Тот человек — не то время

— Назови мне хоть одну причину, по которой я должен завтра, в свой законный выходной, прийти на выставку! — едва дослушав просьбу друга, буркает Модди, параллельно борясь с зевотой. — Ну пожалуйста! — умоляюще тянет Обси. — Кураторша пятнадцать человек требует, а у меня еле-еле девять человек набралось. Это даже бесплатно! — Ох, Господи, — стонет Модди. — Ладно, записывай меня, но в следующий раз кто-то другой пусть шагает! — Я у тебя в долгу, друг! — тут же сияет он и бросает трубку. Модди пялится в потолок ещё пару минут и в итоге поднимается, чтобы первым делом заварить себе кофе. Пары сегодня радуют сравнительно небольшим количеством — всего три часа мучений, и долгожданные выходные можно считать начавшимися. Доделывая домашку на семинар и параллельно пытаясь прослушать все голосовые Жирафа с нытьём по поводу очередной ссоры с Нео, Модди проводит всё утро, в итоге опаздывая и оказываясь вынужденным догонять трамвай. Он садится, утомлённо выдыхает — и, посмотрев в окно, видит странного, озирающегося по сторонам паренька. Тот из-под полей шляпы ловит его взгляд, и Модди автоматически поворачивается, чтобы продлить контакт, но трамвай почти тут же сворачивает, лишая возможности взаимодействия. «Турист, наверное», — заключает Модди и делает громкость в наушниках побольше, будто это поможет выбросить лишние мысли из головы. День обещает быть по традиции скучным. В аудиторию он залетает после пятнадцати минут с начала пары, скомкано извиняется и падает на первое свободное место, тут же пытаясь врубиться в то, что не успел услышать. За семинаром следует перерыв — он сталкивается у автомата с кофе с Альцестом и обсуждает пару последних студенческих новостей, а также в который раз договаривается, что нужно обязательно встретиться нормально, а не так, на пять минут по случаю. Затем внимание отнимает практика, бубнёж недовольного препода и попытки всей группой найти ответы на тест, так и не увенчавшиеся успехом, потом — долгое ожидание автобуса из-за перерыва трамвая, нехватка мест и надоедливый ребёнок, почти всю дорогу так тоскливо выпрашивающий у матери игрушку, что к концу поездки Модди и сам был готов ему её купить, лишь бы только тот заткнулся. Выход из автобуса воспринимается награждением за страдания, и он решает удлинить путь через парк. День быть скучным перестаёт, когда, ступив на знакомую аллею, Модди опять видит того самого парня в старомодной шляпе. Он спотыкается, снова встречаясь с ним взглядами, и не выдерживает, подходит, подбирая слова, только незнакомец успевает быстрее: — Добрый день, — протягивает он узкую ладонь, не выражая ни единым своим действием хоть капли удивления. — Добрый, — жмёт её Модди, случайно — почти — задерживается пальцами у запястья. Представляется: — Меня Модди зовут. — Приятно познакомиться, — расплывается в искренней, ребячливой улыбке его неожиданный собеседник. — Зовите меня Пугод. И, если можно, то лучше на «ты», — просит застенчиво он. — Конечно, — поспешно соглашается Модди. — Турист? — Можно и так сказать, — улыбается он, и говор у него чуточку неправильный, но понять, что именно не так, не удаётся. А ещё понять не удаётся, зачем и для чего Модди к нему подошёл — словно он просто не мог поступить иначе, словно янтарно-золотистые глаза его примагнитили и волю себе подчинили. Они так и стоят, друг друга разглядывая, взаимно не понимая, почему друг другом так заинтересовались — а ответный интерес Пугода физически чувствуется тяжёлым, изучающим взглядом на коже. Модди рвано выдыхает скопившийся в лёгких воздух, кашляет, подбирая слова, но новый знакомый его опережает: — Попозируешь мне? — робко улыбается он, будто предлагает что-то неприличное. — Я? — отчего-то теряется Модди, но тут же поспешно соглашается: — Да, конечно, всё, что угодно. Пугод смеётся, приглашающе кивает в сторону беседки. — Прямо тут? — послушно шагая за ним, удивляется Модди. — А что, смущаешься? — разулыбался Пугод. — Я же не картину в стиле ню собираюсь писать. — Не замёрзнешь? — щурится он, красноречиво оглядывая распахнутое пальто и отсутствие шарфа. — Меня согреет вдохновение, — убедительно парирует его новый знакомый, усаживаясь напротив него. Достаёт откуда-то записную книжку с пожелтевшими страницами, грифель и осматривает его таким очарованным взглядом, что Модди теряется и пользуется возможностью беззастенчиво на него пялиться в ответ. Пугод симпатичный: у него острый профиль, придающий сходство с какой-то гордой птицей, чуть рыжеватые волосы, которые похожи на опавшие листья ясеня и янтарные глаза, в которых застревают косые лучики солнца. Жаль, что в комплиментах Модди не силён, поэтому просто произносит смущённо: — Ты очень красивый. Пугод на это заявление чуточку краснеет: алые мазки румянца окрашивают скулы. — Спасибо, — всё-таки благодарит он, прочерчивая первую линию экономным, профессиональным движением. — Ты тоже. И я говорю так не в ответ, а потому что ты, ну, правда красивый, — поспешно добавляет он, вызывая своим пояснением улыбку. — Хорошо, — не зная, как отреагировать на подобное, смеётся Модди. Он старается не шевелиться — о работе художника он знает постольку-постольку, поэтому боится помешать или что-то испортить, вызывать огорчение на чужом лице. Пугод невзначай касается его ноги под столом беседки и заводит пространный разговор о погоде, профессии и отношении к жизни. Он говорит больше, чем слушает, и оказывается подкован в вопросах истории, но Модди не возражает: ему нравится смотреть, как новый знакомый что-то увлечённо рассказывает, не забывая о наброске. В его взгляде временами мелькает что-то такое глубокое, чистое, искреннее, что Модди спотыкается в словах и забывает, о чём он вообще говорил. Они сидят так пару часов, наверное, пока Модди не роняет: — Может, за кофе сходим? Я угощаю! Пугод хлопает глазами, обдумывая предложение, и в итоге кивает, захлопывая и пряча рисунок. — А мне показать? — шутливо возмущается Модди. — Потом увидишь, — то ли хитро, то ли грустно усмехается Пугод и подстраивается под его шаг. Модди задерживает дыхание и осторожно, словно может его спугнуть, берёт за руку, внутренне обмирая от собственной наглости и смелости. Пугод сжимает его ладонь в ответ даже крепче, чем он сам, и на секунду кажется, что он сейчас заплачет, но наваждение быстро проходит. — Какой кофе будешь? — спрашивает Модди, пропуская его в крохотную кофейню, пропахшую ароматными зёрнами и выпечкой. По сравнению с улицей тут гораздо теплее и светлее — небо заволокло сонными, вялыми тучами. — Доверюсь твоему вкусу, — улыбается он и вертит головой, всё вокруг разглядывая. Слово «доверюсь» греет сердце, пожалуй, даже сильнее, чем вручённый через десять минут стаканчик. — Ну как? — осторожно уточняет Модди, следя за выражением лица Пугода. Тот удовлетворённо выдыхает, кивает с улыбкой. — Я в твоём вкусе не ошибся, — хихикает он. Они неспешно кофейню покидают, прогулочным шагом идут назад в парк, и разговор течёт весенним переливающимся ручейком, всё время сворачивая на новые и новые темы. Модди отходит на пару минут, чтобы выбросить стаканчики, и вдруг ловит себя на мысли, что Пугод пропадёт, испарится, если его рядом не будет. Это, конечно, ерунда, не стоящая внимания, но он ускоряется, чтобы вернуться поскорее, и облегчённо выдыхает, видя ожидающего его Пугода. Тот улыбается и, подождав, когда Модди подойдёт поближе, вручает ему конверт с вычурными золотистыми вензелями, и пахнет он стариной и аристократией. — Что это? — не понимает Модди. — Открой, когда поймёшь, что время пришло, — просит Пугод. Модди хватает его за руку, сплетает пальцы — тот не возражает, только крепче в его ладонь вцепляется. — И… как я это пойму? — всё-таки спрашивает он, свободной рукой пряча конверт в сумку. — Поймёшь, — упрямо, ничего не поясняя, повторяет Пугод. — Прошу тебя, не задавай вопросов, — умоляюще тянет он, и Модди кивает, не решаясь возразить. Они стоят молча, за руки держась, и смотрят друг на друга, тонут в глазах напротив и не имеют ни малейшего желания это всё прекращать. — Поцелуй меня, — так тихо просит Пугод, что Модди сначала думает, что ему послышалось, привиделось желаемое. Только Пугод продолжает смотреть выжидательно, умоляюще, и он рискует: осторожно руку на его щеке располагает и к себе притягивает, заставляя немного наклониться, а потом закрывает глаза и касается холодных, мягких губ, тут же ошпаривающих контрастом с его собственными, тёплыми и обветренными. Ответное движение робкое, несмелое, но ощутимое, и в груди маленьким котёнком поселяется нежность, начиная мурчать, когда они одновременно делают шаг навстречу, потому что хочется быть ближе, чем к кому-либо, потому что хочется чувствовать биение чужого-родного сердца и знать наверняка, что своё собственное ему в ритм стучит. Модди начинает задыхаться, когда Пугод ему на шею почти бросается, прижимается к нему, словно нуждается больше всего на свете; и задыхается он не от недостатка воздуха, а от того, сколько всего чувствует, какими эмоциями сейчас живёт, и, кажется, что отпустить Пугода, перестать вжимать его в себя равноценно гибели. — Мне пора, — впихивает горькую фразу между поцелуями Пугод, но не отлипает, продолжает стоят рядом, обнимать крепко, до хруста ребёр. — Оставь мне номер телефона, — Модди бормочет это, пока мажет губами по его скулам, носу, пока ладонями его лицо обхватывает и смотрит-смотрит-смотрит, стараясь всего Пугода в себя вобрать. — У меня нет, — огорчённо отвечает Пугод, с усилием от Модди отстраняясь и закрывая глаза. Опережает: — Социальных сетей тоже. Но мы ещё встретимся, Модди, обязательно встретимся! — Буду ждать, — проводит он напоследок ладонью по его щеке. Пугод спохватывается, стягивает с пальца перстень с каким-то жёлтым камушком, впихивает в руку. — Это чтобы не забывал, — бодро подмигивает он и коротко целует Модди ещё раз, шепчет: — Закрой глаза. Модди слушается, хотя больше всего на свете хочет схватить его в охапку и никуда не отпускать. То, что он ушёл, чувствуется отчётливо, словно только после его пропажи начинает дуть прохладный осенний ветер, заставляющий потеплее в пальто укутаться. Он открывает глаза — и не видит вокруг ни души. С чувством неполноценности разворачивается и уходит к себе, по дороге покупая баночку пива — лучшее снотворное и собеседник для тяжких дум. Наутро он еле вспоминает, что обещал старосте побывать на выставке, и сломя голову начинает на неё собираться, костеря себя за то, что не подумал об этом накануне. И ведь на выставку не заявишься в джинсах или растянутой футболке, надо выглядеть более-менее опрятно. Он успевает тютелька-в-тютельку, кивает обрадованному его появлением Обсидиану и следует за толпой. Фанатом искусства Модди никогда не был, пусть и пытался, отчего со скукой осматривает полотна пейзажей и портреты толстых женщин. — А это — гордость нашей коллекции, картина неизвестного художника, — доносится до Модди, и он оборачивается, чтобы посмотреть на эту «гордость». И видит там себя. Улыбающегося, смотрящего нежно-нежно прямо на художника — и, соответственно, на зрителя. Смутная догадка проносится, когда на пальце он видит перстень — точно такой же красуется сейчас на нём, подаренный вчера Пугодом. — Полотно, по нашим анализам, датируется примерно концом девятнадцатого века… — продолжает экскурсовод, когда на него оборачиваются одногруппники. — Чувак, это же прямо твоя копия, — восхищается Хайди, и они начинают обсуждать это странное совпадение, почти не обращая внимания на ушедшего в себя и свои догадки Модди. Он еле дожидается конца экскурсии и спешит домой на всех парах, чтобы первым делом, даже не успев раздеться, раскрыть конверт — аккуратно, чтобы не повредить, и оттуда прямо в руки планирует короткая записка на пожелтевшей бумаге, в которую он тут же жадно вчитывается. «Здравствуй, Модди! Раз ты это читаешь, то уже наверняка всё понял. Или, как минимум, начал догадываться о правде. Так вышло, что мы с тобой действительно из разных времён, но не переживай, мы с тобой ещё встретимся! Только в следующий раз я этого всего знать не буду, в отличие от тебя. Звучит запутанно, знаю, но ты всё поймёшь, когда придёт время. Просто запомни эту дату: 25 мая 1893 года. Я знаю, ты запомнишь и никогда не забудешь, но сказать я её обязан, понимаешь? Наверное, сейчас не понимаешь — но позже поймёшь. Прости, что говорю загадками, но так нужно. Иначе не выйдет. Надеюсь, ты оценил свой портрет. Знал бы ты, как часто я на него смотрел и представлял, что мы снова встретимся, что я снова могу тебя хотя бы за руку подержать! Я люблю тебя, Модди. Я не скажу этого в следующую встречу, но знай, что я тебя люблю.

Навеки твой,

Пугод»

Листочек в руках дрожит, а Модди отчего-то задыхается, и в горле замирает ком, мешающий не только говорить — думать и реальность ощущать. — Я тоже тебя люблю, — в тишину говорит он, зная, что до адресата его признание не дойдёт, и целует жёлтый камень перстня. И проходят годы: Модди взрослеет, мудреет, но письмо так до конца и не понимает, пусть и зачитывает его до дыр. Он работает усердно, открывает собственную фирму и к сорока годам зарабатывает наконец-то сумму, позволяющую выкупить картину Пугода — художник неизвестен для всех, но только не для Модди. Ему кажется, что полотно живое, что оно дышит и о чём-то говорит, вот только язык этот ему никак не разобрать и слов не различить, сколько ни старайся. И проходят годы: Модди всё ещё ничего не понимает — до самой смерти не понимает, а гибель притаилась в автомобильной аварии, и он даже осознать ничего не успел, как очнулся в морге, накрытый прохладной тканью и с биркой на ноге. Он вскакивает, опрокидывает случайно какой-то лоток с инструментами, озирается по сторонам. — Давно не виделись, — насмешливо раздаётся обезличенный, бесполый голос. К нему выходит человекоподобное существо, и Модди вдруг всё понимает и всё вспоминает — каждый раз, когда он умирал, и каждое своё решение после этого. Не то, чтобы его просьбы отличались разнообразием, конечно. — Для кого как, — философски произносит он. — Дай угадаю твоё последнее желание, — склоняет голову вбок божественный судья. Его (её?) лица за капюшоном не видно, но Модди готов поклясться, что губы, если они есть, растянуты в ухмылке. — Двадцать пятое мая? — Всё верно, — Модди подходит поближе. — Тысяча восемьсот девяносто третий год, вдруг вы запамятовали. — Ты же понимаешь, что каждый твой визит туда продолжает цикл? Если хотя бы один из вас его прервёт, ваши души освободятся и сменят орбиту. — Если кто-то его и прервёт, то точно не я, — отзывается Модди, вытягивая ладонь в смиренном ожидании. — И за что мне это наказание! — бормочет сущность и берёт его за руку, чтобы тут же ухнуть во временную воронку. Модди узнаёт его с первых секунд, и больших усилий стоит сдержаться и шагать медленно, неспешно, как полагается джентльмену в девятнадцатом веке. Взгляд оказывается пойман почти мгновенно, и Пугод отвлекается от беседы с какой-то пышно разряженной дамой, во все глаза за ним, приближающимся, наблюдая. — Добрый день, — без предисловий, потому что времени и так мало, церемонно произносит Модди, протягивая руку в шёлковой перчатке. — Добрый, — завороженным эхом отзывается Пугод. Их ладони остаются сомкнуты на неприличное для девятнадцатого века количество времени, пока они оба не отмирают, отводя смущённо взгляды. Стараясь не тараторить и придать надменной медлительности голосу, он говорит: — Полагаю, это прозвучит слишком нагло и фамильярно, заранее прошу меня простить, но… Быть может, вы согласитесь, чтобы я написал с Вас портрет? — Почту за честь, — расплывается в улыбке Модди и для надёжности повторяет, стараясь невыносимую нежность из голоса прогнать: — Почту за честь.