Ниагара

Арсения все устраивало. Он не только меньше тёк, но и в обезболивающих почти не нуждался. Катю, с которой они снимали двушку в Свиблово, откровенно хуевило и крючило. Как будто мало ей было сложностей от того, что при высоком росте и широких плечах она была и девушкой по первичному полу, и омегой — по вторичному. Было с чем сравнить — и Арсений не жаловался. Как это часто бывает, ситуацию изменили неосторожные слова близкого человека. Необдуманный комментарий, который в голове застрял. Арсений убеждал себя, что это ничего не значит — и слышал это насмешливо-необдуманное, когда закрывал глаза, жмурясь и пытаясь быстрее заснуть. Арсений убеждал себя, что другим это будет неважно — и натыкался на очередную сцену влажного секса в мелодраме, которая, вроде, вообще не про секс. Но даже в этой минуте постельной сцены — смазка. Влажная, медленно стекающая по внутренней стороне подкачанных бёдер омеги. Небольшая, поблескивающая в полумраке лужица на простыне. Звучно рычащий комментарий от альфы: — Такой влажный… Не верю, что это всё — для меня. И омега, голоском нарочито тонким, шепчет с придыханием: — Это из-за тебя… Как будто по-другому не бывает. Резко захлопывая ноутбук, Арсений едва его от себя не отпинывает. Но сам купил, помнит, сколько стоил — берет в руки аккуратно, гладит по нагревшемуся металлу. Ноут, в конце концов, не виноват. Виноватых вообще искать сложно, если ты чувствуешь себя ущербным, потому что весь мир говорит тебе, что ты именно такой. — Смазки на тебя, конечно, не напасёшься, — и «конечно» — нахально, по-пацански, так, что звучало как «канешн». Они даже не встречались. Дружили зато долго и крепко, может, поэтому задело так сильно. Для Арсения было загадкой, как с этим всем справлялись беты. Для них даже отдельные каталоги с порно создавали. Никто не тёк — и романтики было больше. Или так казалось, потому что слышно было тихие вздохи и полустоны. В альфа-омежьей категории они терялись за всплесками и шлепками, звучащими так, словно звукорежиссер наложил на видеоряд звук прыгающих по лужам жаб. И Саня был бетой. Высокий с юности, но слишком тонкий, он все равно пользовался расположением омег помладше — слыл опытным и чутким, и просто хорошим парнем, даже как-то увез с посвята напившуюся водки первокурсницу. И не тронул. Его чуть ли не короновали. Саша отмахивался, мол, так поступил бы любой нормальный человек. Наверное, вот поэтому Арсений и подумал — можно довериться. Не распиздит. И он не распиздел. Арсению даже понравилось — хотя бутылька Дюрекса из аптеки под общагой хватило едва-едва, и растянут он был не совсем так, как хотелось. И дело не в толщине члена: трех раздвинутых пальцев хватило, никаких разрывов. Дело в том, что вся хвалёная чуткость ушла. — Ты говорил, но это же… Ебать, сухой почти. Как с бетой, — и пальцы, двигающиеся быстрее нужного, и не под тем углом. Арсений с собой был всегда намного мягче, а Саша разводил пальцы ножницами так сильно и резко, словно боялся дотрагиваться. Беты Саше не нравились. Только омеги. Nota Bene: омеги, которые текут. Забылось, как покалывало между бёдер — кажется, еще пару дней, как неприятно ощущалось сверху Сашино тело, неожиданно слишком тяжелое и близкое, как мешались руки на запястьях, как раздражало дыхание в затылок. А вот слова, дурацкие, противные, несмешные и не к месту… Продолжали всплывать в голове. Арсений не болен. Это — вариант нормы. Ещё бы где-нибудь, на каких-нибудь классных уроках — боже, хотя бы на биологии, почему были кольчатые черви, а не это? — объясняли, что такое бывает. Говорит об этом Арсений редко, темы хочется избегать, но не получается. Разбирая общие с Катей пакеты из Ашана, он невольно бросает взгляд на упаковку — все шесть капелек. Смазку всегда заказывает впрок, чтобы не краснеть в преддверии течки, бормоча провизору, что это «для сестры-беты». Почти всегда Арсений не говорит, а шутит, уничижительно сам себя обстебывая. Или я себя, или они меня. «Снимаю с подругой — не теку, так много денег трачу на смазку, что приходится аренду делить пополам». «Меня можно зажимать в публичных местах — не теку, и влажные следы никому не расскажут о нашем секрете». «Сбился цикл? Не беда, все и так считают, что я больной и что гормоны не в порядке». Кате иногда смешно, но она всё равно не одобряет. Уверена, что Арс себя так только изводит и циклится на этом. Может, и права, но Арсению так проще примириться с тем, как обстоят дела. Стоит — и на том спасибо. У последнего гриндер-дейта на него буквально не встал, вот тут да, удар по самооценке. А предпоследний вежливо поинтересовался, не заразит ли он свою постоянную омегу, если пальцами растягивал такого, как Арсений. Арсений так и не решил, с чего охуел больше: с того что он, получается, «непостоянный» омега, или с того, что мужик за сорок думает, что может перенести половую инфекцию на руках — возможно, он их не моет, вот тут уже совсем никаких комментариев. Эпоха гриндера на этом и закончилась, потому что в жизни Арсения случился Антон. Арсений ждал доставку, но в пределах оговоренного интервала разразилась гроза с ливнем и градом. Курьер умолял отметить заказ прибывшим, чтобы его не оштрафовали. — Я к Вашему дому подошёл только, и тут полило. Я в Пятерочке стою, по карте к подъездам только с внутренней стороны дома проход есть. Я обещаю, клянусь… Не знаю, мобильником, новый купил недавно, что как стихнет — сразу к Вам. В коробке был увлажнитель воздуха. Арсений решил, что проживёт без него лишние пару часов — окно откроет, сразу увлажнится, и отметил, что товар получен и что претензий к доставленному товару он не имеет. Если вдруг доставщик решит его спиздить… Ну, значит вместо «я не теку, мне постоянно сухо — заказал себе увлажнитель» в следующий раз он скажет «мне с жидкостями не везет: не теку, потею как свинья, увлажнитель воздуха купить хотел, так курьер спёр». Кате он, правда, уже первую версию рассказал. Она не оценила лишних трат, но Арсений не виноват — у Арсения было сложное и нудное совещание. Ещё Арсений дал номер напрямую, в обход защитных механизмов приложения — после присвоения заказу статуса «получен» они не смогли бы связаться иначе. — Боже! Вы ведь весь мокрый. — Да я устал ждать стоять, нас там в тамбуре Пятерочки как кильки в бочке... и Вы ведь ждёте, неудобно. Ваш заказ. — Давайте я принесу полотенце? Или заходите, высушите феном свою форму? — Нет, нет, мне слишком неудобно вас беспокоить. — На полотенце я настаиваю. — Хорошо. Он зашёл, остался на коврике, руки вытянув по швам униформы работника курьерской службы — поло с логотипом, светлые брюки, которые ниже колена совсем коричневые от воды стали, и кепка, которую он снял. Кепка выглядела помятой — отжимал ее, что ли? Полотенцем он вытер голову, промокнул скатавшиеся волосы, надавливал и сильно, быстро тёр. Арсению было неловко наблюдать, как он вытирал шею, по которой стекают маленькие капельки воды — и взгляд он отводил, понимая, что забыл спросить имя. В приложении было, кажется, но в телефоне контакт значился как «Курьер 7.08». — Может, ещё что-нибудь? Он улыбнулся, протянув полотенце: — Мне пора, но за полотенце и понимание — спасибо. — И Вам. Спасибо, что посылку не украли. Кепка вернулась на место, спрятав под собой бесформенное нечто из волос, предположительно — кудрявых. Или просто отросших и спутанных. Арсения длинной иглой ткнуло в солнечное сплетение: вспомнились исландские овцы, выпущенные на свободный выгул до осенней стрижки. Доставщик тоже вызвал жалость и желание позаботиться, но ещё на лицо он был совсем не баран... Он улыбнулся, толкнул дверь сам. Арсений ее закрыл и смотрел в глазок. Мог ведь понять, что забыл что-нибудь... Стоило, пожалуй, посмотреть на календарь цикла. Не зря же от одиночества на стены и курьеров бросаться хочется. — Ты ужасно флиртуешь, — Катя стояла, оперевшись плечом о стену. Арсений начисто забыл, что она вообще дома. — Потому что я не флиртовал, а реально помочь пытался. Он весь мокрый был. Мокрее, чем я когда-либо буду. — На улице всё ещё ливень, можешь освежиться. И сохрани его номер, если понравился, почему нет? Арсений мог длинный список составить из «почему нет», но номер удалять не спешил. Позвонил «Курьер 7.08» часа через четыре, уточнил, всё ли хорошо с увлажнителем. Тот был в полном порядке, замена не требовалась. Будь Арсений, как заведено, обильно-текущим (иначе: нормальным, но Арсений — сам себе стандарт красоты, ума и физиологических особенностей), он бы мог увлажнить сам себя во время их разговора. Голос у него был очень приятный, а беседа слишком походила на флирт: ни до, ни после другие курьеры не уточняли, не нужно ли товар вернуть, а то вот вечером будет проходить мимо… И да, после этого разговора, он, наконец, стал Антоном. ** За спиной Арсения бурлит небольшой фонтан, стеклянный корпус которого прячет в себе лифт. Вокруг людей много, так и не скажешь, что среда. Арсению тоже полагается работать, но он вот, сидит, разглядывает заходящих в торговый центр посетителей. На сильный запах яблок в карамели не реагирует, решая, что это от одной из сидящих неподалёку омег. — Привет. Разрешишь скрасить твоё одиночество? Одиночество Арсения красиво само по себе, но сейчас ершиться и глаза закатывать не хочется. Антон протягивает ему ладонь, чтобы помочь с низкого бортика фонтана подняться — Арсений вкладывает свою руку в его. Антон подмигивает, тянет на себя и помогает устоять, поддерживая за второй локоть. Антон близко, и всё ещё держит за руку. Это смущает. Ещё сильнее становится яблочный запах: на языке будто оседает сладость. Замечая его растерянность, Антон уточняет: — Что-то не так? — Нет, просто запах такой карамельный... ты омега? — Мы же в кино собирались? Или я дебил? — Антон хлопает ладонью по лицу, — Бля, я дебил. — Нет, я реально имел в виду кино. Просто запах... — Арсений мотает головой. — Прости, я обычно лучше слова подбираю. И не лезу с бестактными вопросами. — Нормальный вопрос, — Антон вынимает из кармана парилку, — Это моя одноразка так воняет. — Арсений кивает, собирается еще раз извиниться, но Антон смотрит с лукавым прищуром: — А если бы я был омегой? — Ничего, — Арсений отвечает быстро и уверенно. Омеги редко с омегами сходятся: течки без альфьих гормонов переживаются тяжело. Или альфа, или препараты, или боль. Физически близость с омегами Арсения не слишком удовлетворяла, хотелось проникающего секса и давления внутри, но морально ему было очень и очень хорошо. — Я не боюсь экспериментов. Просто в прошлый раз ты не пах, вот я и удивился. Упоминание экспериментов привлекает внимание Антона: он засматривается, пытаясь сформулировать ответ, и запинается, когда ступень эскалатора въезжает внутрь его верхней платформы. — Ты в порядке? — Да, да, нормально, — Антон улыбается, словно это не он тут сейчас чуть не грохнулся, проводит вскользь по предплечью Арсения, направляя его за собой и идёт к кассам кинотеатра. И даже без шуток про то, что он сражен Арсеньевской красотой? Не порядок. Смотреть решили «Тренера»: Арсения вдохновляют байопики, Антону нравится Уилл Смит, пусть и не так сильно, как Джим Керри им обоим, но это — уже какие-то точки соприкосновения, ага? Для первого свидания драма о профессиональном спорте и сложностях отцовства выбор, наверное, не самый подходящий, но и свиданием Арсений это не называл — Катя назвала, желая ему удачи сегодня утром. Арсению же хотелось пройтись, пообщаться, присмотреться. Неловкость, неизбежно возникающая, когда вместо возможности долго подбирать слова для сообщения в телеге приходится снова иметь дело со своим не самым послушным языком (Арсений хорошо его контролирует, но когда извлекает им звуки из других людей, а не из собственного рта), рассеивается к концу фильма. Антон наклоняется вплотную, чтобы шептать свои предположения по сюжету; Антон бьет легонько по бедру, чтобы Арсений обратил на него внимание; Антон может заплакать — и слёзы не прячет. Антон эмоциональный: — Я всё понимаю, он их растит как чемпионок, они — альфы, он — альфа, сложный мир профессионального спорта… Но это же просто ебучая Спарта. — Всегда думаю, насколько это реально выбор ребёнка. — Угу. Не знаю, альфа, не альфа, всё равно ощущение, что так жёстко нельзя… — Антон тормозит. — Слушай, давай побродим ещё? Не хочу, чтобы наша дружба начиналась вот так. Можно было шпильку вставить, что началась дружба с ливня и полотенца для мокрых волос, можно было подстебнуть, что дружбы между альфой и омегой не бывает… Но вместо этого Арсений тыкает пальцем в ближайший кофейный киоск: — Кофе хочу. И потом — хоть двадцать тысяч шагов. * Катька выходит из ванной в розовом банном халате. Смотрит внимательно, носом ведёт: — Опять, Арсюнь? Ну неужели нет нормальных. Нам надо-то — две штуки… — У Варнавы постоянных отношений тоже нет. На её настрой это влияет не лучшим образом. — Фильм посмотрели, погуляли. Ногу натёр — а он мне промыл её и пластырем залепил. — Жива ещё романтика, получается? — трепещущая, Катя подается вперёд. Арсений ссутуливается, морщится: — Он, похоже, решил, что мы друзья, — и смотрит на Варнаву в поисках главного ответа: ну что, что с ним не так? — И чего дуешься? Арс, у него нет шансов. Ноль, зиро. Влюбится, как миленький! Интонации у неё абсолютно материнские. А ноль, ноль — это уровень доверия Арсения к сказанному Катей. ** Катин прогноз не сбывается. Или сбывается, но Арсений в этом не уверен. Он понимает, что вляпался сам — а это уже проблема. Потому что их с Антоном дружба осложняется приставкой «пере», и Арсений думает, что лучше бы его что-нибудь сразу пере-ехало. Он начинает бывать у Антона, который снимает однушку на Бабушкинской. Они, считай, почти соседи — и этим объясняется то, почему он у Антона почти каждый свой выходной. Такси до квартиры Арсения дешевое и после закрытия метро, но Антон или провожает его до дома, или просто кивает на свою кровать, а сам ложится на диване. У Антона есть проектор, но нет колонок — звук с ноутбука тихий и местами скрипучий. Пытаясь в него вслушаться, Арсений всё чаще залипает на том, как Антон сопит, постепенно оказываясь всё ближе и ближе. Это объясняется тем, что диван небольшой, а у Антона болят колени — и он не может иначе вытянуть ноги. Антон не готовит, но для Арсения — да, потому что у Арса желудок чувствительный и от готовой еды его тошнит почти всегда. Представления о том, что такое — быть альфой, у Антона свои. Он весь как-то больше про заботу, про донаты приютам для животных и пакет подушечек для котов с собой в кармане униформы, про «спокойной ночи» сообщением, даже если вслух попрощались полчаса назад, про куртку поверх Арсеньевской рубашки, потому что сентябрь вообще-то на улице. Сила в нём тоже есть, Арсений чувствует инстинктивно, как его успокаивает и заземляет одно только присутствие Антона рядом, словно бы Антон — гарантия его, Арсения, сохранности. С Антоном Арсений впервые чувствует, что сила — это не про превосходство и показуху, а про поддержку. За два дня до течки Арсений лежит головой на плече Антона, пока он проходит миссию в третьем Ассасине. Солнце пробивается сквозь шторы и не всегда получается считать тексты заданий, так что получается у него не очень. Антонов локоть перестаёт шевелиться — Арсений поворачивает голову, проверить, сдался ли Антон, и понимает, что игра на паузе. Антон смотрит прямо на него, не скрываясь и не отводя глаз. Джойстик он из рук выпускает, тянется аккуратно, чтобы откинуть несколько прядей с лица Арсения. Арс молчит, если бы мог — дышать тоже начал бы тише. Пальцы Антона замирают на его щеке. Если он проведет рукой чуть ниже, приподнимет за подбородок… Губы Антона приоткрываются — Арсений невольно подается ближе. — У тебя есть кто-нибудь? — понять вопрос получается не сразу, ещё сложнее — ответить. Он сглатывает, выдавая себя с головой. — Нет, — хрипло. Антон кивает, убирает руку от его лица и больше не говорит ничего. И не делает. Отворачивается и тянется рукой к джойстику. Арсений не сдерживает разочарованного выдоха: что за нахуй? Антон его слышит, но не реагирует. — А у тебя? — Арсений, на самом деле, в ответе почти уверен — они же столько времени вместе проводят. — У меня... сложно всё. Может, и хорошо, что Антон в экран вперился. Арсений поднимает голову с его плеча, отодвигается ближе к углу дивана и поджимает губы. Под подушкой, которую Арсений в руках сжимает в попытке выместить на ней желание придушить кое-кого другого, находится его телефон, заброшенный подальше за ненадобностью. Катя на сообщение отвечает быстро: дома, не занята. — Шаст, я, наверное, собираться буду. — А я там… — Арсений брови поднимает. Антон чешет затылок, отмахивается, — ничего, в другой раз. Арсений выдыхает носом шумно, бесится. Подушку бросает на диван, не рассчитав силу — она пружинит и застревает между подлокотником и стеной. Антон смотрит непонимающе — и это бесит ещё сильнее. Тело протестует, организму хочется не резких движений, а вернуться на диван, снова свернуться в клубочек и к Антону прижаться. — Арс? Я сказал что-то не то? Проблема в том, что не сказал. И не скажет — Арсений опять себе придумал лишнего, и вот, стоит, чувствует себя идиотом. И не уверен, что хочет, чтобы Антон что-то говорил, останавливал его… Но всё-таки хочет. По-нормальному, надо поговорить. Не выбегать в коридор, не сдергивать джинсовку с плечиков в шкафу так, что вешалка летит вниз, на Антоновы кроссовки, не кусать губы в кровь, не игнорировать раскрытые для прощания объятия. Не жалеть, когда подъездная дверь поддается легко. Всегда ведь кнопка заедала, а сейчас, когда Арсению надо — вот, пожалуйста, намекает, чтобы он проваливал. * Катя делает вид, что не замечает его покрасневших глаз, когда они сталкиваются в коридоре. Ее хватает минут на десять — и она тянет его поболтать в кухню. Жалуется на новую клиентку, которая хочет себе розовую спальню, и на все предложенные нежно-розовые тона требует «более розовые». Арс фыркает, плавали, знаем таких. Святая Варнава милостива: предлагает поужинать её тушёными овощами, чай заваривает, отвлекает, как умеет. Следующая остановка — валяться на второй половине комнаты, которая по проекту кухня-гостиная, а на деле большая Катина комната, в которой Арсений иногда ест. — Хочу Ла-ла Ленд посмотреть. — О-о, нет. Только не его, — Катя вздыхает и морщится. Ла-ла Ленд — отличный фильм, когда хочется проплакать два часа, делая вид, что плачешь не о своей жизни. Ещё хорошо подходит «Один день» с Энн Хэтэуэй, но Арсений, всё-таки, не настолько мазохист. — Его-его. — Плакать будешь. Опять пачку салфеток изведешь, опухнешь… — Хочу и плачу. Настроение такое, плакать. Сама понимаешь. — Ага. Понимаю, что течка тут ни при чём, хотя если так нервничать будешь, то начнётся раньше. — Быстрее начнём — быстрее закончим, — Арсений кутается в плед. Пальцы ног у него замерзли, но больше, конечно, дело в том, что от Катиного проницательного взгляда хочется спрятаться. Катина ладонь ложится на макушку. Ерошит волосы, растрепывая. Антон тоже так делает частенько. И обнимает. С каждым разом, будто бы, всё сильнее вжимая Арсения в себя, так, чтобы ребрами к ребрам. И в щеку целует — уже пару недель как. И всё это, похоже, нихера не значит. Катя вон тоже, гладит, чмокает, и никакого подтекста. — «Сложно всё», понимаешь? — Пока не очень. — Антон спросил, есть ли у меня кто-то. Я ответил, как есть. Что никого нет. И он отвернулся, понимаешь? Ни поцелуя, ни признания. Я у него спрашиваю — «сложно всё». Щеки мокрые и тёплые. Хоть где-то у него тепло и мокро. Катя встает, чтобы протянуть Арсению упаковку салфеток. Гладит нежно по плечу. — Арсень, не обессудь, но «сложно» — это же он про тебя. С тобой нифига не просто, но ему, похоже, нравится. — Кать... — Не лезу! Я просто считаю, что ты слишком много думаешь, а надо к сердцу прислушаться. И к другим важным органам. — Когда в следующий раз прислушаешься к сердцу и оно скажет хуйню, я тебе напомню. Или когда сама загонишься. — Я же говорю: сложно с тобой, Арс, сложно... Ты ему не предложил? Арсений резко мотает головой. Он собирался, но, наверное, даже хорошо, что так долго тянул — Антону наверняка стало бы супер-неловко. — Ой, нахер это. Давай лучше о хорошем: расскажи, какой у тебя вчера был классный вечер. Катя смотрит с подозрением, но Арс кивает подбадривающе, и она расслабляется, откидываясь на спинку дивана. У неё новый ухажер: настроен, кажется, серьезно. Кате с ним весело — и она терпит все шуточки Арсения про то, что мужик-то с квартирой. Варнаве хорошо — и Арсению самому становится легче. ** Курьер без лишних вопросов оставляет коробку под дверью. Она большая — Арсений косится с опаской, тыкает ее на всякий случай обувной ложкой, но коробка продолжает стоять. Звуков не издает: не мяучит, не тикает. Катя из соображений деликатности (и после уговоров нового мужика) укатила к нему в гости. Вкусности в течку — уже привычное, как и забота друг о друге, благо, циклы у них так и не синхронизировались. Но для Варнавы коробка, пожалуй, слишком большая: всё же, она с Арсением снимает не только из-за большой дружбы и любви заставлять Арсения мыть полы. Арсений вскрывает крышку и присвистывает. Эта течка не из лучших, но и не самая тяжелая. Подавленное настроение никуда не исчезает, и даже либидо ему вторит. Надо бы испугаться, что вот теперь — реально гормональный сбой, но Арсений своему кожаному мешку благодарен. Дрочить и плакать от того, какой ты жалкий, а потом начинать дрочить снова, потому что возбуждение не прошло — вот когда пиздец. Сейчас же ему просто очень плохо: организм, привыкший к альфе рядом, требует его снова, выкручивая тоску на максимум. Как будто Арсению будет легче снова с этим самым альфой поговорить, если у него просто нет сил встать, поесть и в душ сходить по-нормальному. Курьер звонит, когда Арсений гипнотизирует взглядом чайник. Он кипит уже, кажется, вечность — Арсений хочет обратно в кровать, ломит спину и почему-то вдруг правое бедро, тянет поясницу. Но если ляжет, то обратно до кухни может и не дойти. И вот, коробка. Арсений садится прямо на пол, потому что на корточках не устоит и начинает перебирать сладости, которые лежат в несколько рядов. Киндеры разных размеров: маленький, побольше и жесть какой большой, разные вариации молочных ломтиков и киндер пингви, молочный ломтик, киндер, в котором из одной половинки нужно выедать крем, баунти, твиксы, m&m’s, скитлз, кислые червячки, мармеладные яичницы и дельфины, мармеладный мини-бургер, чипсы рифлёные, обычные, кукурузные начос, соленый арахис и миндаль в малиновом драже, коричневый пакет с круассанами из пекарни, ещё чипсы, доширак и ролтон, тик-так и два вида меллера. Арсений коробку переворачивает, надеясь, что записка где-то на дне. Должна, должна быть записка. Записки нет. Арсений дует губы — и чувствует себя ещё более обиженным, чем утром. Он хватает пакет с круассанами, исключительно потому, что их надо есть, испортятся же и идёт заваривать чай. Он обиженно пьет свой обиженный чай, вынимает первый круассан — и видит под ним бумажку. Откусив половину круассана сразу — он не ел уже полтора дня — Арсений разворачивает листок, сложенный вчетверо. «Арсений, привет. Это Антон, сладости от меня, и все должны быть свежие и вкусные, ешь спокойно. Надеюсь, тебе станет немного легче. Если не хочешь со мной разговаривать, просто не читай дальше». Дальше шел отступ — заметный, влез бы большой абзац текста. Разговаривать Арсений не хотел, иначе не игнорировал бы уведомления о новых сообщениях. Но не дочитать записку? Это был бы тогда не Арсений. «Мне очень жаль, что я полез к тебе с этим неуместным вопросом. Я не хотел тебя оскорбить или обидеть, просто пытался разобраться немного в себе. Читал, что в течку лучше быть рядом с альфой, что вам так не больно. Если хочешь, могу отправить тебе доставкой что-нибудь из своих вещей. Без предупреждения не стал, подумал, это будет несоблюдением личных границ. Понадобится помощь — пиши сразу, я приеду. И давай поговорим после? Пожалуйста. Твой очень-очень виноватый Антон». Если у Арсения и краснеют глаза, то знает об этом только кухонный гарнитур. Это всё течка. * Арсений мечется по постели, сбивая простынь. Его бросает в жар, морозит, он потеет, меняет чашу — больше из соображений гигиены, она даже не половину не заполнилась за восемь часов. Антон читал. Антону двадцать семь — он же не может не знать, что предлагает, когда пишет, что может отправить ему свои вещи. И приехать. Или может? Или это вписывается в его представления о дружбе? Второй круассан Арсений тоже съедает. Киндеры вскрывает, чтобы занять руки игрушками. Шоколад — в контейнер, половинка к половинке. Вид двух половинок, которые лежат одна в другой, пробивает на слёзы снова. Лучше бы хотелось кончить. Это как-то проще устроить в одного, чем объятия. Ещё Арсений бесится, потому что в коробке, по факту, херова туча денег. И жест красивый, даже очень, Арс такое раньше только в инсте видел. Но ему нравится. Он всё равно бесится. Но это хотя бы не букет из пятидесяти роз. Он бесится и открывает ролтон. Хрустит сухой лапшой. И понимает, что злится больше на себя, чем на Антона. Потому что стоило просто поговорить. Поднимается температура. Арсений заваривает себе успокаивающий травяной чай, запивает им две таблетки парацетамола и ложится снова. Заснуть, даже сосредоточившись на дыхании, не получается. На боку, на животе — пофигу. По ощущениям, он чувствует себя только бодрее. Телефон находится на зарядке. От Антона несколько голосовых сообщений и много мемов с котами. Арсений включает последнее. Антон в нём сбивчиво извиняется за посылку, говорит, не смог удержаться, очень хотел порадовать: —... хоть как-то. Раз рядом не могу быть. Арс блокирует экран, обрывая Антона. Ложится на пол и прячет лицо в сгибе локтя. Антон такой, что не влюбиться в него невозможно было — и Арсений думает, что в нём самом ничего такого нет. Чтобы там Катя ни говорила… И дело не в количестве смазки. Просто в нём. Это становится вдруг абсолютно очевидным, и короткие всхлипы превращаются в рыдания, спазмами отражающиеся в животе. Засыпает Арсений на полу. ** Утро третьего дня приносит облегчение. Перестает болеть живот и поясница, не тошнит, вызывает аппетит что-то кроме содержания Антоновой коробки. Арсений выливает скисший за два дня суп, заливает водой кастрюлю и ставит на плиту ковшик с овсянкой. Из отражения, с зубной щеткой во рту, на него смотрит кто-то совершенно опухший и зарёваный. Арсений сплёвывает пасту, умывается. Чешет задумчиво щетину — и возвращается к каше. Он выглядит отвратительно, но чувствует себя гораздо лучше. Чувство собственного достоинства восстановилось процентов на пятьдесят, а это уже больше, чем у порядочного количества людей. Арсений, наконец, чувствует себя собой: гормоны слишком эскалируют его эмоциональные рамки — он обычный в истериках не бьется. Он прослушивает все Антоновы голосовые, но отвечает коротко — и текстом. Благодарит за коробку, пока жует очередную конфету. Шоколад тает, остается на пальцах. Арсений их облизывает, по-прежнему не чувствуя от своего тела ни намека на возбуждение. Чаша утром была примерно на треть заполнена. Арсений в своем осуждении тех, кто его особенность не принял, всегда радикален. Хотя были и те, кому он нравился всерьёз. Те, кто пытались с ним долгие отношения строить. Любили, нежили, делали комплименты и дарили цветы. С Егором Арсений даже летал в отпуск. Мишу, в Омске ещё, успел познакомить с мамой. Тех, с кем почти получилось, вспоминать больнее намного, чем тех, с кем Арсений изначально рассчитывал обойтись короткой интрижкой. Не выгорело? Да и похуй, зато поужинал в хорошем месте. И к Егору, и к Мише, он успел привязаться. Полюбить. У них были долгие доверительные разговоры, эксперименты со смазкой, съедобной, охлаждающей, согревающей. Арсений думал — вот, оно, всё идёт отлично. И всё летело в Тартар. Миша ушёл, потому что не мог перестать чувствовать, что Арсению с ним неприятно. Что с кем-нибудь другим — Арс потечёт, всё будет хорошо. Егор сказал, что сомневается в себе. Не может чувствовать себя полноценным, если омега под ним не течёт. И это было хуево, унизительно и очень больно. Арсений был счастлив — но его партнёры нет. Ещё хуже становилось от того, что он не замечал этого их состояния, хотя знаки и тревожные звоночки, вероятно, были. Антон не похож на того, кто осудит. Он может, конечно, если речь о бессмысленной жестокости, грубости или халатности, его бесит непунктуальность — издержки профессии. Но физиология… нет. Они как-то валялись у него на диване. Антон вертел в руках выпуск Дэдпула, купленный в комиссионке. Тонкий и с загнутыми уголками, не переведенный на русский — короче, сокровище. Арсений рядом перечитывал Франкенштейна. И там, и там — монстры, но есть свои нюансы. Антон потёрся своим плечом об его и ткнул пальцем в центр страницы. — Он себе волосы на степлер крепит, чтобы его не пугались. Как представлю, насколько это больно… — Он же регенерирует? Почему тогда лицо не восстанавливается? — Рак регенерирует вместе с ним. И кожа на голове восстановится, но только вот до такого же расстояния. Это язвы вроде, ну, что-то такое. — И он всегда крепит волосы так? Почему не парик? — Хз, если честно. Я бы лучше спросил, почему все не могут от него отъебаться — если бы меня каждый день спрашивали, почему я урод, тоже бы начал головы отрывать. Так стрёмно, что он под них всех подстраивается. — Соглашусь. Многие истории были бы другими, если бы люди умели принимать друг друга — и не бояться того, чего не понимают. Взгляд у Антона изменился тогда: он не просто задумался, он вглядывался в лицо Арсения, словно пытался разглядеть что-то внутри него. Раньше, чем Арсений успел попросить не смотреть так — становилось неуютно, Антон улыбнулся, кивнул и вернулся к чтению. И всё равно — Арсений напуган. Одинаково сильно его страшат оба варианта: и тот, в котором Антон мягко советует ему найти другого альфу, потому что он сам в нём не заинтересован, и тот, в котором Антон заинтересован. Не чувствовать себя желанным — уже привычно; понимать, что из-за тебя теряют уверенность и не чувствуют себя желанными любимые люди… Вот к такому дерьму Арсений не готов. ** Арсений задерживается до темноты. У него всё ещё рябит перед глазами от образцов плитки, которую они сегодня просматривали вместе с заказчицей. Совместный выбор материалов вообще никогда приятным не бывает, но таких тяжелых людей Арс не встречал давно. Плюс только в том, что теперь он не волнуется — он вымотан и собирается Антону в руки упасть, желательно еще, чтобы Антон его подхватил и до дома донёс на руках. В руках Антона шуршит на ветру букет ромашек. Они обернуты в тонкую плёнку, и выглядят почти так же хрупко, как и сжимающий их Антон: свободной рукой он пытается прикрыть капюшоном толстовки шею. — Спустился бы в метро. — Да я только пришел… Боялся, разойдёмся, — ну врёт же. — Не сильно замёрз, не волнуйся. И носом шмыгает, дурак. Арсений берёт его под локоть — Антон широко улыбается, выпускает капюшон из пальцев и его ветром сдувает тут же. Капюшон, не Антона, хотя есть ощущение, что и их обоих унести может: верхушки деревьев гнёт к земле. Антон, словно нарочно, идет медленно. Арсений тянет его за собой, в тепло — и только у подъезда понимает, что сократил себе время на обдумывание того, что именно он Антону скажет. Хотя не сказать, что там много вариантов. От перемены мест слагаемых сумма не поменяется. Там всё равно будет «я не теку», «никто не виноват» и «давай больше не будем видеться». А сумма — разбитые сердца (Арсений надеется, что только его) и чек за такси до Свиблово. * Антон наливает им чай. Арсений нервно отстукивает по боку кружки. Так неловко он себя не чувствовал, даже когда в первый раз в гости пришёл. Наверное, разница такая потому, что в этот раз неудобно самому Антону: он мешкает, роняет чайную ложку, потом — кухонное полотенце, которым хотел ее после помывки вытереть. Садится, наконец, напротив. Случайно задевает своим коленом Арсеньевское — и резко подается назад, опасно накреняя стул. Арсений тянется вперёд, но Антон снова садится прямо и протянутую руку легко от себя отводит. Опускает глаза вниз, делает несколько шумных вдохов. — Арс. Я хотел извиниться еще раз. Мне не стоило тогда спрашивать, я вообще обычно не лезу вперёд паровоза, но просто очень хотелось… Как это. Порадовать, наверное, можно так сказать. Боялся, что будет не к месту. Прости, если это перебор. Можем сделать вид, что я ничего не спрашивал и ничего не присылал. Так будет нормально? — тараторит, глаз не поднимая. И только задав вопрос, переводит взгляд с нетронутого чая на Арсения — который теряется, прикусывает нижнюю губу, открывает рот — и замирает. Крепче сжимает ручку кружки, пальцами задевая ее тёплый бок. Резко вспоминается, как теплые пальцы Антона гладили его по щеке. — Я не думаю, что мы оба сможем сделать вид, что ничего не было. Я не смогу точно. Не думай, что я всегда так делаю, но я достаточно давно тебе симпатизирую. На лице Антона появляется мягкая улыбка. У Арсения обрывается дыхание. — И нам не стоит больше видеться. Ты не захочешь со мной встречаться, заебешься, — буквально, хмыкает Арсений про себя, — и нам обоим будет ещё хуже, чем сейчас. Антон хмурится: — То есть, ты понимал, что я тебе нравлюсь и ничего не говорил, потому что я тебя не вывезу? И? Что за нахер, Арсений? Арсений не выдерживает такого Антона: со срывающимся голосом, с надломленными бровями, с отчаянием в глазах. Начиная с Антоном видеться, Арсений хотел чего-то короткого и привычного, увязнув по самую макушку — не хотел, чтобы заканчивалось. Антон ему не поверит, но Арсений же знает наверняка, что по-другому не бывает. Не у него. — Жестоко флиртовать и быть таким… тобой, если ты не заинтересован. И нет, я не говорю, что общался с тобой, только чтобы замутить. Но шло же к этому? — последний вопрос он задает словно себе, отчаянно сомневаясь в своих ощущениях. — Я не знаю, чего я хотел, если честно… — Арсений знает. Но знает еще, что невозможно это. — Прости, я просто очень плохой человек. — Чушь. Ты как под копирку сейчас несёшь какой-то редфлажный бред, но это всё — хрень собачья. Антон смотрит с вызовом и абсолютно уверенный в своей правоте. Берет в руки кружку с чаем, отпивает и вращает рукой, мол, давай, Арсений, выкладывай. Арсений сжимает губы плотно, упрямо трясёт головой. — Ладно! Ситуация такая — я не теку. Я омега и я, нахуй, не теку. Я не болен, это нельзя вылечить, это не зависит от того, насколько сильно я хочу своего партнёра, альфа это или бета, не зависит от фазы цикла, в течку тоже почти сухой, — Арсений останавливается так же резко, как начал говорить. Облизывает губы, переводит дыхание, смотрит на Антона, который не выглядит испуганным или шокированным, даже брови не поднимает. — У меня были отношения. Даже относительно счастливые. Альфы говорили, что им нормально. И каждый был уверен, что я потеку с ним. И я не тёк. Они не всегда кончали. А для альфьей самооценки это… Слишком. Всё. Поднявшись на ноги, Антон делает только два шага — и на втором уже обнимает Арсения, нагнувшись к нему. Разрывает объятия, чтобы опуститься на колени. Руки кладёт Арсению на лицо и гладит большими пальцами по щекам. Только сейчас Арсений понимает, что плачет. — Арс. Не думаю, что могу понять, каково тебе, но мне это совсем не важно. Мне очень жаль, что тебе приходилось с этим сталкиваться, но мне, честно, похер. Главное, чтобы ты тоже этого хотел, — Антон смотрит так нежно, кивает в конце, подбадривая говорить. — Для записи: я плачу не потому, что моя жизнь такая ужасная. А потому что ты невозможный, и не уговаривай меня, умоляю, ты не представляешь, как тяжело тебе отказывать… Ты не знаешь, на что соглашаешься. И не обижайся, конечно, но это надо… Дохера смазки просто. Это дорого, и закончиться может, и вообще… Тебе это не надо, поверь мне, пожалуйста. Арсений пытается убрать руки Антона со своего лица, но тот ладони от щёк отнимает, только чтобы перехватить его ладони в свои и крепко сжать. — А меня обижает. И нет, не то, что ты считаешь меня нищебродом. Ты решил за меня, что мне не надо — и молчал, козлина такая. — Ты тоже молчал, — парирует Арсений. Руки из Антоновых не вынимает, млея потихоньку с крепкости хватки. — И я не считаю тебя нищебродом. Слово мерзкое какое… Просто это реально, деньги вникуда, буквально — в жопу. — Если так думать, то и еда — это деньги в жопу. А можно думать, — Антон правую руку Арсения подносит к губам, мягко касается губами костяшек, смотрит хитро, — что это приносит удовольствие. И даже не краснеет, когда приподнимает брови в откровенном намеке. Арсений вот смущается. — Арсень, — Антон становится серьёзнее, — я искренне. Мне не важно ничего, кроме того, чтобы я тебе нравился тоже. И не надо всё заканчивать сейчас. Дай мне возможность всё испортить — тебе же легче будет, ага? — Как-то мы неправильно отношения начинаем, если мы спорим, кто кому жизнь испортит, тебе не кажется? Антон смеется — и поднимается на ноги. Рукой растирает левое колено, морщится. — Раз уж у нас такие разговоры… Не жди от меня акробатических этюдов в сексе, у меня больные колени. И спина. Страшно? Арсений встает, подходит ближе, зажимая Антона между холодильником и собой. — Очень. У меня ещё локоть травмирован. Правый, — Арсений правую руку приподнимает, показывает тот самый локоть, а потом ладонь опускает Антону на грудь и ведёт по ткани толстовки вверх, до кольца в капюшоне, сквозь которое проходит шнур-завязка. И ещё выше, к шее и затылку. Ерошит пальцами волосы — Антон прикрывает доверчиво глаза, руками обнимая Арсению за талию и притягивая к себе вплотную. Утыкаясь носом в шею Антона, Арсений совершенно отчётливо чувствует запах бородинского хлеба: рожь и тмин с кориандром. Арсений кончиком носа ведет вверх-вниз, слышит, как Антон фыркает — совершенно, хочется верить, счастливо. Антон пахнет теплом и чем-то до боли родным. На сладковатый бородинский хлеб Арсений любит мазать масло с маминым смородиновым вареньем и сейчас, а в детстве это вообще был лучший десерт на свете. — Очень хочу тебя поцеловать, — шепчет Антон ему в макушку. Арсений поднимает голову, целует первый — смазано и в щёку. Антон обхватывает руками его лицо, смотрит в глаза, дожидаясь короткого кивка — и наклоняется, обхватывая своими губами нижнюю губу Арсения. Арс подаётся ближе, вжимаясь крепче и углубляя поцелуй. Под его языком — горячий язык Антона, который шумно дышит и пытается в поцелуй улыбаться. Несколько магнитиков, кажется, летят на пол. Но сейчас — сейчас так похуй. ** Арсений поворачивает голову, подбородком упираясь в Антонову грудь. Антон прикрыл глаза, пальцами гладит его по голове — и, реагируя на Арсовы копошения, один глаз приоткрывает. — А что ты во мне любишь? Антон смеется — Арсений чувствует, как двигается под ним его грудина. От этого плавит внутри. — Тебя. И смеешься ты очень красиво. И просто ты очень… светлый и добрый. — Мы про разных людей говорим, кажется, — Арсений бурчит и отворачивается, но больше для виду — руками он крепче обнимает Антона. — Или я вижу в тебе то, что ты сам не замечаешь. И кто вообще пускает незнакомых людей в квартиру, чтобы они голову высушили? На моем месте мог оказаться какой-нибудь кретин. — У меня черный пояс по карате. — Ага, конечно. — Ладно, у моей соседки по квартире черный пояс по карате. — Реально? — Ага. — Крутая соседка. Арсений голову поднимает, косится с подозрением. Антон приподнимается, чмокает его в щёку и падает обратно на подушку. Арс, подумав, укладывается тоже, придвигаясь вплотную. Ему нравится смотреть на Антона вот так, близко-близко, когда становятся заметны длинные, полупрозрачные ресницы. Они ждут доставку. Себе домой Арс бы не осмелился заказать, но Антон, со всей своей профессиональной экспертностью, весомо заявил, что курьерам похуй плюс похуй на содержимое, лишь бы приняли вовремя и не пришлось звонками заебывать. А ещё у него корпоративная скидка на экспресс-доставку. Дверной звонок звонит первый раз — перед подобравшимся Арсением на журнальный столик опускается коробка с пиццей. Антон смотрит внимательно на поджатые к груди колени: — Боишься? Арсений демонстративно садится по-турецки, плечи расправляет. А потом понимает, что хорохориться ему не перед кем: — Не боюсь, но нервно всё равно. Садясь рядом, Антон нарочно прижимается бедром вплотную к Арсову, гладит рукой по коленке, пока Арсений вынимает кусок пиццы и кладёт на тарелку. А потом хихикает. — Ты чего вдруг? Тоже нервное? — Подумал, что мы опять едим на твоем диване. И я обычно думаю, что хоть ебаться на крошках не будем… — А теперь, получается, будем, — Антон умолкает, прикусывает губу, трескается еще сильнее, — будем ебаться, крошка? И это должно звучать кринжово. Но Антон голос делает ниже, смотрит проникновенно, губы у него блестят — облизал после пиццы. Арс видит несколько крошек и каплю соуса на подбородке; даже это не помогает, потому что он чувствует, как напрягается. Арсений слишком долго это отрицал, и сейчас не понимает, как вообще смог продержаться три месяца. Или это Антон его жалел и просто вот так не смотрел, останавливаясь на заботе и объятиях… — Будем, но пропылесосить диван я тебя всё равно заставлю, — подъебка звучит сдавленно — Антон замечает наверняка, но деликатно не комментирует, возвращаясь к пицце. * Диван Антон реально пылесосит, хоть Арсений и говорит, что пошутил. Антон вынимает из шкафа простыню, подушки и одеяло — по хорошо различимому аромату ясно, что белье свежее. — Может, немного самонадеянно… Арс тянется и целует в щеку: — В самый раз. Там, где уверенность его иногда отталкивала и смущала, Антон этим подкупает. Непривычно быть тем, чьи действия предугадали, но к уверенности в том, что Арсений останется, добавляется Антонова уверенность в том, что сам он не отступится — и вот от этого как-то особенно хорошо. Курьера тоже встречает Антон, пока Арсений возится в душе. Он выходит, закутавшись в его голубой халат из вафельной ткани, и Антон залипает, а потом улыбается очень довольно. Перед Антоном стоит небольшая коробка, в которой привычные Арсению смазки: Jo на водной основе, регенерирующая от Пьюра и масляная Эска для массажа. Презервативы заказывать не пришлось, хотя Антон про них подумал в первую очередь. Противозачаточные Арсений пил всегда, чтобы не рисковать с применением экстренной контрацепции — он не верил, что кто-то реально будет ради детей от него прокалывать презервативы, но перестраховаться лишним не будет. В руках Антон вертит ещё и небольшой бутылёк светло-бежевого цвета. — А это что? — Съедобная. Она ванильная. Арсений краснеет. — Зря мы наверное столько набрали. Я тебе верну, если… — Арсений умолкает, потому что Антон смотрит строго, тут же, впрочем, становясь больше печальным, чем злым. — Арс. Если ты будешь переживать о том, что мне не понравится, всю дорогу, то не понравится уже тебе, — Антон поглаживает его шею: нежно, легко касается подушечками пальцев по выступающим позвонкам, поднимаясь до линии роста волос. Арсений чувствует мурашки на предплечьях. — Я очень тебя хочу. Ещё важнее — я хочу, чтобы тебе понравилось. И я очень надеюсь, что содержимое коробки нам понадобится не только сегодня, но если тебе станет не очень… Скажи, окей? Не нужно соглашаться, если ты это из благодарности или из мысли, что тебя не захочет кто-то лучше. Ответ убил, как говорится. Ладно, Арсений просто шокирован — и оскорблен: — Какой нахуй секс «из благодарности»? Я никогда так не делаю. И что за «кто-то лучше», Шастун? Не знаю никаких лучше и знать не хочу! — Арсений почти уткнулся носом Антону в подбородок, но тот продолжает смотреть напряженно. — Даю тебе самое активное из активных согласий. И я скажу, если станет не очень. Думаю, не станет, — в ответ на заигрывающие нотки и растянутую «а» Антон приподнимает уголки губ, — главное не забывай, что я тебя хочу, даже если не мокрый. Можешь думать, что я бета, если так будет спокойнее… Антон резко подается вперед, вдавливая Арсения в себя. Носом он утыкается Арсению в шею, вдыхает глубоко — и выдыхает, размыкая губы. Его руки опускаются с Арсеньевской талии на ягодицы, Антон сжимает их и притирается своими бёдрами. — Я не хочу думать, что ты бета. Я чувствую, что ты омега, и от того, как ты пахнешь, просто голову сносит. Они соприкасаются через одежду, но Арсений чувствует его возбуждение, знает, что и Антон чувствует его — Арса ведёт. Пояс халата, словно нарочно, застревает наполовину развязанным. У Антона подрагивают пальцы, пока он подцепляет ткань ногтями. Арсений стоит, разведя руки немного в стороны, и ждёт. Антон тянет за полу халата, приспуская его с каждого плеча, а потом — ещё сильнее, вниз. Арсений переступает по слегка влажной ткани, но долго смущаться собственной наготы ему не дает Антон, который оглядывает его сверху-вниз, прикрывает глаза, словно себе не веря, и смотрит снова. Арсений поворачивается спиной, виляет бедрами, пока идёт к дивану. Ложится ближе к стене, на бок, краем глаза наблюдая, как спешащий Антон стягивает с себя футболку и джинсы с боксерами, едва не валясь с ног. На диване, он, впрочем, начинает медлить. Он нежно, костяшками, дотрагивается до щеки — и прежние ассоциации с этим жестом у Арсения меркнут; теперь он будет вспоминать вот этот, полный нежности взгляд зачарованного им Антона. Проводит по шее, прослеживая пальцами линии адамовых колец, спускается к ключицам и груди. Это просто подушечки его пальцев, иногда — ладони, но у Арсения в горле пересыхает и напрягаются соски раньше, чем Антон к ним прикасается. Антон двигается ближе, и это нужно, нужно до пульсации внутри. Арсений начинает чувствовать его губы: ласковые, мягкие прикосновения к подбородку и плечам сменяются широкими прикосновениями языка. По соску Антон щёлкает пальцем, пока всасывает кожу на шее Арсения, чуть прикусывает и снова лижет. Ёрзая, Арсений пытается податься ближе — и находит себя на спине, под нависающим Антоном, который заводит его руки наверх, пока сам целует в солнечное сплетение. Долго держать так его руки Антону неудобно, поэтому он оставляет их просто поднятыми. Наклоняется, шепчет Арсению в губы: — Хочу медленно. Думаю, так тебе понравится больше. Не против? Медленные и плавные ласки не совсем в духе Арсения, но он соглашается, почти и не думая: — Нет. И давай попробуем эту твою… съедобную смазку. Антон наклоняется, и целует глубоко, ласкает язык Арсения и оглаживает нёбо. Вес и тепло Антона, то, как он притирается, не сдерживая себя, ощущаются просто охуенно. Он берет сразу два бутылька, оставляя оба на краю кровати, и возвращается к Арсению, который приподнимает брови — передумал, что ли? Сверху Антон не ложится тоже, вместо этого опускаясь вниз. Он раздвигает колени Арсения, и, уместившись между них, носом ведёт от его колена до бедра. Он дышит глубоко и стонет низко, утыкаясь носом Арсению между бёдер. Арсений этого не видит, но чувствует, как Антон его касается языком. Обводит вокруг, сжимает ягодицы крепче, раздвигая в стороны, и начинает лизать, чередуя мелкие движения прямо по центру с широкими, задевающими мошонку. Он начинает проникать языком внутрь, пока пальцами надавливает снаружи. Если что-то и выделяется, Арсений не поймёт, его это влажность или следы от языка и губ Антона, ощущающиеся жаром на коже и нарастающим возбуждением чуть выше, там, где Антон продолжает нажимать костяшками пальцев. Но Антон вдруг начинает языком проникать глубже, сильнее давить на стенки, помогая себе пальцами. И всё прекращается. Первое Арсеньевское желание — прижать кудрявую голову куда полагается, недорабатывает же! Но кудрявая голова оказывается рядом с его собственной слишком быстро. Взгляд у Антона шальной. Смущенный, он объясняет: — Я смазку понюхал, и она не столько со вкусом, сколько с запахом, походу… А мне так хотелось попробовать тебя. Арсения мажет от нежности, но следом приходит вина — что дальше Антону придётся чувствовать еще и ароматы химии. Антон эту перемену улавливает мгновенно, не дает Арсению спрятать глаз: — Во-первых, немного ты всё-таки течешь, и это на вкус как ебаная амброзия. А во-вторых, в покупных смазках нет ничего такого, потому что твой запах они всё равно не перебьют, и все, кроме съедобной, нейтральные. Главное — тебе будет охуенно. — А тебе? Антон смотрит ему на губы, но поцеловать не решается — Арсений подается вперед сам. — Мне уже охуенно. Дальше? — Блять, да, я хочу кончить, — Арсений включает жалобный голос, на что Антон реагирует ухмылкой — и тянется за смазкой. Он щёлкает бутыльком съедобной — и наливает на ладонь, не скупясь. Обхватывает член Арсения и тщательно его обмазывает, вращая рукой. Арсений чувствует себя податливой глиной, под нежными, явно умелыми руками — смешок и шутка про дрочку застревают в горле, потому что Антон обхватывает губами головку, и, помогая себе, принимает Арсения до середины. Глаз Антон не закрывает, смотрит внимательно, как Арсений облизывает губы, как приоткрывает рот в тихих стонах-выдохах. Арсений руки кладёт ему на голову, чуть надавливает, чтобы Антон сместился — и головкой утыкается в щёку, мягкую и прекрасно нестерпимо-терпимо жаркую. Губы у Антона всегда яркие, а сейчас в его слюне и смазке кажутся коралловыми. Антон качает головой, пропускает глубже: Арсений стонет громко, еле перебарывая желание толкнуться глубже, сублимирует, сжимая волосы Антона — и он стонет тоже. Антон выпускает член изо рта, только для того, чтобы начать его облизывать и посасывать снаружи. Смазка течёт ниже — Арсений чувствует её тепло на мошонке и под ней, и то, что Антон свободной рукой снова начинает гладить его ниже. Арсений тянется за вторым бутыльком. И толкает к Антону регенерирующую. Антон весело блестит глазами, проходясь языком прямо по щёлке и ещё раз вокруг, а потом отстраняется, переводя дыхание шумными вздохами. Смазка блестит у него на подбородке и даже на груди. Арсений засматривается, и Антон, заметив, проводит вымазанными в ней пальцами по своей груди. Опускает голову и смотрит из-под бровей, ухмыляясь. — Сможешь… — голос хрипит, хотя казалось, что стонет он тихо, — сможешь меня растягивать, пока я развлекаюсь с твоими сосками? Антон поднимается выше, ложится на спину: — Проще будет, если ты сверху. Не споря, Арсений встает над ним, опираясь на колени и локти. Он наклоняется и лижет на пробу: сладкая, приторная даже. Всё ванильное ему обычно не очень, слишком плотно ассоциируется с собственными недостатками, но Антон судорожно выдыхает… И Арсений обхватывает сосок губами, начиная посасывать. Антон кладет было руки на ягодицы, но почти тут же одну возвращает Арсению на голову, чешет меж прядок и постанывает, откровенно кайфуя. Арсений не возражает — он опускается на Антона, потираясь теперь об его живот, щёлкает пальцем по второму соску, лижет по груди, обводит ареол по кругу, вбирает в рот левый сосок… Антон подаётся бедрами выше, задевая горячую и влажную внутреннюю поверхность Арсеньевских бёдер. Понимая, к чему идёт, Арсений отрывается от груди Антона, обхватывает пальцами его подбородок и шепчет сбивчиво: — Мы оба… Кончим сейчас. Не хочу так. Хочу с тобой. Внутри. Двигаться Антон перестает, но видно, что держаться ему сложно. Он ничего не говорит, только кивает и переворачивает Арсения на спину. Арсений расслабляется, готовясь принять пальцы. Антон, умудряясь ещё осторожничать, вводит хорошо смазанный первый. Чуть сгибает на пробу, старается ввести глубже. Арсений кивает, и Антон вводит второй. Раздвигает, сгибает, поднимает и задевает внутри именно там, где хочется сильнее всего. Согласие на третий палец Антон получает в форме коротких, громких стонов Арсения, который бёдрами подаётся ближе. Антон добавляет ещё смазки, и ещё. Арсению кажется, что он уже ощущает буквально, как она вытекает обратно. — Шаст, Шаст, нормально. Кивок. Глаза — мутные от желания, губы — покраснели совсем. Арсению хочется его поцеловать: он так старается, что на простыне наверняка полно пятен от смазки. Ноги Арсения согнуты в коленях. Антон подхватывает их, поднимает — Арсений обнимает его ногами за талию. Толкается Антон медленно, дает привыкнуть, тормозя снова и снова. Арсений прислушивается к своим ощущениям: член Антона крупный, но дискомфорта не возникает, только жар, и странное ощущение того, что в нём настолько влажно — Антон толкается, и это буквально сопровождается всплеском. Глаза у Антона зажмуренные, но двигаться резко сейчас он не боится — и Арсению это нравится. Закидывать на Антона руки не хочется, и Арсений, чувствуя себя бессердечным, легко давит ему на грудь. — Сядь, я — сверху. Антон выполняет безропотно. Арсений опускается сверху, задерживаясь лишь в самом начале. Член Антона влажный, приятно-скользкий, а сам Арсений растянут настолько, что сможет принять и узел. От смены позиции Арсений в восторге, потому что Антон обнимает его за талию и насаживает на себя, а сам он может руками зарываться Антону в волосы. Антона много внутри, но его крепкая хватка на спине и поцелуи в шею сводят с ума не меньше. Антон опускает руку ему на член — Арсений насаживается до конца и сжимается. Выдыхает Антон между плечом и шеей Арсения, который продолжает двигаться, пытаясь подстроиться под темп, с которым Антон ему дрочит. Колени начинают ныть, но Арсений этого почти и не чувствует — он весь сосредоточен на том, как близко они оба. Антон начинает подрыкивать, когда Арсений сжимается через раз — ему хочется сесть полностью и почувствовать, как Антон кончит внутри. Он наклоняется, поднимает голову Антона чуть вверх — и целует, удерживая пальцами Антона за затылок и не позволяя отстраниться. Отстраняется первым, шепчет, глядя в глаза: — В меня. Трогательный до невозможного, Антон готовится возражать, но Арсений наклоняется ниже, кусает его мочку уха — почти соскальзывая в моменте с члена, — всасывает её и заверяет: — Влезет. Еле выдерживающий, Антон кусает его в плечо, и, стиснув руками, возвращает себе на член, насаживая резким движением. Арсений сдавленно стонет от того, как долгожданно и нужно это оказалось — силится приподняться, но Антон, опуская руки ему на поясницу, не позволяет. Он чуть наклоняет Арсения, начиная ритмично и коротко двигаться внутри, растягивая Арсения и под узел тоже. Арсений не понимает, стонет ли вслух или только в своей голове — он прикрывает глаза и падает лбом на плечо Антона, который продолжает крепко обнимать его за талию, пока ласково перебирает волосы на затылке. Арс кончает где-то между непрекращающейся почти стимуляцией внутри и тем, когда Антон кончает в него. Внутри горячо — Антон не двигается больше, но узел продолжает расширяться, фиксируя их обоих. Арсений на пробу шевелится сам — его бедра пробивает дрожь от того, как точно узел давит на простату. — Арс… У Антона голос сиплый, но в нём слышится улыбка, когда Арсений поворачивает голову на бок, продолжая щекой прижиматься к его обнаженному плечу. А носом… Носом Арс уже вжимается Антону в шею. — Больно? — Нет. Приятно, — Антон стонет, потому что Арсений начинает двигаться снова — его хватает всего на несколько фрикций, потому что Антон подключается тоже. У него целая одна свободная рука — оказывается, это очень много, потому что Антон успевает сжать ему каждый сосок, правый даже покрутить, а потом накрывает рукой член, жестко и сильно по нему проводя. В этот раз оргазм почти сухой, а удовольствие — на грани крышесносного и болезненного. Арсений чувствует, как дрожат живот и бёдра, и немного жжёт глаза. Сперма от первого раза всё ещё на их с Антоном животах, подсыхает и стягивает. Антон, тоже обращающий внимание, сетует: — Зря салфетки под подушку не положил… — А они обычно там живут? — Арс выгибает бровь. — Да. У меня высокое либидо, — пытается говорить прямо, но всё равно стесняется, чуть прикусывает губу. — Охуенно, — Арсений возвращает голову на плечо Антона, полностью на нём распластываясь. — Ты зря переживал. Я в восторге. Могу сказать, что это лучший секс в моей жизни — и не совру. — А я тогда скажу, что ты — лучший в моей жизни. И тоже не совру. Арсению снова приходится выпрямиться, но он ни капельки не жалеет, потому что Антон на него смотрит, и наклоняется ниже, чтобы выдохнуть в губы: — И мне не нужно, чтобы ты подо мной тёк. Я вижу, как ты на меня смотришь, я слышу, как ты подо мной стонешь, я чувствую, как ты ко мне тянешься и прижимаешься. Я знаю, что ты меня хочешь. Я люблю, какой ты со мной. Самый любимый. Арсений целует в ответ. Узел внутри начинает спадать, но он уже знает: с Антона он теперь просто так не слезет, придётся долго-долго уговаривать и нежить. Ему такое очень нравится. Но ещё сильнее, больше, чем просто «нравится», он чувствует к Антону. Любит, конечно, любит. Просто скажет чуть позже — они никуда не спешат.