининграда — снизу. Антон пожимает плечами: — Тоже потом допишу. Авось и так уживёмся. Арсений улыбается — хотя вообще надежд Антона не разделяет. ** Разумеется, Артём был не худшим бывшим — сложно переплюнуть того кретина, который платил предыдущей агентке Арсения, Наденьке, чтобы она отказывала всем в принятии предложений о работе. Хотел он, блять, один любоваться несравненной красотой Арсения (читать: плевал на стремление Арсения к самореализации). Смешно, что тогда это только на руку сыграло — сымитировало повышенный интерес к якобы вечно занятой модели. А потом был тот милый омега-фотограф, который Арсению про эту ситуацию рассказал... Жаль, что и с ним ничего не вышло. Возможно, Серёга и прав — Арсений просто не знает, чего ищет и ищет ли чего-то вообще. Ему хочется то независимости, то чтобы за него всё решили и свозили в ресторан подороже, иногда — не хватает нежности, иногда — внимания, но вскоре излишняя чуткость партнёра начинает душить и казаться невыносимой... И всегда, всегда внутри раздражающее ощущение не-своего. Оно иногда пропадает — например, рядом с Серёжей. Арсений пытался как-то объяснить эту сложную схему работы собственного сердца (души?), чем довел друга до приступа асфиксии (Серега подавился соком), а потом получил от него неловкое «мы можем по-братски, конечно, но, честно — вообще не хочется с тобой ебаться». Арсений эту эмоцию разделил, но разобраться в своих желаниях от этого легче не стало. Антоново присутствие рядом тоже не помогает. И даже если его самого рядом нет — есть его аромат. Пить блокаторы не только днем, но и ночью чревато: какими бы безопасными препараты ни были, в инструкцию всё равно можно обернуться на манер банного полотенца даже такому двухметровому мужику, как Антон. И приличная часть текста мелким шрифтом сообщает совсем не об особенностях дозировки. В побочках и тошнота, и мигрени, и высыпания, и снижение либидо, и проблемы с концентрацией внимания… Антон и днём-то их пить не обязан, просто об Арсовом комфорте заботится. Это не то же самое, что метка, но Арсений чувствует кофейные нотки от толстовки, которую Антон закинул в стирку вместе со своими вещами — тоже же чёрная, чего машинку дважды гонять? И даже лавандовый кондиционер для белья не помогает. Арсений думать начинает, что ему мерещится просто, но Олеся носом ведёт и возмущается, что кто-то выпил кофе, а ей не взял. Арс кается, что после смены обязательно её угостит. И дело не в стирке же, а в том, что спят через стенку. Что Антоново полотенце висит на сушилке рядом с полотенцем Арсения, что Антон за чаем ходит каждые тридцать минут и обязательно предлагает налить чай ещё и Арсению. Всё это как-то не к месту волнует, хотя обычно настолько одиноким себя Арсений начинает чувствовать спустя пару месяцев после расставания, но, в его защиту — он не жил с альфами вне отношений с момента, когда они разъехались с Серёжей десять лет назад. И вообще, у Арсения карьера разваливается, на еде экономить скоро придется, и он устал, и задолбался, и несчастным себя чувствует… Сейчас определённо хочется, чтобы по голове гладили и на руках носили. Или влюбиться, счастливо, чтобы обо всём остальном забыть, да пусть даже безответно — можно же страдать об этом, а про всё остальное забыть… Вот и Антон кажется невероятно притягательным, когда, сонный и разбитый, варит себе утром кофе. ** Арсений опаздывает — и только поэтому в ванну он вбегает, не беспокоясь о том, что кафель может оказаться коварным и скользким. Зря. Пытаясь ухватиться за раковину, Арсений бьется об ручку подвесной тумбы бедром и опрокидывает стакан с зубными щетками и бритвами. Он падает, следом за ним улетает и аэрозольный дезодорант Антона, который от пола отскакивает, перед тем как откатиться к стиральной машине. — Антон, сука! — Арсений? Ты в порядке? Распахнув дверь, Антон шаг замедляет — но даже так на влажном кафеле скользит. И губу закусывает, явно про себя чертыхаясь. — Какого черта? Антон не отвечает, просто ведет плечами и тянет с нижней перекладины полотенцесушителя половую тряпку. Наклоняется, на карачках лужицу вытирая. — Долбоеб, признаю, — Антон поднимается, тряпку кидает в раковину и ополаскивает руки. Приседает, руку тянет к лодыжке Арсения, который ногу отдёрнуть не успевает. — Прости, я забываю вытирать. — И руки тоже? — Арсений старательно морщится от влажных пальцев, поглаживающих его ногу. — И я не ногу подвернул, а бедром херакнулся. От души так. Охнув, Антон руку убирает: — Так, сиди, я щас холодное принесу. — Антон… — Арсений, не дури, опухнет ещё, — и, в два шага дойдя до безопасного паркетного пола в коридоре, Антон исчезает, чтобы вернуться практически сразу. — Есть гавайская смесь и стейк, что приложишь? Стейк Антон притащил, разумеется, рыбный. Арсений отвечает сухо и получает пакет с овощной смесью, которую прижимает к ушибленному месту. Но и после этого Антон не выходит, стоит, руки заламывает и смотрит, как на умирающего. — Нормально всё, жить буду, — бурчит Арсений. Пакет из морозилки обжигает холодом, и настроение, ушедшее ещё при слишком позднем пробуждении в минус, достигает теперь как минимум абсолютного нуля. — Встать сможешь? Давай помогу? Он наклоняется, протягивает руки, одну — к свободной от заморозки руке Арсения, вторую правее — чтобы подхватить за талию, когда (если) Арсений начнёт заваливаться на ушибленное бедро. Арс хватается за протянутую руку, поднимается, опирается спокойно на обе ноги. Бедро ноет, но стоять он может почти без усилий. Антон его руку не отпускает, смотрит внимательно в лицо, словно пытается понять, не притворяется ли Арсений. Но нет, раздражение на его лице — искреннее абсолютно. Он же всё ещё опаздывает. Вернее, теперь он критически близок к тому, что приходить будет бессмысленно. А еще от конденсата заморозки ткань на бедре сыроватая, и это напоминает о течке; пусть и осталось до неё полтора месяца, Арсений уверен — он проведет её, как и положено неудачникам, в одиночестве. — Я могу стоять. Руку отпустишь? — Да я и не… — Антон пальцы разжимает. — У меня есть обезболивающая мазь. Я найду. И заберу вот это, — он подбирает забытый на полу пакет овощей. И кусок рыбы, которая уже начала размораживаться — возможно, она еще не пахнет, но Арсений уже чувствует рыбный душок и морщится. Антон явно принимает на свой счет, голову опускает, тихо говоря: — Всё, пошёл. Уже ухожу. И уходит. * Возвращаясь с кастинга (конечно же, неудачного), Арсений нарочно выходит на станцию раньше и идёт медленно, придирчиво осматривает черри в Перекрестке по пути и решает, что сходить до дальнего Вкусвилла — дело принципиальной важности. Осень в этом году особенно радует, балует даже и ярким солнцем, и ветром, которому полагается к концу сентября холодным стать, а он всё ещё не продувает насквозь толстовку… Поэтому Арсений не избегает возвращения домой, нет, он просто любуется позолоченными кронами деревьев и добирает витамин D перед зимой. Когда Арсений возвращается, то слышит, как Антон, бросая быстрое «сорян», прерывает созвон — и вся его обеспокоенная натура выглядывает в коридор. — Привет! Как день? Как нога? Как… — и вид у него такой искренне виноватый, что Арсеньево желание говниться — удивительно — становится слабее. В конце концов, кто не забывал затереть лужу в ванной, а перед этим — задвинуть шторку? — Здоровались уже. День — говно, нога нормально, ходить по-прежнему могу. — Жаль, — Антон ойкает. Забавно. — Ну, я про день! Про ногу — отлично, но если помощь нужна будет… Перестает казаться, что в нём говорит вина — появляется четкое ощущение, что Антон пытается расположить Арсения к себе. Конечно, Арсений всё ещё весьма хорош собой, пусть ему и отказал сегодня очередной доморощенный импортозаместитель-модельер с претензией на создание люксового бренда, но кого его мнение волнует вообще? Арсения вот не задевает произошедшее, ни чуточки. Так вот, Арсений, без сомнений, весьма привлекательный, но вот квартира… Дело точно в квартире, и как же это неправильно — пользоваться тем, что Арсений в уязвимом положении оказался, задет физически, раздавлен морально недавним разрывом! Это злит. — Антон. Я справлюсь. Мазь я себе купил, так что твоя не нужна больше, — Антон губы поджимает, кивая молча. Вид у него снова виновато-разбитый. Терпения Арсения хватает на то, чтобы выдавить из себя вежливо-вынужденное, перед тем, как уйти на кухню готовить ужин: — И спасибо. * На предплечье Арсения падает крупная капля. Он вздрагивает и поднимает голову от экрана — задумался, и если сейчас у него спросит кто-нибудь, о чём говорили персонажи и что вообще происходило в течение последних пяти минут, ответить не сможет. Кто-нибудь, похоже, и хочет спросить, только вряд ли про сериал: Антон стоит очень близко, нарушая все допустимые границы личного пространства Арсения. У него футболка на голове, к счастью, не та, которой полагается быть на теле — но та, что на теле, прилегает плотно к влажной коже. Капнуло, кажется, с волос. Или с локтя. Арсений вынимает эйрподс и, выгнув бровь, интересуется: — Что-то случилось? — Ага, — Антон кивает, брызгаясь, как мокрая псина, — из-за меня ты утром ударился. Едкое «кажется, ты и сам приложился» приходится прикусить вместе с кончиком языка. — И я подумал… Не могу себе это простить и позволить, чтобы ты спал на диване. — Антон, ну. Если я говорю — нормально, значит, мне нормально. Не надо вокруг меня это самое, — Арсений ведёт по воздуху кистью руки. Антон неожиданно вскидывается, голос повышая: — У меня не это самое! — и продолжает уже мягче, без альфачьего напора и уверенности. — А инстинкт. Омеге должно быть комфортно. — Ха! У меня тогда тоже — инстинкт. Материнский, блять, — Арсений поднимается с нагретого стула, чтобы грозно смотреть не снизу-вверх. Получается всё равно снизу-вверх, но хотя бы не настолько снизу, а значит — не настолько унизительно. — Спи на своей кровати сам, ты за неё платишь. Упрямо мотая головой, Антон возражает: — Половина ж аренды — на кровать не хватает. — Умандишь, — Арсений закатывает глаза и выдыхает раздражённо. Антон смотрит жалобно. — Арсений, у тебя ж бедро болит. И спина ровная — жалко портить. Утром Антон обезболивающую мазь притащил с инструкцией и особыми личными рекомендациями — мазать пожирнее, можно на два раза, и тогда — любую боль снимет! Чуть не полез было мазать сам, но остановился при виде охуевшего лица Арсения и промямлил, что переживает, потому что сам часто от боли в спине мучается, профессиональная, так сказать, травма. И сейчас Арсений, утром чувствовавший себя от всего этого излишне подробного монолога неловко, гаденько улыбается и полученную информацию использует: — А мне твою, кривую и больную, тоже жалко, — бинго: Антон морщится, задетый. У него опускаются плечи, но Антон пробует ещё раз: — Ты же ничего не теряешь, зачем упрямишься так? И этим в точку попадает — Арсений тот ещё упрямый баран, частенько переспорить ему важнее, чем выйти из ситуации победителем, и сейчас он хочет себе аргументировать это обидой на Антона, который ещё и про их альфа-омежье положение напомнил, и что ему Арсову спину жалко сказал, и вообще, он самодостаточный и на диване поспать может… Только зачем, если хочется на кровать? — А ты? Руки, продолжавшие натирать футболкой волосы, замирают. Антон их опускает — мокрые пряди разваливаются перезаваренным ролтоном, и он, кажется, не только волосы тёр, но и кончики ушей — покраснели прямо, такой смущенный вид ему придают, а Арсений даже не флиртует. Не то чтобы он собирался. — На диване посплю. Я как кот, знаешь, клубочком сплю. Арсений на диван косится неуверенно, потому что Антон кажется шире в плечах, да и выше, а диван длиной всего метр семьдесят — потому что покупался он под размер Матвиенко, а не каких-то неожиданных двухметровых альф. — Ну, раз предлагаешь. Антон улыбается широко и так заразительно, что и сам Арсений улыбки сдержать не может. * Спальня ощущается чужой. Перед тем, как выставить фотографии квартиры на Авито, Арсений ее облагородил — купил какое-то растение с длинными темными ветками, которое на первый взгляд и вовсе казалось декоративным. Предполагалось, что этот куцый кустик, фоторамки над кроватью, гирлянда на карнизе, зеркало в пол и бра с витиеватыми плафонами исключат из желающих снять квартиру альф. Стереотипных, может, это и отпугнуло, но Антон был квартире безумно рад — божился, что и цветок поливать будет, и никаких перестановок, разумеется, без согласования не сделает. Фотографии скидывал исправно, но убирался перед ними, кажется, тщательнее. Или просто Арсений сейчас больше внимания уделяет появившимся на полках книгам, еще двум цветочным горшкам (цветы с крупными бархатистыми листьями и голубыми раскрывшимися бутонами), лежащей в углу игрушечной котоколбасе и желтым декоративным подушкам, потому что ищет не вмятины на стенах и не замазанные на скорую руку царапины на мебели, а просто искренне интересуется тем, как Антон тут обжиться успел. На ветках неведомого растения стало сильно больше листьев — расцвело под чутким присмотром. И в целом… Пространство, вся квартира вообще, ощущается наполненным жизнью. Антоном. Конечно, он больше времени проводит дома — но есть ощущение, что дело не только в этом. Арсений зарывается носом в подушку, но чувствует только легкий аромат мяты. Ментол не выжигает обонятельные рецепторы, современные уничтожающие запах средства работают иначе, никаких неприятных ощущений не вызывая… Но Арсений всё равно чувствует в этом запахе противоестественное, поддельное. Засыпая, Арс думает, что приятнее было бы ощущать запах Антона. ** Вытяжка шумит, Антон — неспешно перебирает ногами в объемных тапках в форме собачьих голов и мычит-мяучит какую-то песню, которую за шумом вытяжки и шипением масла на сковороде разобрать не получается. Дожарив картошку, Антон набивает ей рот, одновременно с этим переставляя сковороду на подставку под горячее. Арсений, наблюдающий жареную картошку уже в пятый, не меньше, раз за неделю, смеривает Антона скептическим взглядом. — Фо? — уточняет он и дожевывает. — Что? — Снова картошка? Ещё и горячая. — Чего не так-то? Вкусная. — Крахмала куча, он ещё и не распался. Антон закатывает глаза, которые тут же почти прикрываются от блаженства — во рту у него снова картошка. Жирненькая, губы от неё становятся масляными. Хочется… Арсений вздыхает. — Ну ты и зануда, конечно. Есть у меня друг-врач, вы бы точно спелись. Антон, не ешь жирное, Антон, не пари, Антон… Шокированно выдыхая, Арсений сращивает: — Так это не от ароматических палочек воняет? Ты паришь в моей квартире?! Антон отступает на пару шагов назад, сковородку при этом, стратегически, от себя не убирая. И так и не скажешь, стратегия — съесть как можно больше, пока не прибили, или использовать её как горячий щит против Арсения. — Да я иногда! И в договоре ничего нет про парилки, только про сигареты! Арс цокает недовольно — исправит это упущение, если когда-нибудь будет сдавать квартиру снова. Кому-то другому, конечно. Потому что от Антона ему всё ещё нужно избавиться. — Друг? Прекрасно! А где живет? У него поживешь, может? Поднимая голову от картошки, Антон вдруг перестает быть таким воодушевленным — словно их перепалка его веселила, но только до момента, когда Арс напомнил об их маленькой проблеме. — В Воронеже. — Тоже вариант. Еще немного и там тоже будет метро, — саркастично тянет Арсений, вздыхает. — Ладно, садись давай, не мельтеши. Я тоже есть хочу. Антон делает страшные глаза. — Нет, фу, такое — я не ем. Он приподнимает брови, не озвучивая «да кому ты пиздишь», но Арсений и так всё понимает — потому что пиздит, конечно же. И открывает кран, чтобы промыть себе цветную капусту. * До срабатывания таймера остается меньше пяти минут, когда Антон возвращается в кухню из своей комнаты (теперь она — его рабочий кабинет с девяти до одиннадцати, а в остальное время — спальня Арсения; это немного смущает и сильно сбивает с толку, поэтому Арс старается не углубляться в анализ ситуации), демонстративно зажимая нос пальцами. — То есть мои парилки тебе воняют, а вот это — норм тема? — Это, Антон, правильное питание, — Арсений подленько приоткрывает дверцу духовки, откуда на него пышет жаром. Запаха капусты он почти и не ощущает — привык. Антон изображает блюющего кота. — Хочешь попробовать? Она с лимоном. От того, насколько широко в ужасе распахиваются глаза Антона, Арсению очень смешно. Но Антон удивляет, он сглатывает (видимо, запах ему реально не нравится чуть не до тошноты) и кивает: — Если тебе не жалко, то давай попробую. Мне интересно, как ты можешь это есть. Арс хмыкает: — С наслаждением и ощущением, что я люблю свой организм, а он — меня, — он наклоняется над выдвинутой из духовки формой для запекания и тыкает соцветие, проверяя его мягкость. — Почти готова. Я ещё салат нарезал, положить? Антон снова с опаской косится на форму, а потом смотрит на прозрачный салатник, доверху заполненный зелеными листьями. — Давай. Уже представляю знаешь, как в меме, где на первой картинке пустыня, а на второй — зелёное поле. Первое — это я после пяти лет жареной картошки на обед и ужин, а второе — это моя тушка воскресает после одного салата… Продолжая улыбаться, Арсений ставит перед Антоном тарелку с зеленью и капустой. — В салате ничего криминального, кстати. Там айсберг — его вообще в бургеры добавляют, точно вкус тебе знакомый, — Антон смотрит укоряюще, но уголком губ улыбается, — романо, он немного горчит, зато не безвкусный, капуста обычная и морковка. Антон натыкает на вилку цветную капусту, дует, закрывает глаза и кладет в рот. Губы сжимает, жует сосредоточенно… Арсений не уверен, что вообще смотрел когда-нибудь так пристально на человека, который пробует его еду. Не удивительно будет, если Антону не зайдёт — Арсовы вкусы в еде специфичны, Серёга не зря готовит на них обоих сам, а Артём заказывал какое-то особое спортивное готовое питание. — Кислое и солёное сразу — это странно, но вообще не мерзко, — Антон удивляется и удивляет Арсения. — Мне даже нравится, хотя вот это всё… Брокколи, зеленая капуста в шариках, как там её, белградская? Короче, не моя тема обычно. Но очень даже недурно. И он ест ещё. Арсений теряется, не чувствуя в Антоновых словах притворства или желания Арсу угодить. Антон просто делится мнением, улыбается и спрашивает: — Сам-то чего не ешь? И от его широкой улыбки Арсений теряется, бурчит только: — Жду, пока яд подействует. Антон хвалит цветную капусту в лимонном соке и смеется, закинув голову вверх. Арсений пропускает несколько вдохов — и на новом, глубоком, сердце ебошит как не в себя. ** Дверь в спальню открывается слишком рано — Арсений поднимает голову от подушки и чувствует сразу, что на улице ещё темно. Антон подсвечивает себе путь телефоном, но всё равно спотыкается об Арсовы домашние тапочки и чуть не роняет рейл с висящими на нём чехлами одежды. Скрипит дверью гардеробной, включает в ней свет — и начинает шуршать одеждой внутри. Что-то ещё, наверное, обувная коробка, падает со звучным стуком. Шух-шух-шух. Антон гасит свет и выходит, закрывая за собой дверь спальни. Арсений успевает подумать, что Антон не в футболке и не в толстовке даже, а в брюках и в тёмной рубашке — чёрной или тёмно-синей, что ли… Утром он решил бы, что ему приснилось (анализировать, почему ему снится Антон, даже не нужно — Антона в его жизни явно слишком много, они же вместе живут уже почти две недели!), но Антона нет на диване и на кухне, и туалет свободен, а времени уже десять утра. Подозрительно, но окей. Антон возвращается в обед, рубашка — действительно черная, поверх которой он накидывал чёрное же классическое пальто, и это… Определенно ему идёт. — Привет, — он улыбается виновато, — разбудил тебя утром? Вопрос выходит ласковым и таким домашним (так вы дома, каким еще он может быть?! — возмущается та часть Арсения, которой всё это не нравится), что ощущается ударом под дых. — Угу, — со всем запасом угрюмости, который, очевидно, иссякает, — договаривались же, что ночью не входишь. — Прости. Я затупил, ключи просрал где-то — пришлось искать… — Ещё и ключи просрал? Если придётся менять замки — я тебе к квартплате приплюсую! Антон только усмехается, очень по-доброму причём: — Уже нашлись, не кипишуй. Я утром с твоими ушёл, — Арсений ноздри раздувает в возмущении, — а потом посмотрел — и мои были у меня, в кармане пальто. Но! Он опускает кожаный рюкзак, лямки которого сжимал в руках, извиняясь за утреннее, на подлокотник дивана. Открывает большое отделение и вынимает из него: — Ключница! Тут в наборе два брелочка, приходишь, их вставляешь в пазы по форме… И ключи всегда на месте. Арсений смотрит на эту деревянную конструкцию. В форме домика, основной корпус — светлый, крыша коричневая и даже с трубой, над которой вверх поднимается несколько колечек дыма в форме сердечек. Деревянные лягушки, они же — вынимающиеся из пазов брелоки для ключей, смотрят друг на друга. Антон подцепляет одну, которая побольше, и она легко поддается. — Крутая, скажи? — он смотрит на Арсения очень внимательно, а брови чуть сдвинуты к переносице и немного приподняты, словно он продолжает мысленно прокручивать извинения. Арс за утреннее не в обиде вообще — уснул же обратно сразу, и куда больше в нём сейчас смущения и неловкости, потому что ключница выглядит как что-то, что покупают… Домой. Туда, где вас двое, и в ключнице именно жабки, потому что это что-то для вас двоих значит или потому что вам обоим нравятся жабки, и то, как они смотрят друг на друга. А здесь… Арсений подцепляет свою, вторую жабку, молча смотрит на её нарисованные глазки — дотрагивается пальцем, краска чуть шершавая. — Очень славные лягушки. Но тебе не стоило так переживать — я быстро обратно заснул. Антон пожимает плечами. — Я часто ключи бросаю где ни попадя. А так вот, на месте будут. — Никогда ключницей не пользовался… — тихо проговаривает Арсений, не очень осознавая, что думает вслух. Тихий фырк от Антона помогает это осознать, и хорошо, потому что продолжение мысли остается неозвученным, — Арсений думает о том, что когда Антон съедет, ключницу нужно отдать ему с собой: Арсению она без надобности, да и жестоко, что использоваться будет только одна жабка. А Антон обязательно найдёт кого-нибудь, кто будет на него смотреть так же, как жабки друг на друга. — А ещё я масло купил. Кокосовое, — в руках Антона белый контейнер с типичными зожными надписями «без ГМО» и «без холестерина» смотрится чужеродно. — Видел, что у тебя закончилось. А ты без него ничего не жаришь. Вот есть стереотипы о том, что если попросить творожный сыр и корицу для булок с корицей у альфы, то он принесёт пакет орегано и творожный сыр с зеленью… А есть, похоже, Антон — которого и просить не надо, сам запомнил, какое конкретно растительное масло Арсений для сырников использует. Это не Дзюба, который вместо манго купил авокадо. — Спасибо огромное! Я совсем про него забыл, — Арсений поражен и улыбается абсолютно искренне. Взгляд опуская, Антон ерошит себе волосы на затылке: — Мне не сложно ж. Рад, что ты… Улыбаешься. Ага, — и сам своих слов смущается. — А куда ты так рано ходил? — и такой красивый? — Я думал, у тебя полная удалёнка. Антон замирает, а потом, изображая непринужденность, с легкой улыбкой отвечает: — На совещание. Ну, вроде того. Обещают премию. — Хорошо работаешь, получается. — Что-то вроде, — он отмахивается, — пообедаем? И снова — что-то на семейном. Арсению бы нос повыше задрать, едко бросить, что он пообедал и сесть за ноутбук, с деловым видом втыкая в уши наушники… Но не хочется выдумывать причины на Антона злиться, а того, что он — альфа и его сосед по неволе, как-то перестает хватать. — Ага. Они едят каждый свою еду (у Антона разнообразие, сегодня — макароны), но сидят напротив друг друга. Арсению даже не хочется Антона пнуть, вместо этого он думает, что можно бесшумно скинуть с ноги тапочку — и босой ступней провести по голени Антона вверх, до колена. Антон наверняка смутится и растеряется, а когда опомнится — успеет только сжать бёдрами Арсову лодыжку, которая доберется до цели… Мысль соблазнительная, но нехорошая. Перестать её думать у Арсения не получается. Это всё — от долгого одиночества и того, что Антон рядом постоянно, — красивый, добрый, без альфачьих приколов… Тяжко Арсению, тяжко. ** — Кать. Это что? — Арсений трясет снятой с бумажного стаканчика пластиковой крышкой. — Флэт? — неуверенно уточняет Катя, продолжающая переводить дыхание после вылазки до ближайшей кофейни. Снимают они в помещении старого завода, на четвертом этаже — и от этого новодельного «творческого кластера» до ближайшей точки не-кофикса добрых пятнадцать минут пешком. — А я просил? — Арс. Ты просишь слишком много для того, у кого первый удачный кастинг за месяц, — она раздражается в ответ, и вообще, по фактам говорит. Арсений — не сука, у него просто такой образ, и если позволить себе мягким быть, точно ни во что ставить не станут. Хотя да, учитывая первую удачу за месяц — возможно, поздновато он начал беспокоиться. — Чай — это немного! Я уверен, он и стоил дешевле. — В чем проблема кофе? — О-о, там такая проблема, — отвечает за надувшегося Арсения Олеся. Арсений отворачивается, не препятствуя — ему же легче, меньше вопросов будет. — Так пахнет альфа, который ему нравится. А он пытается о нём не думать. — Не нравится он мне! — не выдерживает Арсений. — Но да, так пахнет один альфа, о котором я стараюсь не думать. Арендатор мой, не могу выгнать раньше срока. Катя усмехается: — Так поживи в отеле, чего мучаться? Или тебе всё-таки нравится с ним жить? — Так выгоднее, — у него нет денег. — М-м. Тебе виднее, конечно, — полна скепсиса Варнава. Впрочем, она и милостива. — За чаем сходить? — Кофе попью. Но завтра... Завтра чай. Пожалуйста. Завтра, убеждает Арсений сам себя, он будет меньше думать об Антоновых кудрях и серо-зелёных глазах, и больше — о том, чтобы найти ему квартиру. Мысли материальны, поддакивает его мыслям мысленная же Олеся. Настоящая продолжает крутить ему кудряшки. Арсений опять думает об Антоне. ** Антона в квартире не обнаруживается — и это отлично, потому что Арсений и без рыданий в душе чувствует себя невероятно жалким и несчастным. Получить утверждение на один снимок из сорока классных вариантов, которые до этого были отобраны из двух сотен… Это ощущается концом. А должно было быть светом в конце тёмного тоннеля из отказов, но ни-ху-я. Он злобно шинкует капусту, яростно начищает поверхность кухонной столешницы и раковины, остервенело выжимает тряпку, пока намывает пол. И злится, злится, злится. В какой-то момент понимает, что всё, финиш: щёки мокнут, пока Арс пытается отвлечь себя фильмом. Он смотрит на пару, которая очевидно влюблена и очевидно не остановится ни перед чем, чтобы быть вместе, и думает о том, как же сильно этому завидует. И этому, и тому, что у главной персонажки-омеги уже складывается карьера в медицине, а у него? А у него? Антон аккуратно трясёт за плечо — Арсений так вымотан и заёбан, что не только его прихода не заметил, но и не пугается сейчас, ощущение просто, что все эмоции вытекли слезами и вышли семью потами во время уборки. — Арсений? Арс? Чего такое? Арс тянется было слёзы вытереть, но в итоге просто закрывает руками лицо. — Не надо, — глухо, сквозь сомкнутые пальцы. — Я уйду, если хочешь. Но лучше давай я тебе чаю налью, а потом уйду, а? Антон убирает руку с его плеча и встаёт, от чего появляется ощущение, что он и правда сейчас уйдет. Арсений голову поднимает, шмыгает носом, думает, какой сейчас должно быть весь покрасневший, с волосами жирными ещё… Ну красавец, красавец. — Чай с чабрецом, — шепчет Антон мягко, улыбаясь краешками губ — а взгляд обеспокоенный. — Давай чай, — сипло и очень зло. Но Антона не смущает, он кивает — и отходит на кухню, начиная возиться с заварочным чайником. Умывшись, Арсений идёт к столу и понимает, что Антон уличную куртку повесил прямо на стул. Против обыкновения, возмущаться не хочется — и Арс молча несёт её, чуть влажноватую, к дверям. Вешает на плечики, разглаживает и цепляет за крючок в коридоре — чтобы просохла. — Расскажешь? — и кружку двигает к Арсению ближе. — Да нечего, — Антон продолжает внимательно смотреть. Арс пьет, сглатывает, а Антон взгляд так и не отводит. — Проблемы на работе. Её, ну, нет. — Уволили, что ли? — хмурится непонимающе. — У меня не так это работает. Скорее… Появляются шабашки, я снимаюсь. Лучше это звучит, конечно, когда я называю это «проекты», но, по факту — шабашки. — Отказали в съемке? — Даже хуже. Согласовали, сняли, а понравился им ровно один мой снимок, — Арс ухмыляется кривовато, — спасибо, конечно, что не тот, на котором я лицо закрыл… Антон фыркает. — Даже если бы тот — точно не в лице дело. И я понимаю, — он слегка покачивает головой. — Ну, творческие люди — у них заскоков до пизды же. Иногда вроде всё хорошо, а на финальном этапе — «ну, это совсем не то, что мы хотели услышать», — договаривает, передразнивая чью-то шепелявую манеру речи. Арсений слушает внимательно, а потом смотрит на Антона пристально и подозрительно: — Погоди-ка. Ты же компьютерщик, разве нет? — Ну-у, — Антон прокашливается, — для работы мне реально хватает ноута. И пульта. Я музыку пишу. Чего, блин. — Но я же видел твою трудовую. Там точно или системный администратор, или системный аналитик было. — Ну, так я у них значусь, — Антон разводит руками. — Да и самому спокойнее. А то, знаешь, музыка. К такому обычно доверия нет. Вот ты бы сдал квартиру музыканту, а? — Арсений мотает головой. Антон кивает на это. — Вот! Вот, в этом и дело. Я стремаюсь об этом рассказывать. Обычно. А сегодня что, необычно? Какой-то новый уровень доверия? О том, что Антон, де-факто, наврал при заключении договора, и что это можно использовать для его выселения, Арсений совсем не думает. Его больше начинает беспокоить другое: — Тебе хоть авторские отчисления приходят? Это же такая почва для обмана! — Приходят, приходят, — успокаивающим тоном отвечает Антон, рукой аккуратно поглаживая Арсово предплечье. И это помогает. — Не переживай, у меня есть друг-юрист. И нет, у него я тоже пожить не смогу — он в Воронеже. — Опасно это, конечно, но тебе лучше знать. — Да я не парюсь. Они норм парни, мы сработались, — Антон кажется в своих словах уверенным. А потом его осеняет. — О! Мне девушка одного из них даже стороннюю подработку нашла — хочешь, и для тебя что-нибудь поищем? — Это какую такую «стороннюю подработку»? — с намеком выделяет Арсений. Антон ушами краснеет, чем лучше ситуацию не делает. — Съемки. Только не всего меня, ну, что тут снимать? — Арсений бы поспорил, очень даже есть чего; Антону он в этом не признается ни за что. — А вот руки у меня, говорят, красивые. Пальцы длинные. И я хожу, снимают для ювелирных брендов. Маник бесплатно делают ещё. Повернув ладони к Арсению тыльной стороной, Антон их скрещивает и пальцами начинает перебирать — изображает крылья. Объективно говоря, пальцы действительно очень красивые: длинные, в меру тонкие. Буквально, получается, музыкальные. — И что, она тебе просто помогла? — Ну да? И я тебе помочь хочу. Может, пойдешь завтра со мной? Нам не хватает человека для настольных игр, там Серёга заболел. Заодно вот, про работу поговорим, — он улыбается очень мягко и доброжелательно. Арсений делает ещё глоток чая и думает, ну, хуже не будет: — Я проверю расписание. ** Они проводят вечер в антикафе: Арсений в таких со студенчества не был и думал, что они уже перестали пользоваться спросом, проиграв в битве за клиентов коворкингам. Вход в каком-то закоулке, пусть и близко к метро, помещение — подвальное. На входе становится понятно, что это не просто антикафе, а кафе с котиками. Антон ойкает, с виноватым видом оборачивается: — Я сейчас понял, что про котов не сказал. Ты же не аллергик? Арсений качает головой, легко толкая дверь от себя. И не хочется даже язвить, что если и аллергик, то реакция имеется только на некоторых Шастунов. Выражается в форме раздражения, а при постоянном контакте появляются отеки из надоедливых неприличных мыслей. Они играют в Гномов-вредителей. Арсений, прочитав на коробке название, шутит про хуекрадов, и Антон смеется, заваливаясь в его сторону. Игра интересная, а Арс — на правах новичка — делает вид, что выставляет не те карты случайно. После второго подозрительного поворота дороги (в противоположную от обожаемого гномами золота) его всё-таки сажают в тюрьму, но Антон его освобождает, чтобы Арс сломал парню, которого все называют Горохом, кирку. Представившийся Артёмом после этого хмыкает, мол, Антон не просто так впрягся — и оно и очевидно, но помешать команде гномов-воришек дойти до золота никто не успевает: Антон и Арсений делят награбленное. В своем мягком кресле-груше Антон лежит креветкой, и у него под боком устраивается, тоже калачиком, небольшой серый котёнок. Пока все пьют чай, Антон его наглаживает, воркует что-то едва слышно, начесывая беленькое под пушистыми щёчками. Следующей ставят на стол картонные фигурки монстров для Повелителя Токио. От дизайна и концепции в восторге Максим — тот самый, девушка которого может помочь Арсению с работой. И даже это не означает, что Арс поддаваться начнёт — наоборот, ими азарт управляет, каждый дольше другого болтает в руке игральные кости, обдумывая, что выгоднее — выбить противников из города или нападать со стороны. Арсений немного поддается Антону, незаметно скручивая себе количество жизней, чтобы его уход из города казался более обоснованным, и Антон, неожиданно для себя, выигрывает. Артём если что-то и заметил, то виду не подает, молчит. Максим требует реванша, Антон — хочет руки вымыть. Серёга хмыкает, типа, знаем мы, чего ты хочешь. Вот так, четвёркой, они и уходят в сторону туалета для альф. Арсений идёт следом, но не к кабинкам, а просто к умывальникам, которые стоят в общей зоне. Из-за неплотно прикрытой двери доносится обсуждение. — Ну симпотный, симпотный… Не понимаю, че ты с переездом заладил. Ебанешься с Бунинской Аллеи ездить, — Макс звучит недовольно. — Я не нашел ещё ничего. Это было просто для примера. Не хочу его стеснять ещё больше. — А мне кажется, ты ему нравишься, — влезает наблюдательный Артём. — Подкатил бы, ну? — У Арсения не лучший период сейчас, чтобы я к нему лез. И давайте, хватит уже. Макс, парилку убери — кошкам не понравится… Дальше Арс не слушает — просто уходит к их столу, по пути вытирая руки об джинсы. Ну, не выдавать же себя шумом сушилки для рук. * Арсению немного неловко начинать собираться, он даже предлагает Антону, чтобы тот оставался (тут полно игр и на четверых, и даже на двух игроков, и он не дурак, понимает, что Антон его позвал не просто так). Антон говорит только: «Ты дурачина, что устал и молчишь, погнали» и начинает прощаться с друзьями. К размышлениям о тайных замыслах Антона Арс возвращается, когда они уже отходят от антикафе, погладив напоследок еще с десяток кошек. Много шутивший и смеявшийся, сейчас Антон затихает, идёт не спеша — но они и правда не торопятся, вечер стоит подозрительно тёплый для второй декады сентября. Помолчать — приятно, потому что после какой-то настольно-усеченной версии мафии, в которой приходилось много аргументировать свою позицию, говорить откровенно лениво. Но в Арсении просыпается та мнительная часть, которая отвечает за любовь к конспирологии и поиск подвохов. Что, если Антон знает, что Арсений их слышал? А что, если Антон планировал, что Арсений услышит и узнает, и специально грустным тоном сказал, что не собирается ухаживать за ним, чтобы Арсений подумал, что Антон в нём заинтересован, когда на самом деле просто не хочет переезжать далеко от друзей, на Бунинскую Аллею? Оттуда же час до центра ехать, неудивительно… — Арс, порядок? — Антон придерживает его за локоть перед зеброй нерегулируемого пешеходного перехода. Машин поблизости нет, но Арсений даже не заметил, что они к дороге успели подойти. — Да, с непривычки голова болит, — Арсений указательным пальцем вычерчивает в воздухе окружности, мол, сбрендил немного. Антон улыбается одними уголками губ, кивает — и больше не расспрашивает. * Они поднимаются из метро под ясное тёмное небо. И застающий в двух кварталах от дома дождь — внезапный. Арсений чувствует на плечах первые капли и лицо поднимает вверх, чувствуя сразу, как лить начинает сильнее. Вода мешает нормально вперёд смотреть — Арсений над глазами складывает ладонь козырьком, смотрит на Антона, зеленая футболка которого от влаги уже ближе к изумруду по цвету, и орёт: — Бежим! Можно было и до ближайшего козырька над подъездом, но они, не сговариваясь, просто бегут вперёд. Арсений перестает прятать глаза — уже без разницы, ресницы слипаются, течет за шиворот и в кроссовках мокро чавкает, но ему очень смешно от того, как он, поскользнувшись на луже, въезжает в тёплый бок Антона, который за талию обхватывает, страхуя. — Я уверен — меня прокляли, и вот это — кара небесная! — он чувствует, что говорит сильно громче обычного, но едва слышит себя сквозь шум дождя. Близко-близко Антон, такой же мокрый, блестит в свете фонаря каплями дождя на лбу и щеках, блестит глазами и улыбается широко, выкрикивая в ответ: — А мне нравится! — Замерзнем к чертям! — и смеётся, сжимая протянутую Антоном ладонь. Антон руку поднимает вверх и прокручивает под ней Арсения. Арса кружит — и, поднимая глаза, он видит прямо перед собой Антона. Антон обнимает за талию одной рукой, шепчет: — Поймал. Домой надо, щас замёрзнем быстро. Он поднимает руку, подносит её к Арсовой щеке и откидывает в сторону налипшие на висок холодные пряди. Больше гладит, чем исправляет ситуацию. Арсений замирает под этим нежным прикосновением — и не дышит, взглядом прикипая к тому, как Антон губы размыкает и чуть прикусывает нижнюю. От дождя должно озябнуть — он же не летний совсем, но Арсения греют обнимающие его руки. Антон наклоняется ближе, и Арсений ждёт, ждёт… Уже чувствует дыхание Антона на своих губах — а потом Антон бодает его мокрым лбом, берет за руку и тараном за собой тащит до нужного подъезда. Там он тормозит, пытаясь из намокших и облепивших бедра джинсов вытянуть ключи. Дождь стихает так же резко, как и начался. Отпускает эта странноватая эйфория, ощутимым становится ветер — не такая и тёплая сегодня ночь — но Арсений ни капельки не жалеет. Заболеют — ну и пусть. Не слушая возражений, Антон практически пихает его в ванную — спасибо, что не в ванну сразу. Арсений ошпаривается кипятком в профилактических целях и уступает место Антону, который успел и мокрое снять, и чайник поставить. Он возится дольше и выходит краснощёкий, в синем банном халате, весь нахохлившись, поясняет: — Задыбал. Хочется брякнуть что-нибудь про то, что надо было вместе в душ идти; Арсения всё ещё будто кружит, такой сегодня вечер. — Чай пей давай. Они выпивают каждый по две кружки, и Антон спать ещё не собирается, а вот Арсению уже хочется лечь. Его бедро давно прошло: синяк пожелтеть успел, а Антон не просил поменяться обратно. — Ты ещё долго сегодня? — А? — Антон поднимает голову от какой-то мобильной игрушки. — Ну, сидеть будешь долго? Спать не хочешь? Антон хмурится, явно не понимая, чего от него хотят. В этом он не одинок — Арсений тоже часто не понимает, чего и от кого хочет. Но сейчас понимает отлично: — Может, ляжешь сегодня на кровать? — у Антона глаза открываются шире. — Прям к тебе? — Есть второе одеяло. Думаю, если ты опять уснешь на диване и скинешь во сне плед на пол, то точно заболеешь. Антон сглатывает. — Может, и лягу. ** Ночи с Антоном ощущаются иначе. Он не прижимается во сне, не обнимает, даже ноги не закидывает и не распластывается по кровати звёздочкой, вынуждая Арсения сдвинуться к краю. Он даже, блять, не храпит — только сипит иногда: что-то с носовой перегородкой, но в сравнении с богатырским храпом Дзюбы — просто цветочки. Спит Антон на боку, отворачиваясь к стенке, мол, не хочет Арсения смущать. Но правда в том, что ночи с Антоном не только не смущают, но и оказываются приятнее ночей в одиночестве. А в Арсовой системе измерения — это уже охуеть. Да, Антон не касается его, но и не мешает, а одно его присутствие успокаивает так, что целую неделю Арсений не видит кошмаров: ни тебе изощренных концов света, ни лимба с тысячей дверей, ни молчащего телефона — этот кошмар повторял бы его безработную реальность, но девушка Макса уже решает вопрос. И это снова про то, как Антон успокаивает, про его заботу, чуткость и попытку решить проблемы Арсения, хотя это — вообще не его зона ответственности. По утрам между ними не возникает ожидаемой неловкости. Арсений понимает, что с Антоном свыкается — и от того, как мало времени им осталось вместе, внутри что-то обрывается. И вместе с этим Арсению романтики хочется, красивой истории любви, а не — «Мы начали жить вместе до того, как встречаться, потому что я ушел от бывшего и не смог наскрести ни на что, кроме койки в восьмиместном номере хостела». Сегодняшнее утро отличается. Арсений смотрит на спящее лицо Антона, который во сне перевернулся и лежит теперь на краю Арсовой подушки, а свою прижимает к животу. Кудряшки высохли абы как, в уголке губ и ниже — подсохшая слюна, между пробившейся на подбородке щетины заметно несколько покрасневших высыпаний. И даже так — какой он красивый, мамочки. Кофе пахнет так, словно кто-то принёс несколько кружек, сваренных из свежемолотого кофе, прямо к завтраку в постель. Но на завтрак в постели разве что Антон, и то — Арсению не предлагают. Сквозь сон Антон негромко стонет, теснее обхватывая свою подушку. Арсений чувствует, как от этого низкого звука на загривке появляются мурашки. Он выдыхает судорожно и сдвигается к краю кровати, поспешно с нее поднимаясь. После душа Арсений чувствует себя лучше, но возвращаться в спальню не рискует. Надо было думать головой, и не игнорировать если не разум, то хотя бы симптоматику — та его истерика по неудачной съёмке, жор в тройном объеме от привычного объема пищи, подташнивание… А по календарю — ещё три недели в запасе. К завтраку Антон выходит отвратительно помятый, на Арсения взгляд не поднимает. Наливает и опрокидывает в себя два стакана с водой, после третьего бьёт им по столу сильнее, чем собирался — и руку тут же прижимает к виску, морщась от громкого звука. — Антон? Взгляд у Антона затравленный, он губы поджимает, вздыхая: — Меня как отпинали. Всей португальской сборной, — он силится улыбнуться, но выходит криво, — Арс... Я пытаюсь сказать, не утверждаю, но предполагаю, что из-за... Твоего присутствия у меня раньше начинается гон. Арсений возмущенно выдыхает, всматриваясь в лицо Антона. — Моя течка по графику — через три недели. Обвинять меня — нечестно. — Нет, Арсений, я тебя и не виню… — Антон делает шаг вперёд, но Арсений руку поднимает, его останавливая: — Без разницы уже! Это совершенно никуда не годится, мы не можем... — Арс, — ещё одна попытка и умоляющий взгляд. А у Арсения внутри опять — тревожность и циклотимность собираются в одного огромного монстра. — Откуда мне знать, что ты не принял ускорители, чтобы спровоцировать гон? Чтобы я начал на тебя реагировать? Антон смотрит на него неверяще. У него подрагивают губы, он пытается что-то сказать, но осекается. Руками взмахивает и опускает их по швам. И тихо, обреченно спрашивает: — Арсений, да нахуя? Нахуя мне это делать? — Квартира классная, не хочешь мне уступать. У Антона вырывается смешок, но взгляд остается жестким — Арсений не может вспомнить ни одного раза, когда Антон вот так смотрел бы на него раньше. — Это бред — и ты это знаешь. Пошел бы на такое ради квартиры? Съемной хаты? В том, как Антон говорит, не ощущается никакого притворства. Но в Арсении просыпается то ослино-козлиное, отвратительное по силе упорство, которое стоило ему не одних отношений и не одной дружбы. — Для меня ведь не съемная. — Пиздишь, — Антон матерное слово выплевывает резко. И добивает полным сожаления признанием. — И мне квартира нахрен не сдалась, я нашел другую. — Чего? Тогда зачем? — Мне понравилось с тобой жить. И мне понравился ты. Это же очевидно было? — спрашивает Антон у пустого стакана. — Ну, если не строить теорий о том, что я пытаюсь продлить договор аренды через постель. Арсений подъебку оставляет без ответа, растерянно бормочет: — Но ты же говорил, что я не в том состоянии, чтобы подкатывать… Оставив в покое стакан, Антон подходит ближе, руки аккуратно кладёт Арсению на плечи, касается, но пальцы не сжимает — больше, чтобы в чувство привести. Он улыбается уголком губ: — Так и думал, что ты слышал, — ощущается беззлобным щелчком по излишне любопытному носу. Укор по адресу. — И я и не собирался подкатывать. Просто хотел позаботиться, пока могу. Прости, если было слишком. Никто не любит чувствовать себя идиотом, но в этот момент Арсений искренне радуется тому, что придумал себе лишнего. То есть, конечно, можно было бы вообще ничего не выдумывать, но всё же лучше так, чем если бы страхи оправдали свое существование, воплотившись в реальность. И пока у Арса в голове проясняется, Антон не отходит — продолжает, чуть склонив голову, смотреть. Антон говорит, что ему нравится Арсений — и становится так плевать на то, что у них нет какой-то заебатой романтической предыстории. Зато — есть смешная. Зато — Антону нравится Арсений! — Было не слишком. Просто казалось, что искренне так ухаживать никто не может. Антон тихо смеется, голову наклоняя ниже — теперь он держится за Арсовы плечи, чтобы не завалиться вперёд. — Мы же даже на свидании не были? — Вообще-то, это был комплимент. Твоей памяти о деталях и чуткости. Свиданий у меня немало было, но до обезболивающей мази и помощи с поиском работы как-то не доходило. — Звучит как хорошие свидания, — веселится Антон, а потом перехватывает руки, которыми Арсений тянулся, чтобы начать щипаться. Или щекотать. Он не решил — просто сильно захотелось Антона коснуться. — Я тебя понял, понял. Антон придерживает его за запястья, большими пальцами чуть поглаживая с внутренней стороны. Если шагнуть ближе и чуть наклонить голову, носом Арсений уткнётся Антону в плечо. — А что будет теперь? — Арсений не выдерживает тишины, заполненной только их с Антоном дыханием. Вперед Антон шагает незаметно, чуть не просто переступает с ноги на ногу. — Я могу съехать в другую квартиру. Переждём мой гон, — его голос становится ниже, — и твою течку. Сходим на несколько свиданий, допустим, на шесть. Проведём вместе выходные. Если тебе понравится, повторим. Обстоятельное планирование — это горячо. Как и предложение подождать. И который уже раз Антон решает на него не напирать? Арсению, может, именно этого и хочется — чтобы на него наперли, чтобы вот прямо сейчас в себя вжали, и не в невинные объятия, а плотнее, ближе, с рыком над ухом и крепкой хваткой ладоней на заднице. Арсению хочется, чтобы альфа его к себе притёр — внутри всё протестует против течки в одиночестве, организм противится, потому что это что, гормоны зря цикл сбивали? Антон вдруг сжимает его плечи крепче, тут же объясняя: — Пахнуть начал сильнее. Деликатно. Арсений пахнет сильнее, потому что он возбуждается. И Антон рядом тому причина. — Я не хочу, чтобы ты съезжал, — прямее некуда. — Останься. Мы вместе месяц почти живём, думаю, котируется выше пары месяцев свиданок в ресторанах после работы? — Антон начинает мотать головой. — Я тебе доверяю. У тебя много шансов было мне боль причинить или обокрасть. Сжимая губы, Антон отнимает руки от плеч Арсения. И теперь ничего не мешает Арсу шагнуть ближе, самому сжать талию Антона, а щекой прижаться к груди, потереться слегка, повернуть голову вбок — и ткнуться носом. Антон одной рукой обнимает, а второй гладит по волосам мягко. — У тебя были когда-нибудь такие сбои в цикле? — Я по подиуму хожу двадцать лет. Были конечно, у всех бывают. — Рука Антона в его волосах замирает — он, конечно, смотрит с тревогой. — Я здоров, — заверяет Арсений. Антон кивает, но неуверенно. — Думаешь?.. — Узнаем, когда ты меня пометишь. Но я не особо расстроюсь, если нет. Мне и так повезло получить такого, — Арсений опускает руки к талии Антона и поддевает футболку, чтобы дотронуться до кожи. — Красивого и крепкого альфу. — От крепкого и красивого омеги слышу! — Антон, как всегда, пыхтит на любое Арсово самоуничижительное высказывание. И сейчас это льстит особенно сильно. Арсений перестает дурачиться, сглатывает и смотрит Антону прямо в глаза. — Целоваться хочу. Ладони у Антона не такие совсем, как у Дзюбы: уже влажноватые от нервов, но вот Антон костяшками пальцев проводит от виска к подбородку, чтобы ладонь положить на щёку — и это ощущается таким правильным и нужным, что ни о ком, кроме Антона, Арсений больше не думает. Уже, на самом деле, давно не думает. Целовать Антона приятно: губы мягкие, и даже щетина не раздражающе колет, а посылает вниз по спине мурашки. Опомнившись, Антон отстраняется: — Я ж только встал. Зубы, душ… Тебе нормально, ну, пока? Арсений находит это очаровательным, кивает легко: — Пока в штанах не горит. Думаю, стоит еды заказать. И воды. — Долгие будут три дня, — соглашается Антон. * В первый день у Арсения смазки всегда меньше, чем во второй и третий. Антон кивает, принимая к сведению — и отрывается, окружая заботой, до тех пор, пока окончательно не начинает штормить и его самого. Объятия с поцелуями перемежаются с долгим растягиванием пальцами. Антон нависает над Арсением, левой рукой упираясь чуть выше его плеча. Сгибая руку, он наклоняется для следующего поцелуя — теперь в скулу. Поцелуев много, если бы у Арсения была шкала потребности в них, то от красной и пустой она перешла бы в состояние полностью заполненной и зелёной — а Антон продолжил бы его целовать. Впрочем, Арсений не уверен, что у него желания получать Антонову ласку есть какой-то предел — ему только хочется больше. Поцелуев много, но каждый из них — не очередной, а следующий. Антон целует и в щеки, и в нос, и даже в прикрытое в неге веко, и в подбородок, и в ямку ключиц, и в плечо, и в мочку уха, и ниже — там, где сильнее всего арсеньевский запах. Антон уверенно вводит сразу два пальца, двигает на пробу и проверяет, не морщится ли Арсений — Арсений головой качает, демонстративно насаживаясь глубже. — Если надо будет смазки добавить, скажи. Арс кивает и выдыхает резко, когда к двум пальцам добавляется третий. Пальцы у Антона и длинные, и сильные — а большим он нажимает ещё и снаружи, и Арсений сжимается, близкий к тому, чтобы всхлипнуть, пытаясь рефлекторно уйти от такой активной стимуляции. Полностью перемещаясь ниже, Антон руку кладёт на Арсово бедро, придерживая — и продолжая двигать пальцами. Выдерживать пристальный взгляд Антона и его довольную улыбку на один бок сил нет никаких. Арсений стонет и голову запрокидывает, макушкой упираясь в простынь, а еще — сильнее прогибается в пояснице. Антон целует его в коленку. И даже с закрытыми глазами получается отличить следующее движение — язык шире и куда более влажный — уже на внутренней стороне бедра. Не вынимая пальцев, губами Антон прикасается к члену. Арсений распахивает глаза, губы открываются сами — но стон застревает внутри, когда, все ещё придерживая бедро, Антон пытается член обхватить ртом — и губами прижимает его к подрагивающему животу Арсения. Антон лижет с одной стороны, заводит язык под головку — и у него получается взять в рот. Сомкнув губы, он двигает головой ниже, носом ведёт там, куда только что прижимался текущий член Арсения. От запаха арсеньевской смазки ли, от ощущения вкуса и жара во рту, от того, как Арс на его пальцах сжимается — Антон стонет. Арсений, сжимающий руку в его волосах, бедрами подается вперёд — он так близко, что внутри всё пульсирует. Он чувствует тепло от собственной смазки на бёдрах. И видит, как движутся из стороны в сторону ягодицы Антона, который плотно прижался ими в кровати — и вот это Арсения не устраивает. Он ведет по волосам Антона ниже, к плечу, крепко его сжимает и хрипло просит: — Стой. Как и всегда, Антон слышит — и голову поднимает, пытаясь сфокусировать свой поплывший взгляд. — Плохо? — Охуенно. И будет ещё лучше, когда ты окажешься внутри. Не хочу смотреть, как ты трёшься об простынь. Сейчас, когда Антон сел прямее, взгляд сам скользит по телу ниже — туда, где он особенно напряжён. Головка сочится — не так, как у Арсения, конечно, но выглядит очень даже. Арс облизывает губы, думая, что чуть позже — обязательно. — Я кончу, если войду, презервативы в ванной, — рычит почти, грудь у него вздымается тяжело. Арсений прикрывает глаза — зажал бы член рукой, чтобы от звука Антонова голоса не кончить, но смысла нет, он возбудится снова — Антон же рядом. — Я на таблетках. Можно. Антон матерится сквозь зубы. Обе руки кладёт на напряженные Арсовы бёдра, разводит шире, приподнимает, всовывая под поясницу подушку — и вжимается. Он не входит ещё, но между ягодиц жарко и мокро — и Антон стонет гортанно и хрипло. Отодвигается, смотрит вниз, направляет себя — и Арсений чувствует, что становится жарче. Антон входит медленно, продолжая стимулировать снаружи — Арсений мелко всхлипывает на каждом движении. Двигая бедрами назад, Антон выходит — и снова толкается глубже, чуть меняет угол, двигается на пробу. Арсений срывается на поскуливания, пытается подмахивать, потому что хочется сильнее и грубее, хочется кончить. Рука Антона накрывает его член, сжимает сильно и переходит к быстрым, четким движениям — Арсений звучит одним протяжным выдохом, он сжимается и чувствует, что бедра остаются раздвинутыми только потому, что между ними Антон — сам он свои мышцы больше не контролирует. От давления Антон, глухо простонав, кончает тоже — но не выходит, продолжает двигаться внутри. Ощущение заполненности и жара от тела, которое на Арсении почти лежит, возбуждает снова. Антон замечает — и усмехается, всё-таки выходя: — Уже? — Рядом с тобой — всегда. — И ты сказал, что смазки мало бывает… Арсений чувствует под собой влагу на простыни и морщится. — Думаю, раньше просто никто так не старался подготовить меня. — В первый день? — Вообще. Антон подкатывается ближе, руку перекидывая через Арсения — его не стремает то, что в душ они ещё не сходили, и то, что Арсений потный, в смазке и в сперме. Он целует в мочку уха и утыкается носом Арсу в висок, вдыхая шумно. — Привыкай, теперь только так. Арсений улыбается и поворачивает голову, чтобы потереться об нос Антона своим. * Разумеется, у них не только так — потому что помимо нежности, Арсению бывает мила и страсть, и грубость, и танцы, когда он перед Антоном в домашних шортах на полу тверкает и спину выгибает, призывно раздвигая ягодицы — и запрещая к себе прикасаться, пока Антону совсем невмоготу не станет. И Арсений любит сверху насаживаться, прижиматься к груди Антона лопатками, руки поднимая и заводя за спину, путать их в волосах Антона, оставляя свою грудь и живот абсолютно доступной для прикосновений Антона, который и по бокам гладит, и соски трёт, и просто — вжимает Арсения в себя, пока кусает за загривок. Оказалось, что можно не загоняться и не выбирать — можно просто выбрать Антона, который бывает разный и не всегда замечательный, но Арсений его любит. Любит — и не удивляется, когда поставленная в первую течку метка не сходит неделю спустя, а становится еще одним чувствительным к ласкам месту. Это же очевидно было? Антонов кофе и его собственный запах пряной моркови — раньше она всем казалась кисловатой слегка, как корейская в шаурмичке у метро, а сейчас у них с Антоном дома, как в Старбаксе — кофе и морковный торт. Только вкуснее. Сильнее он удивился, когда оказалось, что девушка Максима со связями — это Олеська. Олесю не интересовало, как так получилось, она просто довольно посмотрела сначала на Арса, потом — на Антона, хлопнула в ладоши и сказала, что теперь всё наладится. Всё так, как должно было быть. Совместная жизнь с Арсением — на любителя, не каждому подойдет и не каждый с этим справится. Удачно, что Антон — любитель и энтузиаст, которого Арсений любит достаточно, чтобы не попрекать его за шум или забытую в раковине кружку. Антон — самая большая удача Арсения, а главное правило их общей жизни — любить. P. S. И не вонять парилкой.