Условности шоубизнеса

В гримерке было тесновато.  Комната была небольшой: с неровно выкрашенными стенами в нейтрально-зелёный цвет (чем-то напоминающий Леве больничные стены), красным диваном, сделанным под кожу, которая местами уже облезала, и продолговатым столом с зеркалом, у которого Бортник вертелся уже минут пятнадцать. Стул отсутствовал. Его унесли ещё полчаса назад, когда, раскачиваясь на нём, Лева сломал ножку и больно упал на пол. Замены так и не принесли, несмотря на обещания. Возможно, от греха подальше, чтобы предотвратить порчу остальной мебели. Сегодня Леву ждало интервью на радио.  Ответить на пару вопросов, спеть пару песен — ничего сверхестественного. Всего полчаса эфира и спи-отдыхай. Даже сама подготовка занимала у них дольше. Но интервью всегда давались Леве тяжело и заставляли нервничать каждый раз как в первый. Он плохо спал, не ел, порой даже забывал пить, до момента пока в горле не пересохнет. Заламывал пальцы, вертелся и не мог найти себе места. Хотелось то дергаться, то столбом замереть, иногда даже поднималась температура.  Лева отправляет себе в рот пару стимуляторов, чтобы немного заглушить мысли. С утра он специально надел новую чистую футболку и брюки, даже кроссовки протер лишний раз. Щедро напшикался дезодорантом, а затем вылил на себя еще литр духов, чтобы наверняка.  Помыл голову аж два раза, но местные стилисты лили лак так, что она все равно казалась грязной. Когда Леве сделали прическу и отпустили дожидаться эфира, он в момент растрепал все, над чем сорок минут работали две девчонки. Зря старались получается. Столик в гримерке был на уровне груди. Сидеть было удобно, а вот стоять — не очень. После очень пристального рассматривания своего отражения в зеркале, естественно начало казаться, что прыщей на лице было хоть отбавляй (из-за чего Лева часто комплексовал, ведь ему уже перевалило за тридцатник), выдавить их всех захотелось именно в эту секунду. Он склонился над зеркалом, почти вплотную к стеклу, опираясь локтями на стол и прогибаясь в пояснице. Сомнительное удобство конечно. — Готовность 10 минут! — стучит в дверь какой-то ассистент и сразу же спешит удалиться. Лева даже не обращает внимание, будучи слишком занятым собственным лицом. Весь слой пудры и тонального крема, также так и прическа до них — теперь напрочь испорчены. Занятие много мысли не требовало, но тем не менее, полностью себе подчиняло, заглушая тревогу, пусть мнимо и всего на пару минут. Пока не очнешься и не осознаешь, что натворил. По щекам уже текла кровь от особо настойчивого давления ногтями, и попыток расковырять неподатливые прыщи. Но боли он не чувствовал. Наверное подействовали таблетки. Локти стало жечь и раздраженная нежная кожа начала неприятно зудеть. Ноги немного затекли.  В гримерку вошли без стука. Дернувшись от неожиданность и резко убрав руки от лица, Лева поднял взгляд, встречаясь с чужим в отражение. По телу пробежали мурашки. Дверь снова хлопнула, а затем раздалось несколько поворотов защелки.  Он делал так только тогда, когда хотел поговорить с глазу на глаз. Когда не хотел, чтобы кто-то отвлекал, чтобы мешал… — Александр Николаевич…. — протягивает Лева, нарочито сильнее прогибаясь в пояснице. Так, чтобы и без того узкие джинсы обтянули задницу ещё больше. — Ты ведь помнишь про идею с оркестром? — начал тот как-то издалека, продолжая стоять у двери. Лева промычал в знак согласия, но слушал вполуха. От него все еще держат дистанцию, что не может не разочаровывать. — Я созвонился с лейблом, — снова медленная подводка, — Им понравилось, говорят потенциально. Займемся этим на следующей неделе. Лева снова мычит, стряхивая со лба упавшую челку.  Даже тогда, когда это предложение прозвучало впервые — вопросом оно не являлось.  Являлось фактом, перед которым Леву ставили, а не считались с его мнением. Всего лишь очередное продюсерское решение и представление о том, как было лучше.  Ему диктовали — и Лева следовал. Потому что как делать иначе он никогда не знал.  Познакомились они когда Лева только переехал в Москву. Пересеклись в студии звукозаписи, где Лева неловко мяукал свои песни, а Шура пришел поддержать одного из своих подопечных. Лева до сих пор считает это своей самой огромной жизненной удачей — что тогда в нем разглядели потенциал. Да и не просто какой-то там, а чуть ли не с порога пообещали сделать знаменитым на всю Россию. Бортник конечно был не настолько дурачком, чтобы верить, но было приятно. Но Шура свое общение сдерживал, притащив контакт на следующей же неделе, официально становясь Левиным продюсером. Но, на самом деле, Бортник тогда мало понимал, что это действительно значило. Шура таскался за ним везде. В студию, на радио, на концерты, и даже домой на квартиру. В какой-то момент так сосредоточившись на Леве, что распустил остальных своих артистов (продал контракты другим знакомым продюсерам).  Леве это, опять же, льстило. Приятно было осознавать, что кто-то готов таскаться с ним и помогать так отчаянно. Но пугало то, что он совсем не понимал Шуриных мотиваций это делать. Все списывал на то, что тот просто видел в Леве огромный потенциал (хотя куда ему было до великого артиста?). Шура медленно подошел, но всё ещё держал дистанцию, не прерывая зрительного контакта: — Ты не рад? — В лице не изменился. — Рад, — кусает щеку Бортник. По правде ему было все равно. Тема сразу же переводится, но Лева знает, что они вернутся к этому позже. Шура просто дает ему очередную поблажку. — Решил какие песни будешь петь? — спокойно интересуется продюсер. Он переводит глаза на часы на стене. 7 минут до выхода. — Волков и Полковника, — пожимает плечами Лева, ерзая на месте от невозможности стоять спокойно. Ну почему он не действует? Леву даже немного ранит мысль о том, что сюда пришли просто, чтобы обсуждать технические вопросы. — Нет, — отвечают твердо, и Леве на бедро наконец опускается чужая рука, медленно поглаживая, — Без Полковника. Пой Варвару. Лева покорно кивает, ожидая дальнейших действий.  Все будет так — как он скажет. Все всегда — как он скажет. Они все еще смотрят на друг друга через зеркало, так и не решаясь повернуться. Во рту становится жутко сухо…  — Что я говорил на счет лица и волос? — Рука начинает ползти ниже. Лева шумно выдыхает и ноги подкашиваются. — Простите, Александр Николаевич… — Но на самом деле, ему ничуть не жаль. — Тебя совсем нельзя оставлять одного, Левчик, — ругается мужчина, но в его голосе совсем нет стали или укора. Наоборот, выходит низко и мурчаще. Бархат голоса оседает у Левы теплом внизу живота, — Может мне еще и на интервью с тобой сидеть? По правде, Лева бы был только за. Возможно, так он хотя бы меньше выставлял себя идиотом. Шура был старше его на десять лет. Умнее, харизматичнее, и наверное в разы талантливее. Говорить и рекламировать Левину музыку он всегда мог лучше чем сам Лева. Левину задницу сжимают еще раз, а потом отходят, опускаясь на красный диван. Бортник разочарованно вздыхает, расправляясь в полный рост: — Шураа… — выходит что-то похожее на жалобное мурчание. Запрещенный прием. И он срабатывает. — Иди сюда, — приглашает его Шурик, пошире расставляя ноги и хлопая себя по коленке, — Быстрее, иначе опоздаешь. У них осталось 5 минут. Дважды говорить не нужно, ведь в следующую секунду, Лева оказывается на чужом бедре. Неожиданно, но его разворачивают спиной, грудью прижимаясь к лопаткам. Шурино дыхание греет затылок. Все это между ними началось внезапно.  Очень быстро после знакомства, Лева осознал, что кроме Шуры, у него никого не было.  Ни друзей, ни родственников в Москве. Один лишь Шура, который таскался с ним изо дня в день, гладил по голове, хватил песни, и уверял, что у него все под контролем. Шуре не просто хотелось довериться — Шуре хотелось отдаться полностью, раствориться в нем. С ним было безопасно. Хорошо.  Шура верил в него так, как не верил он сам. Шура был строгим, и тем не менее — терпел все Левины выходки, истерики, пьянства и наркотики.  Бывал и нежным, всегда знал как поддержать. И спустя пять месяцев после знакомства, Леве просто захотелось его отблагодарить.  И он отблагодарил. Так, как мог, и как умел. С тех пор благодарности не заканчивались и в Левину сторону (пусть часто казалось, что он этого не заслужил). — Ждал, когда я зайду? — Левая рука оказывается у Левы под футболкой, ненадолго оставаясь на животе, — Не переживай, теперь я здесь. В теплой гримерке становится жарко. А у Левы во рту так отвратительно сухо. Рука забирается выше, слегка задевая сосок ногтями. Бортник тихо хрипит, откидывает голову назад, опираясь на чужое плечо: — Быстрее… — просит он, продолжая ерзать на чужой ноге. Щеки начинают гореть. — Без тебя не начнут, — смеются ему в шею, целуя пульсирующую венку. Лева помогает расстегнуть свой ремень; одной рукой это делать неудобно. Чужие грубые пальцы сразу же проникают в белье. Он шипит через стиснутые зубы, стараясь быть тише. Сердце начинает сильно стучать о грудную клетку, и все дыхание напрочь сбивается. На пару секунд он даже не уверен, что дышит. Движения Шуриной руки резкие и быстрые. Кулак он сжимает сильнее обычного, что в какой-то степени даже больно. Голова начинает идти кругом и Лева выгибается на встречу.  — Левушка… — тихо зовут его, снова целуя. Так нежно на контрасте с тем, что внизу вытворяют руки, — Хороший мой… Шура часто его называет так, и от чего-то это режет без ножа.  «Мой…» Лева и вправду, был его. Целиком и полностью. По контракту, и фигурально. Но Шура никогда не был Левиным. И никогда не будет.  То, что у Шуры есть семья, он узнал лишь через год.

— А где Александр Николаевич? — спросил Лева, толкая дверь в студию записи.

Неизвестный ему лысый мужчина скривился в вежливой улыбке. Получилось ужасно.

— Уехал с семьей отдыхать на две недели. Я вместо него. Вам разве не передали?

У Левы все вдруг упало вниз.

— С с..семьей? — споткнулся о слова он.

Мужчина отмахнулся:

— Детей к бабушке, с женой куда-то заграницу.

А дальше все было как в тумане. Единственное, что Лева помнил — что не просыхал неделю после. А по возвращению Шуры, так и не решился заговорить с ним на эту тему. Сам он тоже ее никогда не поднимал. 

Лева утыкается носом в чужую щеку, мажет какими-то косыми поцелуями в челюсть и сильно зажмуривается. Его рука сама находит Шурину на своей груди, сжимая ее через ткань футболки. Им осталось совсем немного времени, и в гримерку скоро начнут стучать работники радио. Несмотря на это, Шура замедляется, переходя на более нежный ритм. И Лева вдруг не может сдержать стон. — Тишее… — шепчут ему, доводя до предела, — Услышат же, — смеется Шура. Хочется просто прижаться ближе. Еще пару настойчивых движений, и Леву начинает бить крупная дрожь. Шура обхватывает его сильнее. В дверь стучат. — Скоро эфир, — сообщает голос того же ассистента. Лева дрожит, и тяжело дышит: — Сейчас… — пытается ответить, сохраняя все свое самообладание, но получается рвано. Будто Лева в бреду или горячке. Чуть съезжает, прислонясь лбом к чужому виску. Трепещущие ресницы щекочут кожу. — Шура..! — выдыхает он, теряясь в волне чувств.  Рука, которая была у него на груди, вдруг оказывается на губах, зажимая рот. Это не помогает. Стон все равно выходит громкий и Лева снова сильно жмурится, подаваясь назад. Краснеть перед ассистентом он будет уже позже. Сейчас не до этого. — Поцелуй меня, — просит Шура. Руку он отпускает, и Лева, все ещё подрагивающий, тянется к нему, прижимаясь губами в губы.  Они все потрескались от холода и постоянного курения. Вероятно шершавые, как наждачка, но Шура выглядит довольным. Гладит его по волосам, рассыпаясь в комплиментах. В дверь снова стучат. — Тебе пора, — ухмыляется Шурик, ставя Леву на ноги, — Удачи. И хлопает по заднице.